Пролог

Бог сидит в камере, прикованный к стене, и начинает сомневаться, что хочет и дальше быть богом. Не велика беда – скоро он распрощается с жизнью, а заодно и с божественностью. Полного дня не успеет пройти, как бог предстанет перед судом, и не стоит ему рассчитывать на приговор иной, чем смертный. Пусть сколь угодно разнятся подходы к мирозданию, ни в одном из них не принято устраивать Судный день без всякого на то предупреждения. Это, можно сказать, дурной тон. Обитатели погибшего мира были бы рады узнать, что бог понесет наказание. Правда, чтобы радость их успелась, стоило сообщить им о судьбе бога заранее – хотя бы за пару минут до того, как земля под ногами разошлась по швам. Имя богу Флетчер. Он молод, даже очень, пусть совсем таким не выглядит. Виной тому черты лица – суровые, словно выдолбленные не самым искусным мастером из куска гранита. И все же на лице Флетчера отпечатались события не тысячелетий, но года и пары месяцев – таков срок жизни, отраженный в его личном деле. Едва ли Флетчер страдает от мук совести. Потому что в первую очередь страдает он от изнеможения. А ведь прежде сон ему не требовался – этой привилегии, поистине божественной, он лишен каких-то лишь два дня. То и дело глаза слипаются, и тогда Флетчеру мерещится всякое: вот кто-то стоит у него за плечом – там, где только что была стена; вот слышится плеск воды в другом углу, словно вода эта вознамерилась затопить камеру. Флетчер вздрагивает: образы исчезают, и он обещает себе, что больше не уснет. А еще Флетчер страдает от боли в запястьях. На каждом – по искрящейся ленте, этакой прирученной молнии. Они издают свербящий треск и обжигают кожу всякий раз, когда Флетчер неосторожно шевельнется. Пот проступает на лбу, стекает по лицу, и вот уже липнут к щекам длинные спутанные волосы. Именно это с ним и делают. Пытаются свести с ума, чтобы не сумел сочинить себе оправдания, когда его выведут отсюда, не сумел выкрутиться. Чтобы мог думать только о боли. Хотя кого он обманывает. Будь он тысячу раз в здравом рассудке, даже тогда не сумел бы повлиять на исход дела. Пусть приговор ещё не прозвучал, Флетчер уже покойник. Они просто хотят, чтобы все выглядело правильно, чтобы соблюден был регламент. Они покажут, что тщательно разобрались во всем, что наказание справедливо. И все согласятся, что суд был необходим, пусть ничего не поменялось бы, умри Флетчер здесь, в отсутствие свидетелей. Флетчер не преступник. По крайней мере, сам он не считает себя преступником – тогда какое дело, что думают там, за пределами этой темной и сырой камеры. Конечно, все случившееся не было случайностью, но ведь и обстоятельства обделить вниманием никак нельзя. В конце концов, Флетчер не просил делать его богом (если он и впрямь когда-нибудь мог по праву им считаться). Как не просил он и о том, чтобы вообще быть созданным. Дверь распахивается. – С тобой тут поговорить хотят, подрыватель. Раздаются шаги, и Флетчеру не нужно поднимать головы, чтобы догадаться, кому они принадлежат. Ничего хорошего этот визит не сулит, пусть сперва Флетчер и испытывает что-то сродни радости – скорее по привычке. Он надеется, что я не виноват, что это все недоразумение, – думает Флетчер, и мысль эта отдает холодом. – Он будет разочарован. Не спасают более ни напускная уверенность, ни истовая убежденность в собственном безгрешии, которую Флетчер все это время взращивал со всем тщанием. Он знает теперь, что виновен. Знает, как собственное имя, четко и ясно. Может, стоило вовсе отказаться тогда от этой затеи. Глупо вышло. Несуразно. Как несуразной Флетчеру сейчас кажется и вся его жизнь, не по его воле начавшаяся тогда, один год и пару месяцев назад.