Часть I. "Время гореть". Тени в солнечный полдень, ч. 1

Солнце заливало веранду дома Шадоглу. Вся семья собралась за поздним завтраком: Хазар с Зехрой, возле которых вертелась во все стороны малышка Гюль, сильно вытянувшаяся за весну; Хандан с Джиханом, Азат с женой припозднились, и сейчас тот отодвигал для сонной Элиф стул рядом с отцом, Рейян привела Мирана, примирившегося с Хазаром и принятого, наконец, в лоно семьи, а рядом с Хандан, к вящей радости последней, сидели любимая дочь и зять, Ярен и Харун. Во главе стола довольно восседал Насух-ага, с гордостью поглядывавший на свое семейство: еще бы, рядом с ним покачивались, укрытые пологом от солнца, две детские коляски, в которых сопели Айше Хюма, двухмесячная дочь Хандан, и Бахар, которую Зехра родила буквально три недели назад. - Ешь, сыночек, ешь, дорогой, …ешь, я тебе сказала! – Хандан сунула Харуну в рот намазанный маслом и медом кусок поджаренного хлеба. – Я тебя знаю, вы сейчас уедете в офис и до ночи будете там чесать языками. И, конечно, вспомните про обед не раньше пяти. …Да, и менемен, пожалуйста, доешь. - Фпасыбо, мамофка, я фыт, - пробубнил Харун с набитым ртом. - Мама, ты и так впихнула в него двойную порцию, угомонись, - Ярен попыталась урезонить мать. - А ты помалкивай! В кои веки ко мне приехали, и я не могу хорошенько покормить своего сыночка его любимыми блюдами? – Хандан приняла боевую стойку. - В кои веки? Мама, мы были у вас в это воскресенье! - А потом опять исчезнете на месяц! - Да когда мы… Ладно, ладно, я молчу, - Ярен почувствовала, как Харун коснулся ее коленом под столом, и умолкла. – Ты понимаешь, что тебе придется все доесть? – шепнула она мужу. - Мамочкин менемен – лучший менемен в мире! – громко заметил Харун к вящей радости тещи и воткнул вилку в помидор. - …Нет, Ярен, ну правда же вкусно, - он озорно улыбнулся в ответ на взгляд жены, явственно говоривший «подхалим», и она, не удержавшись, протянула руку и убрала с его лба непослушные кудряшки, сквозь которые золотом просвечивало солнце. Зехра подавила улыбку, наблюдая за этой сценой – она, признаться, немного побаивалась Мирана и пока еще не совсем к нему привыкла. Да и, проживи она с ним бок о бок хоть десять лет, она не могла себе представить, что когда-нибудь будет обращаться с этим насупленным парнем так же бесцеремонно, как Хандан обращается со своим зятем. - …Элиф, дорогая, может, не так много? Это не совсем полезно, - осторожно заметил Азат, глядя, как жена вываливает чуть не пол-салатницы маринованных перцев себе на тарелку. - Но мне так хочется… - Азат, отстань, ты не видишь – наш маленький малыш любит перчики, - Ярен повернулась и погладила Элиф по животу. – Тебе жалко, что ли? - Ярен, вместо того, чтобы заботиться о ее здоровье… - начал было Азат, но тут Насух перебил его со своего хозяйского места: - Азат, и правда, ты слишком беспокоишься. Что плохого в маринованном перце? Никто не посмеет сказать, что за нашим столом кому-то стало жалко еды для правнука Насуха Шадоглу и его матери! - Или правнучки, - улыбнулась Рейян. - Ну, или правнучки, - дед вернул ей улыбку. Он ждал своего первого правнука, лопался от гордости (он ведь совсем еще не стар и успеет дать ему должное воспитание!) и во имя этого готов был расточать любые щедрости. Миран нахмурился еще больше и едва слышно вздохнул, покосившись на жену. Он все еще чувствовал себя не в своей тарелке среди Шадоглу и прятал это за своим нахмуренным видом, но тут Рейян невольно надавила на их общую с ним мозоль. - А ребеночек у сестрички Элиф в животике? – пискнула Гюль. – А когда он оттуда выйдет? - Через восемь месяцев, дорогая, - Зехра погладила дочь по макушке. - Как долго! – покачала головой Гюль, и тут ее детский ум осенило: - Сестрица Элиф, а у тебя будет такой же большой живот, какой был у мамы? А я-то все думала, как это получается… - гордая своими догадками, она даже перестала есть под дружный смех взрослых. - Чем хихикать, лучше бы своего завели, - пробурчала Хандан на ухо Джихану, глядя на веселящихся Харуна и Ярен. - Душа моя, все будет в свое время, – безмятежно ответил Джихан. - Азат, - Харун кивнул ему и постучал по циферблату наручных часов. - Да, конечно, - Азат вытер рот салфеткой и встал. – Дедушка, мы поехали, нам еще нужно забрать чертежи, чтобы успеть к приезду Джеват-бея и его коллег. А ты приезжай позже. Харун тоже встал. - Насух-ага, спасибо за гостеприимство… - Но ведь они приедут только к часу, - Хандан перебила его и потянула за наглаженный рукав белоснежной рубашки. – Посидели бы еще немного… ах, и Азат совсем ничего не съел. - Мамочка, лучше выехать раньше, чтобы точно все успеть. Спасибо, все было очень вкусно! – он наклонился и обнял тещу, которая вылезла из своего плетеного кресла и расцеловала его. …До вечера, радость моя, - он поцеловал Ярен в висок и шепнул, – нет, провожать меня не надо, Насух-ага и так злится, что все повскакивали из-за стола… - …Аллах! Как хорошо, что я больше не имею к этому никакого отношения, - Элиф догрызла перец и погладила себя по животу, и Ярен понимающе усмехнулась. Ярен с матерью сидели в глубине каменной террасы, там, где среди декоративных вазонов и цветов Рейян царила приятная тень. Ярен, в легком белом платье с открытыми плечами, сбросила босоножки и забралась с ногами на низкий диванчик, Хандан устроилась в кресле-качалке с Хюмой на руках – она только покормила ее, и ребенок спал, причмокивая и пуская во сне пузыри. - Ярен, дочка, ты точно хорошо кормишь мужа? – поинтересовалась Хандан - негромко, чтобы не разбудить младенца. – Он сегодня так налегал на менемен, будто ты его держишь впроголодь. - Мама! -  Ярен скорчила гримасу. Она хотела сообщить, что Харун слопал все до крошки из вежливости, чтобы не обижать тещу, но вместо этого сказала: - Он очень любит твою стряпню, - собственно, это не было ложью – Харун действительно с удовольствием поедал все, что Хандан собственноручно готовила к приезду «дорогого сыночка». – Но я все-таки стараюсь, чтобы он держал диету – хотя бы чуть-чуть. Мне совсем не хочется повторения той истории. - В таком случае, скажи ему, пусть поменьше носится и не забывает обедать. - Мама, ты так говоришь, будто он меня слушает! Как только ему стало чуточку лучше, вскочил и был таков. Ну и, честно говоря, не так уж это и плохо: ты же видела, что с ним бывает, когда он заперт в четырех стенах. - Таковы мужчины, - глубокомысленно изрекла Хандан. В середине мая Ярен подхватила грипп. Будучи от природы крепкой и здоровой, она болела редко, но, что называется, метко, и этот раз не стал исключением. Она свалилась с высокой температурой, и Харун все ночь бодрствовал возле ее постели, вливая в нее жаропонижающее, отпаивая чаем с лимоном, меняя ей мокрые футболки и массируя ее руки и ноги, чтобы как-то облегчить ей нестерпимую ломоту во всем теле. Все это, чуть с меньшей температурой, продолжалось весь следующий день, и к вечеру Харун в отчаянии позвонил Хандан – ночью у него был назначен вылет в Стамбул на переговоры, но оставить Ярен одну в таком состоянии было немыслимо. Почти все Шадоглу к тому времени гриппом уже переболели, за исключением Насуха (его не брали никакие вирусы – по его утверждению, все потому, что в юности он не давал себе поблажек и не привыкал к комфорту) и Ханифе (она такая ядовитая, что ее боятся даже вирусы, - шептались на кухне Мелеке с Нигяр). Хандан спихнула Хюму Зехре с Ханифе и приехала ухаживать за дочерью, и Харун, немного успокоенный, покидал в чемодан вещи и уехал в Мардинский аэропорт. Харун вернулся через два дня – насквозь больной, с жутким насморком, охрипшим горлом и раскалывающейся головой – он успел заразиться от Ярен и заболел уже в Стамбуле. Но самое плохое было не это. Чтобы выглядеть прилично на переговорах, он горстями пил таблетки и нередко делал это на пустой желудок, так как из-за болезни аппетит у него пропал совсем. И от этого проснулась его язва, дремавшая много лет: от малейшего кусочка еды его желудок скручивало от боли, что приводило Хандан и еще не вполне пришедшую в себя Ярен в отчаяние. Два дня он провел в местной мидьятской больнице, на третий день он сбежал оттуда под расписку, и Азат на своей машине привез его домой. Аслан договорился с доктором из больницы, где он работал, и тот за отдельную плату каждый день приезжал, осматривал Харуна, корректировал лечение и время от времени ставил капельницы. И, как у почти любого хворающего мужчины, на его характер это повлияло отнюдь не лучшим образом. Ворчать на тещу ему не позволяло воспитание, на Ярен - совесть, но они то и дело слышали, как он бухтит и бурчит просто так, в воздух. Ко всему прочему, на все время лечения ему настрого запретили курить, и это тоже совсем не способствовало благодушию его характера. Словом, когда Харун, наконец, выскочил из дома и окунулся в дела, требовавшие его присутствия, счастливы были все. Ярен и не представляла, что ее веселый, неунывающий муж может таким – приступы раздражительности у него сменялись приступами тоски, и в тот день, когда он улизнул на свободу – раньше, чем разрешил доктор – он был похож на узника, получившего амнистию. Впрочем, именно она вполне могла его понять – от природы столь же энергичная и деятельная, она ненавидела сидеть в четырех стенах, особенно, когда что-то требовало ее участия. Ярен вытянула шею и заглянула в личико Хюмы. - Мама, мне кажется, волосики у нее еще потемнели. - Да, - согласилась Хандан, - я тоже заметила. И глазки будут, как у твоего отца. Эх, а я было подумала, что родила еще одну белокурую дочь, - она рассмеялась, – дедушке на радость – нашему дедушке Мустафе. - Ну, все еще может поменяться – Элиф рассказывала, что Генюль все детство была темноволосая, а к четырнадцати годам посветлела, стала такая же, как Султан-ханым. Интересно, - Ярен мечтательно посмотрела в небо, - а какой ребенок будет у нас с Харуном? Мы такие разные – внешне, я имею в виду. Если это будет сын, я бы хотела, чтобы он был таким же кудряшкой, как Харун. Хандан украдкой взглянула на нее. Ярен все витает в облаках, а ее так и подмывало расспросить дочь и выяснить причину, почему у них с Харуном до сих пор нет детей. Она хорошо помнила, что забеременела в первый же месяц после их с Джиханом свадьбы, и даже эта Элиф уже носит ребенка Азата. Это окончательно разрушило надежды Хандан на развод сына с невесткой из Асланбеев, но однако же притупило враждебность, с которой она относилась к Элиф. У Ярен здоровья хватит на троих, Харун так же бодр и энергичен, если не считать этой его язвы (но это, вроде бы, не влияет на способность к зачатию детей). Так в чем же дело? Хандан как-то пыталась поговорить с дочерью о том, все ли хорошо у них, когда они остаются за закрытыми дверями спальни, но наткнулась на такой решительный отпор, что с тех пор сочла за лучшее действовать окольными методами. - А ты сама хорошо себя чувствуешь? Ты хорошо ешь? Ярен в недоумении уставилась на мать. - Да вроде бы. Разве я похожа на голодающую? - Не похожа. Ну, Ярен, дочка, что ты так смотришь? Ты же теперь замужняя женщина, у тебя своя семья, живешь отдельно от мамочки, вот я и беспокоюсь, - Хандан передернула плечами, и тут ей в голову пришла новая мысль: - На, подержи ее, у меня руки устали, - она сунула младенца Ярен, а про себя подумала: «Пусть больше нянчится – вырабатывает женские гормоны». Хюма засопела на руках у старшей сестры, и Ярен поправила розовое одеяльце, отделанное кружевом. Малышка родилась спокойным ребенком, хорошо кушала и набирала вес, сладко спала ночами напролет, но не признавала ничьи руки, кроме Хандан, Ярен и еще Ханифе. Джихан, Харун и Азат предпочитали сюсюкаться с ней, когда она лежала в коляске, либо в кроватке, и даже дед Насух, очень ловко управлявшийся с малышами, не брал ее на руки надолго, потому что она поднимала жуткий вой. «Маленькая мужененавистница!» - пошутил как-то Азат, за что тут же схлопотал от Хандан подзатыльник. «Столпились вокруг, - прикрикнула она тогда на собравшихся вокруг мужа, сына и зятя, - и хотят, чтобы она не испугалась!» Ярен улыбнулась про себя, вспомнив, как разбушевавшаяся мать принялась выгонять мужчин из спальни, но тут Хюма сморщила свое маленькое личико и захныкала. - Мама, ну, что она опять? - «Что, что?» - передразнила ее Хандан, перенимая дочь, которая с хныканья перешла на негодующий писк. – Ты со своим так же будешь? Чуть что – пугаться? – она деловито осмотрела Хюму, наклонилась и понюхала. – Напачкала она в памперс, вот что. - О-ох! - На, поменяй, - Хандан сунула дочь обратно Ярен в руки. – А я посижу тут, у меня спина болит. - Мама, ну опять я, - Ярен тоже понюхала сестру и состроила брезгливую рожицу. - Попроси Ханифе, ей вроде нравится возиться с ней. - Иди, иди, - мать дернула ее за платье. – И нос не криви, а то я сейчас вспомню, как ты, милая, сама гадила в пеленки. А памперсов тогда не было, мы с Ханифе руками стирали твои… - Ладно, ладно, - Ярен вылезла из своего убежища с Хюмой, чей голос уже напоминал рев реактивного двигателя. – …Мама, нет, не надо снимать это на видео и отправлять Харуну! Офф, я уже иду! Ярен потопала вниз по лестнице , ворча себе под нос: - Хюма, сестренка, вот ты отмочила! И почему ты решаешь покакать всякий раз, когда я беру тебя на руки? Это что-то личное? И не совестно тебе? …Все, все, да не вопи! Честное слово, ты орешь громче, чем Харун, когда я делаю ему массаж после спортзала!.. Ярен сидела на кровати, покачивая Хюму на вытянутых ногах и тоненько напевая турецкую песенку про волшебную девочку-фею, как в дверь постучались, и тут же внутрь просунулась голова в цветастом платке. В другое время Ярен, наверное, подосадовала бы на ее появление, но сейчас она была, в общем, рада видеть кухарку – кроме самой Хандан в доме был лишь один человек, кто умел виртуозно справляться с хныкающей Хюмой, и это была Ханифе. - Ярен-ханым, - Ханифе заглянула в комнату, убедилась, что Хандан нет, и только тогда зашла. – Что, не спит? Давай-ка вот так. Она взяла из колыбели широкую пеленку и положила на кровать. - Держи за эти концы, а здесь я буду держать. – Ярен послушно положила Хюму на пеленку, и вместе они принялись легонько качать ее, как в гамаке. - Слушай, Ханифе, - Ярен недоверчиво посмотрела на кухарку, - а ты чего пришла? Неужели только для того, что помочь мне? - Потому что наше дитятко любит тетю Ханифе-е, - нараспев проговорила кухарка, вглядываясь в личико Хюмы, и Ярен удивленно выгнула бровь: вот уж она не думала, что эта брюзга Ханифе действительно любит возиться с малышами. Ярен продолжила напевать и через некоторое время заметила, что Хюма спит. Ханифе кивнула головой, и они аккуратно опустили Хюму вместе с пеленкой в колыбель и задернули тоненький тюлевый полог. - Что ж, спасибо, Ханифе, - шепотом сказала Ярен. – Скажи маме, что Хюма уснула, пусть спустится. Кухарка потопталась на месте. - Ну, я… Ярен-ханым, вопрос у меня есть. - Ага, значит все-таки не просто так пришла. Ну? - Да тут такое дело… Ярен-ханым, ты ведь у нас самая модная, самая… ну, в тренде. Скажи, - она помялась, - что сейчас носят? - Что?! - Да тихо ты, разбудишь крошку! Только укачали. Что тебе не так в моем вопросе? - Ханифе, - лицо Ярен расплылось в хитрой улыбке, - у тебя, что, появился ухажер? - Я просто хочу быть модной, - Ханифе поджала губы. - Ну да, конечно. И кто же этот храбрец? - До чего ж ты любопытная! Тебе жалко, что ли, просто ответить на вопрос? - Да нет, не жалко, - Ярен с размаху плюхнулась на кровать и критически оглядела кухарку с головы до ног, - не жалко, просто… - Что – просто? Ярен задумчиво покусала губу. Тут не с одежды надо начинать – тут, если действовать по уму, нужна целая спасательная бригада… - Слушай, мне не надо становиться, как ты, - кухарка словно угадала ее мысли, - мне нужно… ну, стать чуть-чуть современнее, красивее. - Так, Ханифе, одежда – это последний этап, - деловито начала Ярен. – Тебе нужно сходить в салон, выщипать брови, сделать прическу, маникюр. Да и с лицом бы неплохо что-то сделать, подобрать какой-то уход. Ты дома чем пользуешься, какими средствами? - Да мне Мелеке купила – какую-то пенку, ей не подошла, она мне отдала. И крем – я в универсаме купила на скидке. Да какой мне маникюр, мне бы просто платье красивое выбрать… - Послушай, Ханифе, - Ярен прикрыла глаза, - так дело не пойдет. Ты посмотри на свои руки. Ну, наденешь ты новое красивое платье, а дальше что? Пойдешь на свидание с такой кутикулой и с такими бровями? У тебя брови, как у деда Насуха, тут половину надо убрать! Ханифе беспомощно опустилась в любимое кресло Хандан. - Так я никогда всего этого не делала… - Ничего, хочешь быть красивой – придется потерпеть, - отрезала Ярен. – Сделаем вот что: я напишу тебе контакты, запишешься на маникюр, на стрижку и на брови. Есть один недорогой салон… - Деньги у меня есть, - быстро вставила кухарка. - Ну, хорошо, - Ярен метнула в нее подозрительный взгляд: интересно, где она так разбогатела; впрочем, это не ее дело. – И я подумаю, какой тебе подобрать уход. Когда сделаешь все это, помогу тебе выбрать платья. Да ты сама увидишь, как по-другому на тебя сядет новое красивое платье после такого апгрейда! – с внезапным воодушевлением воскликнула она – какой вызов, сделать из этой зачуханной Ханифе ухоженную красотку. Если удастся, Ярен позавидует любой стилист! - Значит, заметано, - Ярен хлопнула ладонью по кровати и встала, не обращая внимания на несчастный вид кухарки – похоже, она уже пожалела, что попалась Ярен в руки. – Я тебе напишу. А сейчас мне пора ехать. Пойдем. - Мама! – позвала Ярен, выходя из прохладной, затененной комнаты в июньское пекло. – Хюма спит. Я поеду уже, мне надо еще успеть купить кое-что к столу и позаниматься. - Ох-х, дорогая, - Хандан появилась с террасы и протянула к ней руки, - моя дорогая дочь, я так радуюсь, когда вы с Харуном приезжаете, ты же знаешь! Моя взрослая дочь… - она погладила ее по щеке. - Да, мама. Спасибо тебе, - она поцеловала мать в щеку и взяла свою сумочку. - Рыза! – крикнула Хандан – негромко, но повелительно. Из кухни показался личный водитель Насуха, на ходу вытирая рот рукой. – Отвези Ярен-ханым домой! - Ах, ты, разбойник! – Ханифе выкатилась из-за спины Хандан. – Ты что там делал, а? Подъедался тайком на моей кухне? Она бросилась вниз по лестнице, и Хандан снисходительно усмехнулась, а Ярен расхохоталась от души, глядя, как полненький Рыза резво улепетывает от разъяренной кухарки. Ярен попросила Рызу высадить ее у супермаркета и отпустила работника. Он, конечно, тут же принялся предлагать самому купить необходимое и занести в дом (Хандан наверняка пропесочила его в сообщении), но Ярен отказалась от помощи: ей нравилось самой ходить по магазинам и покупать домой всякую всячину, пусть даже это была обычная овощная лавка. Вся ее юность дома прошла под строгим контролем, куда и зачем она ходит, мать постоянно совала нос, что и где она покупает, так что для нее иногда становилось спортивным интересом купить что-то тайком и не получить допрос с пристрастием. И теперь она наслаждалась своей ролью взрослой женщины и хозяйки дома. Подумать только, никаких вопросов, никаких указаний! И безлимитная карточка от Харуна. Она с удовольствием взглянула на свое отражение в стеклянной витрине магазина. Да, она была все та же Ярен, миловидная двадцатитрехлетняя девушка со светлыми волосами и мягкими голубыми глазами, но что-то неуловимо изменилось в ней, заставляя ловить украдкой брошенные взгляды. Да, с ее замужеством в ней точно что-то изменилось – настолько, что даже дед, с которым ее отношения все еще были весьма натянутыми, как-то воскликнул: «Ну и красавица же ты стала, машаллах!» А уж комплиментов от родителей, брата, дяди с тетей, соседей, знавших ее с детства, и дальних родственников она наслушалась выше крыши. Она и сама чувствовала в себе какую-то новую красоту, легкость, смелость и силу, словно тигрица, над которой больше не были властны прежние страхи и сомнения, будто бы она стала больше и значительнее в собственных глазах. Молодая семья Бакырджиоглу снимала апартаменты на последнем этаже трехэтажного дома в современной части Мидьята. Харун хотел арендовать дом – не музейную реликвию, в которых жили почтенные мидьятские семейства, а современный дом вроде того, что был у него в Калифорнии, с собственным садом, бассейном, тенью от лимонных и мандариновых деревьев, и зоной для барбекю. Но Ярен внезапно резко воспротивилась этой затее – заявила, что хочет жить в квартире, «как у Аслана». Непонятно, что сыграло бОльшую роль в этом ее желании – романтические воспоминания об их импровизированной свадьбе и ночи, проведенной в квартире у Аслана, или просто максималистичное желание жить не так, как прежде, но Харун в конце концов уступил, решив, что это все равно ненадолго – пока они с Асланом не закончат их дело в Мидьяте. А дальше их ждал переезд в Стамбул и трехэтажный особняк с видом на Босфор… Таким образом, после долгих прений они остановились на этих апартаментах, занимавших весь третий этаж. На первом этаже располагалась мантышная дядюшки Мутлу, на втором одну квартиру снимал известный мидьятский адвокат со своими двумя кошками, другая принадлежала семье из Мардина и в данный момент пустовала, ну, а на третьем Ярен и Харун свили свое временное гнездо. Это гнездышко, помимо своего простора и новенького ремонта, имело одно неоспоримое преимущество – уютную террасу, выходившую на запад, расположенную, по сути, на крыше второго этажа, и напоминавшую стамбульские квартирки, так очаровавшие Ярен во время их медового месяца. Кошки адвоката, привыкшие греть здесь бока на закате, были очень возмущены вторжением, но в итоге заключили с Ярен мирный договор: они не гадят на террасе и не ходят в дом, и Ярен разрешает им валяться в шезлонге и иногда подкидывает вкусностей. Ярен вышла из супермаркета и взглянула на башенные часы: самое время, она успеет собрать ужин и даже немного позаниматься. Все отлично рассчитала, какая же она молодец! - Доброй работы, дядя Мутлу! – она заглянула под навес, где седой бей с брюшком, как у Рызы, и в круглых очках на добром лице, подкладывал салфетки на столиках. Впрочем, ни возраст, ни брюшко ничуть не мешали его проворству и энергии – мантышная слыла самой популярной в округе, и выходными вечерами тут было не найти свободного стола. - Ярош, джаным! Заходи, дочка, заходи! – он бросил свое занятие и рукой поманил Ярен внутрь, где работал кондиционер. - …Да заходи, все ты успеешь! До чего ж ты деловая, как будто из Стамбула приехала… Ярен вошла в светлое помещение, пропахшее сытной едой, чесночным соусом и кофе, и села за столик, накрытый скатертью в красную и белую клетку. Дядя Мутлу налил два стакана чая, один поставил перед Ярен, а другой взял себе. - Ездили к родителям? – она кивнула. – Где твой султан? Уехал на плантацию? Ярош, дочка, передай Насуху-аге, что я буду у него первым покупателем! - Обязательно, дядюшка Мутлу, - Ярен улыбнулась и отпила чай. Хоть пожилой бей и поднял тему, о которой она волновалась больше всего, его добрый, ненавязчивый интерес всегда грел ей душу. - Ну, хорошо, - удовлетворенно покачал головой дядя Мутлу, слушая рассказ Ярен о делах дома, - пусть Хюма-ханым растет здоровой, это самое главное. Погоди, чуть не забыл! Я тебе кое-что дам с собой. - Ох, дядя Мутлу… - Все, что нужно для твоего султана – в мясо положил сумах, мяту, а перца совсем чуть-чуть, - он вернулся с увесистым контейнером, из которого аппетитно пахло сочным, сваренным на пару мясом в тесте. – Ты и Харун-бей пальчики оближете! - Спасибо, дядя Мутлу! Здоровья твоим рукам! «Хорошо быть Харуном», - усмехнулась про себя Ярен, поднимаясь по светлой мраморной лестнице на свой этаж. И, повинуясь внезапной озорной мысли, сняла селфи с контейнером, на которую была наклеена фирменная этикетка мантышной Мутлу. «Приезжай, милый, - подписала она, отправляя фото мужу, - иначе я не выдержу и все съем». Следуя за машиной Азата, Харун медленно взбирался на плато, где раскинулась оливковая плантация Шадоглу. На заднем сиденье, уложенные в папку, лежали чертежи нового маслобойного завода Шадоглу, и Харун против воли в очередной раз раздумывал, правильно ли сделал, приняв предложение Азата и вмешавшись в это дело. Пока Харун совал нос в бизнес Шадоглу исключительно ради их с Асланом дела (и из природного любопытства), он успел заметить то, что не лежало на поверхности, но со временем стало для него очевидным. С каждым годом плантация приносила все меньше дохода, и неурожаи, крайне редко приключавшиеся со стойкими к холодам и ветрам оливами, были тут вовсе не причем. Мировая экономика трещала по швам, пищевые предприятия предпочитали работать с большими объемами, обеспечивающими самый короткий и дешевый путь от сырья к потребителю, пусть даже и в ущерб качеству продукции. Десятки мелких и средних фермеров, по старинке неспешно расстилавших брезент под оливковыми деревьями в ожидании, пока спелые оливки упадут с деревьев, применяющих проверенные веками натуральные удобрения, вручную обрабатывающих каждое деревце, - всем им с каждым годом все труднее и труднее становилось сбыть свой вкусный, натуральный, но высокий по себестоимости товар. Их земли выкупали предприятия, использовавшие машинный сбор недозревших оливок, поливавшие деревья химикатами, гарантировавшими отсутствие вредителей и грибков, но …это было дешево и позволяло хоть как-то держать цены. Насух Шадоглу не был слепым, но считал, что все дело в том, чтобы найти правильных поставщиков, ценящих качество и натуральность. И во многом ему даже удалось обойти многих фермеров и плантаторов, оказавшихся в аналогичной ситуации и принявших поражение. Но он настолько редко выезжал за пределы Юго-Восточной Анатолии, что не представлял себе истинный масштаб проблемы. Как-то раз Азат с Элиф приехали навестить маленькую семью Бакырджиоглу; жены ушли смотреть новые платья Ярен, мужчины остались на террасе пить кофе, и Харун, слушая, как нахмуренный Азат рассказывает о растущей как на дрожжах инфляции, о падающем год от года доходе, наконец, поделился с ним своими соображениями. Азат ухватился за его слова, как утопающий за соломинку: после того, как он понял и принял свои чувства к Элиф и решил сделать их брак настоящим, он почувствовал ответственность за будущее бизнеса Шадоглу. Он – единственный мужчина среди внуков деда Насуха, это его дети унаследуют либо состояние, сколоченное его твердой рукой, либо разорение. Дед слишком стар, и его ум уже неспособен измениться настолько, чтобы вывести их из ловушки экономического кризиса, а отец и дядя Хазар всю жизнь лишь исполняли приказы деда и не научились принимать смелые, радикальные решения. Сам же Азат видел, что что-то в плантаторском деле неуклонно меняется, и приходил в отчаяние от того, что совершенно не понимает, с чего ему начинать. Изначально Харун хотел лишь очертить для Азата проблему и дать пару советов – он никогда не был плантатором и мог обрисовать ситуацию лишь в общих чертах. Но Азат так искренне убеждал его помочь ему разобраться в этом, что в конце концов Харун решил согласиться. В этом был еще и личный мотив – если раньше ему было все равно, что станет с Шадоглу, когда он закончит дела в Мидьяте и уедет отсюда, то теперь он чувствовал некоторое беспокойство за будущее родных Ярен. Плантация была не единственным источником дохода Шадоглу, но Харун хорошо знал, что в нынешней ситуации нельзя терять ничего, чтобы не выбыть из игры. И еще Харун знал, какие вырастают крылья за спиной, когда у тебя получается. Когда твое дело развивается, твой доход повышается, знания и опыт растут. Словом, Азату просто нужно было чуть-чуть помочь. Ну, и конечно же, он никогда не забывал о том, что его пять процентов акций у Шадоглу могут принести в будущем неплохие дивиденды. Из-за этого они впервые серьезно поругались с Ярен. Харун лежал на своем крае кровати, не мог уснуть и злился, что она, его жена, не доверяет его решениям, более того, назвала всю его затею неоправданной глупостью. Он чувствовал, что она тоже не спит, но впервые за всю их совместную жизнь не хотел повернуться и примирительно погладить ее плечо. Это уму непостижимо! Она ведь знает, сколького он в жизни уже достиг, и тем не менее решила пестовать, как младенца? И даже когда на следующий вечер она сокрушенно похлопала глазками и призналась, что наговорила все это на эмоциях и из-за страха, что муж опять схлестнется с дедом, обида некоторое время все равно колыхалась где-то внутри. Итак, решение было принято. Азат и Харун несколько раз летали в Стамбул, посещали форумы и выставки пищевой промышленности, встречались с теми, кто смог успешно решить эту проблему, читали книги и слушали презентации. И в конце концов на семейном мужском совете было принято рискованное решение – Шадоглу строят свой маслобойный завод. Теперь они сами будут скупать сырье у всех окрестных плантаторов и фермеров, выбросят из промышленной цепочки звено переработки в готовый продукт – тот самый камень преткновения, лишавший их дохода, и, - тут каждый прибавлял «иншаллах» - станут монополистами в своем районе. Ярен нарезала овощи в большую пиалу, украшенную голубым орнаментом – все должно было гармонировать с основными цветами кухни, даже посуда. Взяла с полочки для специй солонку, потрясла… открыла буфет, схватила коробку с солью, но и там было пусто. Прекрасно. Почему у нее все время все заканчивается – то зубная паста, то стиральный порошок, то масло, то теперь вот соль? Вот у матери никогда ничего не заканчивается, она может еще и с соседями поделиться, если понадобится. Она оставила недоделанный салат, взяла сумочку и снова спустилась вниз. Вечерний намаз закончился, солнце село, и пропеченные июньским зноем улицы постепенно остывали, смягчались и теплели краски, люди потихоньку высыпали на улицы, в чайных и кыраатхане нарастал медлительный, расслабленный гул мужских голосов, звон стаканов, стук шашек играющих в тавлу. Можно, конечно, зайти к дяде Мутлу и попросить соли – Ярен частенько так делала, - но сейчас, пожалуй, не стоит. Сегодня благословенная пятница, и дядя Мутлу, наверное, мечется между столами со своим единственным официантом, помогающим ему во время наплыва посетителей. Она зашла в небольшую лавку на соседней улице, взяла и еще и сумаха; решила не выходить на кипящую улицу, а пройти переулком к дому… и наткнулась на собственного мужа, который курил, сидя на капоте машины. Он улыбнулся и раскрыл ей объятия, но Ярен успела заметить злое, раздосадованное выражение на его лице за миг до того, как он увидел ее. Впрочем, сигарета уже достаточно красноречиво свидетельствовала о том, что что-то не так: после приступа язвы Харун старался не курить много, только в компании или если уж совсем приспичит. - Откуда ты, радость моя? – спросил он, когда церемония поцелуев и объятий была закончена. - У нас закончилась соль, - Ярен потрясла пакетом и прижалась щекой к его плечу. – Дорогой, как это мило, встретить тебя вот так, случайно. Так романтично, правда? - Ужасно романтично, - он потерся подбородком о ее макушку. - Харун, - она протянула пальчик и разгладила вертикальную складку у него между бровей, - что-то не так? Это деду… - Ярен, поехали домой, - Харун выпустил ее из объятий, дошел до угла улицы и выкинул сигарету в урну – дисциплинированный американский парень. Ярен забралась в машину и с досадой подумала, что она явно сказала что-то не то – вместо того, чтобы помочь мужу расслабиться, сбросить груз проблем, сделала только хуже. Он каждый раз вот так закрывается, когда она пытается расспросить, что его расстроило или вывело из себя. Харун ушел в душ, а Ярен села за обеденный стол и сцепила пальцы в замок. Хорошего настроения как не бывало. Она ведь знала, знала, что так и будет, и пыталась отговорить Харуна вести дела с Азатом. Вернее, против брата она бы и не возражала – Азат с удовольствием прислушивается к Харуну и ценит его опыт. Но дед… Дед Насух упрям, как носорог, и к тому же не любит Харуна. И в обратную сторону это тоже работает. Она оглянулась на дверь ванной, взяла телефон и набрала номер. - Привет, сестренка. Ты как там? - Азат, в чем дело? Харун уехал утром веселый, а вернулся чернее тучи. Что у вас там произошло? - Почему бы тебе не спросить об этом у мужа? – ехидно поинтересовался Азат. - Я спрашиваю тебя, - прошипела Ярен. – Ты втянул Харуна в эту затею, и если у тебя теперь не хватает твердости… - Ярен, слушай, - оборвал ее Азат, - не лезь туда, в чем ты не разбираешься. Я тебе уже говорил: Харун привык командовать, а у деда на многие вещи иные взгляды, и он тоже привык к повиновению. Я стараюсь, как могу – чтобы все вышло наилучшим образом для компании, и мы выплыли в этой непростой ситуации, а не потеряли деньги. Деньги Харуна в том числе. Все, ты довольна? - Офф! – вместо ответа фыркнула Ярен. – Ладно. Элиф привет. Она положила трубку. Да, ей пришлось извиняться после того, как она открыто выказала Харуну все, что думает об этой их с Азатом затее о совместном бизнесе, но извинилась она только, чтобы сохранить мир с мужем – он явно считал себя правым и на попятную идти не собирался. Однако она по-прежнему полагала, что тогда все сказала правильно. Харун только думает, что владеет всей ситуацией. Собственно, Азат не сказал ей ничего нового: она и без того понимала, - с самого начала, в отличие от Харуна – что дед привык делать все по-своему, ни отец, ни дядя с братом никогда ничего не решали сами. Вообще говоря, дед с Харуном могли бы составить отличный деловой тандем: у Харуна гибкий ум, он легко умеет подстраивать существующую систему под изменяющиеся условия, у него широкий кругозор и большой опыт, дед же искушен в плантаторском деле, знает, как вести дела с местными, они его знают и уважают. Харун родился в здешних местах, и ему прекрасно известно, что здесь порой договор, скрепленный рукопожатием, имеет больший вес, чем подписанные по всем правилам бумаги – штука, немыслимая в американских реалиях. Более того, кто-то из этих мелких полуграмотных фермеров может счесть это покушением на собственную честь – какие-то бумаги, как будто недостаточно его честного слова! Но давать это слово они будут Насуху-аге, а не заезжему мальчишке, пусть даже этому мальчишке стукнуло без малого тридцать пять, он закончил колледж Фоулера в Калифорнийском университете, имеет степень MBA и EMBA и прошел нелегкий путь от экскурсовода в студенческие времена до соучредителя компании по производству конструкций из металла. Да, они могли бы составить отличный тандем, если бы испытывали друг к другу уважение вместо неприязни. Об этом она и пыталась втолковать Харуну – идею они разрабатывали с Азатом и начинали прекрасно, но воплощать ее пришлось с дедом, и этот огромный подводный камень не обплыть никак. И теперь ей оставалось лишь верить в дипломатические таланты и выдержку своего мужа, в то, что они с дедом не перегрызут друг другу глотки, все это не закончится полным провалом, и все шишки не посыплются Харуну на голову. Аллах, да они вообще должны были уехать в Стамбул, если бы не это дурацкое дело, о котором Харун так не любит говорить! В начале Ярен даже радовалась тому, что они с Харуном на некоторое время задержатся в Мидьяте – ей было страшно представить, как она вот так уедет в совершенно чужой город, огромный, необъятный, с совершенно другими обычаями, обществом, порядками. Где не будет родителей, к которым можно прибежать, когда кончилась соль, когда сожгла кастрюлю, забыла, что пьют от живота, поспорила с Харуном или просто захотела почувствовать, что она все еще дочка своей сварливой, вздорной, но такой уверенной в себе и по-своему здравомыслящей матери. Но чем больше она обретала уверенность в своей новой роли жены и хозяйки и чем дальше продвигалась рискованная затея со строительством завода, тем ей все больше хотелось приблизить миг отъезда. Где-то там ждет большой мир, в который она так стремилась, - она ли с ним не справится? Как и в тот миг, когда она выбрала – делать то, что от нее ждут, или уйти за Харуном, поступить так, как велит сердце, - так и сейчас она чувствовала, что должна попробовать, узнать, какова на вкус эта жизнь за пределами привычного, окружавшего ее с рождения тесного патриархального мирка. Она бестолково раскрыла учебник, лежавший на обеденном столе. Была еще одна причина, по которой ей хотелось поскорее пуститься в большое плавание. Когда они с Харуном только-только поженились и жили в отеле, а затем здесь, в этих апартаментах, она не слишком ощущала, насколько жизненный багаж Харуна огромнее ее собственного. Да и в первое время их медового месяца в Стамбуле и на побережье Эгейского моря ей тоже все было в радость, в новинку, она с восторгом и неутомимостью следовала за Харуном везде, куда он ее вел, впитывала все, что, по его мнению, ей стоило увидеть и узнать. Первая ласточка ее сомнений прилетела вполне буднично. Харун и Ярен как-то в очередной раз приехали навестить Шадоглу, и после ужина, когда старшее поколение ушло спать, Азат с Элиф позвали их немного посидеть на верхней террасе и подурачиться без бдительного ока старших. Они действительно мило болтали и хохотали какое-то время – у всех четверых уже вошло в привычку собираться на совместные посиделки двух женатых пар. Разговор постепенно перетек в воспоминания об учебе: Элиф вспомнила какой-то комичный эпизод из своего обучения в Оксфорде, перешла на английский, цитируя одну из своих сокурсниц, и Харун, расхохотавшись, с размаху откинулся на спинку кресла. Азат, знавший английский чуть хуже, завис, но через пару мгновений тоже расхохотался, от радости пнув стол своими длинными ногами. И только когда все трое отсмеялись, вытирая слезы, то заметили, что Ярен сидит с обиженным и недоуменным видом. Харун, смутившись, бросился объяснять жене суть сказанного, совестливая Элиф и Азат, ни в коем случае не хотевший обидеть сестру, подхватили, но Ярен уже не было смешно, хоть сама по себе история и стоила того, чтобы над ней посмеяться. В конце концов все трое, очень искренне старавшиеся сгладить оплошность, вернули разговор в прежнее русло, и Ярен решила не дуться. Но уже дома, лежа в объятиях спящего Харуна, она сильно задумалась. Элиф училась в Оксфорде, свободно говорит на английском, разбирается в финансах и управлении, объездила со своим студенческим рюкзаком половину Британии и еще парочку европейских стран по другую сторону Английского канала. Ханде, девушка Аслана, с которой Ярен время от времени встречалась, когда той позволяла работа, с отличием окончила Стамбульский технический университет, стажировалась за границей и сейчас работает наравне со своим почтенным ходжой. И даже Джемре, с которой Ярен подружилась на собственной свадьбе и которая уже месяц как встречается с Озаном, закончила Батманский университет и сейчас работает секретарем в дизайнерской компании, хоть и грозится бросить это дело, как только они с Озаном поженятся. И только ее застенчивая кузина Рейян, пожалуй, может соревноваться с Ярен в невежестве и в незнании того, как выглядит мир за пределами родного дома. Да и то, Рейян всегда училась с усердием, держа в голове заветную мечту стать врачом, в то время как Ярен была абсолютно равнодушна к учебе, кроме, быть может, пары предметов – она всегда училась ровно столько, сколько было нужно, чтобы не получить нагоняй, подзатыльник и родителей в школу. После выпускного акта она ни разу не открыла ни одного учебника и читала только романы и детективы – больше от скуки, и еще это давало хоть какую-то возможность представить ту жизнь и те эмоции, которых она была лишена, сидя в четырех стенах. Но настоящая катастрофа разразилась на приеме, куда Харуна с Ярен пригласил друг и партнер Харуна – это случилось в то время, когда они приехали в Стамбул в свой медовый месяц. Ярен – одетая в сверкающее платье от Givenchy, которое Харун купил ей накануне специально для этого случая, искрящаяся от новизны ощущений, возбужденная от выпитого шампанского и от того, что все так милы, так нарядны в неоновом свете огней. С бокалом в руке она ходила по залу, то тут, то там останавливаясь поболтать с другими гостями – о, эта очаровательная молодая жена Харуна Бакырджиоглу, американского соучредителя компании по производству конструкций из металла в Калифорнии, недавно вернувшегося на родину! Она чувствовала себя, как рыбка в воде – золотая рыбка! – как вдруг увидела картину, мгновенно заставившую ее напрячься. Харун стоял поодаль, слушая рассказ какого-то господина средних лет с живым, загорелым, холеным лицом человека, привыкшего к спокойной роскоши вокруг себя – так, что уже перестаешь этого замечать. Рядом с ними без умолку заливалась смехом девушка в коротком синем платье, с волосами, мелированными очень ярко и контрастно – чересчур, как мгновенно отметила про себя Ярен, в этом сезоне уже не модно делать такое нарочитое окрашивание. Со стороны ее ужимки выглядели как внимание к рассказу господина средних лет, но Ярен безошибочным женским чутьем заметила, как аккуратно, исподволь та подбирается к Харуну – встала слишком близко, будто случайно коснулась его локтем, сняла с его рукава крошку от тарталетки. Ярен видела мужа каждый день и не совсем отдавала себе отчет в переменах, произошедших в Харуне за эти пару месяцев. Счастливый, согретый ее любовью, загоревший под весенним солнцем, начавшим припекать берега Босфора, такой уверенный в себе – более, чем когда-либо раньше, и ни строгий смокинг, ни учтивые светские манеры не могли скрыть внутренней силы и огня, нашедших свой неиссякаемый источник в счастье рядом с ней. Ярен воспринимала все это как естественную часть своего мужа и не осознавала, что все это привлекало к нему внимание женщин – разных, в том числе не слишком обремененных моралью и не смущающихся наличием кольца на безымянном пальце его левой руки. Пока она рассматривала эту маленькую компанию, Харун отпустил какое-то веселое замечание – все трое рассмеялись, а девица в синем игриво толкнула Харуна бедром, едва прикрытым платьем. Ярен поставила свой бокал на поднос проходившего мимо официанта и не спеша, но решительно направилась к беседовавшим. Харун улыбнулся, увидев жену, и представил ее холеному бею, оказавшемуся французом, пришедшим на яхте из Ниццы, и девушке в синем по имени Седа. Глаза француза Андре, увидевшего Ярен в ее сияющем платье, кокетливо положившую пальчики на локоть мужа, засверкали, и он с удвоенным энтузиазмом принялся за свой рассказ, …и улыбка Ярен из любезной стала растерянной – Андре говорил на английском. Турецкого он не знал. Речь шла то ли о поломке, то ли о каких-то ужасных погодных условиях в Средиземном море – Андре активно жестикулировал, изображая свои страдания, и называл географические объекты их турецкими именами – Akdeniz, Ege denizi, Çanakkale Boğazı, видимо, это казалось ему забавным. Харун перехватил растерянный взгляд жены и лихорадочно соображал, как бы поаккуратней прервать красноречие Андре-бея и объяснить, что его не совсем понимают, как Седа, понявшая все быстрее француза, закатила глаза и громко воскликнула: - Oh my dear Andre, so terrible misfortune, I’ve almost died listening you! Yaren-hanım, did you? – и, увидев, с какой злостью дернулся уголок губ Ярен, прижала руку к сердцу: - Ох, Ярен-ханым, пожалуйста, простите – мы с Андре не знали, что вы не говорите по-английски! Повисла неловкая пауза – Андре запоздало увидел расстроенное выражение лица прелестной мадам Бакырджиоглу, торжествующие глаза Седы, все понял и, что случалось с ним нечасто, тоже растерялся. К тому же, Седа сказала это так громко и театрально, что стоявшие рядом оторвались от бокалов и болтовни, и уставились на их маленькую компанию. Ярен впилась ногтями себе в бедро, чувствуя, как все взгляды скрестились на ней. Да она сейчас выцарапает глаза этой кобре, вешающейся на чужих мужей! Как вдруг услышала спокойный, но значительный голос Харуна: - Седа-ханым, моя жена родом с юго-востока и изучала арабский и фарси. А европейские языки она действительно знает очень посредственно, - он с нежностью посмотрел на жену и уже по-английски повторил ту же фразу для Андре. Так, что никому в голову не пришло усомниться в правдивости его слов. Ярен почувствовала, как краска заливает ей лицо. Нет, нельзя поддаваться эмоциям и тем самым опозорить Харуна еще больше. Она деланно улыбнулась, будто бы смущаясь его похвалы, похлопала ресницами, тем временем мучительно собирая в памяти обрывки слов, и выдала: - Энтэ рэхэллятун райе, Андре-бей. Это значит, что вы очень опытный и отчаянный путешественник. В детстве, когда Ярен с Азатом приезжали к деду Мустафе чаще, он настоятельно пытался обучить их арабскому письму и языку. «Вы должны знать алфавит, на котором писали ваши предки – не такие уж далекие, кстати, и разбираться в языке, на котором записаны священные суры». Сам Мустафа в совершенстве владел арабским – и фарси, в память о своей прабабушке-персиянке, - и пытался привить почтение к своим корням детям и внукам. Азата Мустафа гонял и в хвост, и в гриву, а с малышкой Ярен применил педагогическую хитрость. Он хорошо знал ее характер: если пытаться заставлять ее, как Азата, она будет делать вид, что учится, но ничего не выучит. А если дать ей свободу, ненавязчиво разложив вокруг приманку – книжки с красочными картинками и непонятными буквами, красивые вязи, выведенные чернилами его собственной рукой – взыграет ее природное любопытство, и она станет задавать вопросы, сама чертить неуклюжие закорючки и повторять за старшим братом. Кончилось все это тем, что Азат мог без запинки читать Коран и поддержать несложную беседу на арабском, допуская минимум ошибок. Ярен же училась вполне успешно – до тех пор, пока ей не стукнуло четырнадцать, и она не стала проявлять интерес совсем к другим вещам. К двадцати трем годам у нее в памяти остались лишь общие правила, немного слов, да умение по слогам прочитать написанное с харакятами. Андре, искренне раскаиваясь, что невольно явился причиной ситуации, едва не ставшей неловкой для очаровательной мадам Бакырджиоглу, принялся вспоминать все турецкие слова, какие знал, забавно мешая их с английскими и французскими. Харун вторил ему, Ярен улыбнулась уже более искренне и начала объяснять, как лучше сказать на турецком то или это. Но, на пальцах разъясняя французу смысл тех или иных турецких слов, она благодарно сжимала локоть Харуна. Какой он милый – вспомнил эту маленькую деталь ее детства, пришел к ней на помощь, не дал сожрать гадкой Седе и другим курицам, ждавшим ее позора. Ей хотелось броситься ему на шею; и одновременно в груди разрасталось неприятное, неуютное чувство – совсем как когда-то в «Крыше», когда Ханде спросила, кто она, Ярен, по профессии. Весь остаток вечера Ярен держалась – шутила, смеялась, казалась беззаботной и блестящей, как и всегда, заставляя других шутить и смеяться. И только перейдя порог их роскошного номера в первоклассном отеле Стамбула, она дала волю бушевавшим в ней чувствам – бросилась на кровать как была, в своем сверкающем вечернем туалете, и отчаянно разрыдалась. - Ярен, радость моя, что ты, честное слово, - Харун, слегка опешивший от такого поворота дел, сел к ней на кровать и попытался притянуть ее к себе, но она не далась. – Тебя что, так задели слова этой балаболки? Серьезно? Вместо ответа Ярен сорвала с себя туфлю на десятисантиметровом каблуке и швырнула ее в стену. - Ну, хватит, - Харун взял ее и, несмотря на сопротивление, аккуратно привлек к себе. Почувствовав, как обмякло и расслабилось ее тело в его объятиях, он снова спросил: - Крошка, давай – что тебя так выбило из седла? Скажи своему тупому мужу, потому что я ничего не понимаю. - Ох, Харун, ну что ты не понимаешь! Ты сказал мне, когда мы были в «Крыше» на День Влюбленных, что я дикарка – ты помнишь? Так вот, я действительно дикарка!! - ее слезный поток немедленно возобновился. - Ну, Ярен, если сейчас вспоминать все, что мы когда-то друг другу наговорили, то лавочку можно закрывать. Голос Харуна был такой добрый, такой спокойный - а Ярен хорошо знала, каким жестким и резким он может быть, - что под действием этого голоса, этих ласковых, надежных объятий все ее обиды и разочарование в себе невольно успокаивались, опадали. Может, все и впрямь не так плохо, как она себе вообразила. Она сунула руку в карман его брюк, вытащила носовой платок и вытерла нос. - Харун, я сама опозорилась и тебя опозорила. Жена Харуна Бакырджиоглу, американского предпринимателя, не знает ни слова по-английски! - Радость моя, ты бы опозорила меня, если бы стала пикироваться с той девицей, устраивать публичные скандалы, напилась бы в слюни, и мне бы пришлось тащить тебя домой (поверь, на этих приемах и такое бывает), стала бы флиртовать с нашим французским другом. Вот тогда бы я чувствовал себя опозоренным. А так…, по-моему, все вышло очень славно в конечном итоге. И ты держалась замечательно. - Тебе пришлось соврать, чтобы спасти мою репутацию. - Ты же сказала там что-то… что он великий путешественник, этот наш Андре? Ну, и где я соврал? Знаешь, честно, я даже не думал, что ты так быстро сориентируешься… Она села прямо и громко высморкалась в его платок. - Харун, ты сейчас защищаешь меня от самой себя, пытаешься листом бумаги прикрыть огромную дыру. Дело же не только в знании английского. Все эти люди… даже если мы будем говорить на турецком, о чем мне им рассказать? Я же ничего не знаю, ни с кем не общалась, я нигде не была, кроме парочки исторических развалин в окрестностях Мидьята! Я не смогу говорить с ними обо всех этих морях, яхтах, Европе, Америке, самолетах, поездах…, да я даже о погоде с ними не могу поговорить, потому что я не знаю, что за погода бывает в это время на море – о чем там говорил Андре? – она выдохнула после своей пламенной речи и сказала уже совсем спокойно: - Да, и дело в моей гордости тоже. Я не хочу, чтобы моему мужу приходилось врать, потому что я недостаточно хороша. Харун потер лоб, словно переваривая все, что она сказала. - Иди сюда, моя крошка, - он обнял ее за плечи и притянул к себе. – Послушай меня. Тебе всего двадцать три. Потихоньку ты все увидишь и все узнаешь. Не знать – не стыдно, стыдно тыкать этим того, кто что-то не знает. …Честно слово, в тебе играет юношеский максимализм. Ты просто не представляешь, какие дыры по жизни люди прикрывают фиговым листочком без всякого стеснения. - Я же сказала тебе – дело в моей гордости, в моем самолюбии, если хочешь. Я не хочу ничего ничем прикрывать – я хочу быть умной, образованной, сногсшибательной, крутой, классной!.. - По мне, так ты достаточно сногсшибательна, - промурлыкал Харун ей в шею. – Ладно, ладно, - он слегка отстранился, видя, что она снова закипает, и спросил: - Окей, так что будем делать? Ярен задумчиво открыла рот. - Будешь учить английский? - Буду! – ее глаза загорелись таким решительным блеском, что Харун едва не улыбнулся. - Отлично. Тогда найму тебе преподавателя – он подберет программу, чтобы ты заговорила как можно быстрее, а дальше уже будешь изучать язык более подробно. Куплю тебе книжек на английском, будешь читать про крококота и тигра Ррррчика. В детстве это была моя любимая книжка, я даже специально съезжу за ней в Урфу. Что еще? Будешь учиться водить машину? - О-о! – глаза Ярен округлились, и Харун почувствовал, как в ней снова забурлили восторженные искорки. – Ты будешь меня учить? Я буду сама водить машину? - Будешь, непременно. Собственно, я давно хотел тебе предложить – это же крайне полезный навык по жизни. А учить тебе буду не я, а инструктор. Значит, решено. И еще. Я открою брокерский счет на твое имя. Куплю тебе стартовый пакет, научу разбираться в ценных бумагах, а дальше уже сама будешь следить за ростом и падением акций. Соберешь себе на безбедную старость… ну, уж что соберешь, - он улыбнулся своей озорной улыбкой, от которой у Ярен всегда так таяло сердце. - Дорогой! – она порывисто обняла его и прижалась щекой к его плечу. – Никто не делал для меня ничего подобного, никогда! Харун погладил ее по спине. - Если ты сейчас намекаешь на своих родителей, то они сами заложники своего воспитания. Все, что они могли тебе дать, они дали. Не требуй с них больше, чем они имеют. - Наверное, ты прав, - она свернулась клубком у него на груди и вздохнула, вспомнив что-то, - но ты знаешь, я ведь могла получить высшее образование. Рейян хотела… Она замолчала, и Харун вопросительно заглянул ей в лицо. - Рейян хотела стать врачом, - начала она, - это была ее мечта, и дядя Хазар согласился поговорить с дедом. Она так уверенно об этом говорила, и я решила, что меня тоже отправят учиться – мне тогда оставалось два года до выпуска. Но дед запретил строго-настрого. Был целый семейный скандал, дошло до деда Мустафы, он позвонил деду Насуху и сказал, что ему плевать, будет ли учиться Рейян, но его родная внучка должна быть образованной. И ты знаешь, я даже думаю сейчас, он бы продавил деда Насуха, дед Насух всегда относился ко мне иначе, чем к Рейян, но… тут вмешалась мама. - Мамочка Хандан? – удивленно переспросил Харун. - Ага. Я подслушала ее разговор с дедушкой Мустафой. Знаешь, что она ему сказала? Она сказала: «Папа, ты не живешь с ней постоянно, она приезжает к тебе раз в сезон и строит из себя паиньку, и ты во всем ей потакаешь. И ты не видишь, что она совсем от рук отбилась, делает, что ей вздумается, кошмар, а не дочь! Если мы отправим ее учиться, ты думаешь, она будет учиться? Она пойдет гулять, станет шататься везде, и это кончится большим позором. …Что я говорю, папа? Говорю то, что вижу каждый день! Ты знаешь, что я нашла у нее в сумке? Бордовую помаду! Она красится этим во дворе перед уроками и так идет в школу, ты представляешь? И ногти отращивает и красит! Дерется с девчонками, сбегает с уроков, подделывает мои подписи в дневнике и еще и Азата к этому приспособила! Да я с ума схожу, как подумаю, что она окажется на воле в Стамбуле или в любом другом большом городе. И нет, Азат за ней не уследит. И ты, папа, не уследишь. Так что нет, никаких университетов, пусть сидит дома, может, так мы избежим катастрофы!» Ярен стерла набежавшую слезу. - Знаешь, мне было так обидно это слышать. Хотя все это и было правдой, я действительно красилась, у меня еще и тени с блестками были, которые мама не нашла. Но было так обидно слышать, что мама, моя мама считает, что если я не стала позором семьи, так это только потому, что мне не дали это сделать… Я иногда до сих пор не могу ей это простить. Особенно сейчас, как подумаю, что я могла бы иметь высшее образование, и… - она махнула рукой. - Крошка, - Харун погладил ее плечо и поцеловал в макушку, - увы, родители не всегда бывают к нам справедливы. Я тебе рассказывал – отец тоже говорил со мной довольно жестко, когда узнал, что я живу с девушкой и вообще сильно отошел от того, что ислам предписывает правоверным. Он тоже говорил, что я позорю сам себя и наш род, и доброе имя мусульманина. А что поделаешь? Мы не обязаны оправдывать ожидания наших родителей. Зато теперь-то у нас с тобой все хорошо, верно? - Верно, - согласилась Ярен и улыбнулась сквозь слезы. – Да и не сказать, чтобы я так уж хотела учиться тогда. Меня и правда в то время интересовали больше наряды, помады и тайный роман моей лучшей подруги Лейлы с мальчиком из параллельного класса. Но теперь у нас и правда все хорошо, - она чмокнула его в щеку. - Ну, вот и отлично. Если захочешь и почувствуешь в себе силы, ты и университет закончишь – никогда не поздно. А теперь, радость моя, пошли спать. Дрянной джин – такой прием, а наливают гадость, чувствую, голова моя будет болеть наутро. Зачем я это пил?.. В первый месяц обучения английскому Ярен просто выла от напряжения – ее мозг отвык от учения, и, силясь запомнить с пару десятков новых слов, она думала о том, что лишь любовь могла подвигнуть ее на такие геройства. И чуть не плакала от злости, слушая, как Харун без устали болтает с иностранными коллегами и друзьями, звонившими ему из США – ей никогда не научиться такой беглой болтовне, она ни слова не понимает из того, что он говорит, хотя выучила их уже больше сотни. Зато с вождением автомобиля дело пошло на ура. После трех занятий нанятый инструктор позвонил Харуну и восторженно принялся живописать, что Ярен-ханым просто создана для того, чтобы водить. Какое чувствование руля, какое точное чувство габаритов, и глаза у нее будто во всех зеркалах сразу. Не каждый мужчина так быстро обучается! А как она въехала в горку – с первого раза! Харун, не на шутку заинтересовавшись, сам повез Ярен на площадку и только восхищенно присвистнул, глядя, как лихо она объезжает препятствия и ставит машину в импровизированный гараж. Во время их совместных поездок он просил ее назвать дорожные знаки, которые встречались им по пути, объяснить, что они означают, на перекрестках спрашивал, кто первый должен ехать и куда, и в конце концов признался, что даже он сам в свое время не освоил автомобиль настолько быстро. Ярен была на седьмом небе от счастья. Харун действительно открыл Ярен собственный брокерский счет и только тихонько улыбался, глядя, как она каждый день деловито открывает инвестиционное приложение и любуется на зеленые цифры под стоимостью акций, и спрашивает его, что делать с красными. Также она – уже самостоятельно – начала изучать тонкости светского этикета, стала записывать и контролировать все домашние расходы. Хотела еще взять пару уроков у стилиста, но передумала – умение себя украсить интересовало ее с детства и было единственной дисциплиной, которую она знала на «отлично». Ярен встряхнулась, рассеянно выковыряла помидор из салата и отправила в рот. Надо просто поменьше загоняться. В целом, у них же с Харуном отличная жизнь. В прихожей зазвонил телефон Харуна – перед тем, как пойти в душ, он бросил его на подзеркальник. Шум воды немедленно прекратился. - Ярен, кто там? – крикнул Харун из ванной. Ярен вышла в прихожую и взглянула на экран. - Это Аслан, - она сунула голову в ванную. - Скажи, что я ему перезвоню, - Харун снова скрылся за дверцей душевой кабины. Ярен закрыла дверь и взяла трубку. - Привет, Аслан. Это Ярен. Харун в душе, он только приехал. Сказал, что перезвонит тебе. - А, отлично. Спасибо, Ярен. Как там твои успехи? - О, Аллах! Не спрашивай. Я бы лучше выучилась водить грузовик, чем учить этот гадкий английский. - Ты знаешь, я тебя в чем-то даже понимаю. Сейчас, конечно, после семнадцати лет жизни в США звучит смешно, но в свое время я тоже ненавидел уроки английского. А потом, в университете, была еще латынь… - Надеюсь, меня Аллах милует от такого кошмара. Пусть Рейян учит, если ей приспичило стать врачом. – Внезапно ей пришла в голову мысль. – Слушай, Аслан… а я могу тебя кое о чем спросить? - Само собой. …Так, только не говори, что вы с Харуном поругались, как тогда… - Ты и об этом знаешь? – свирепо прошептала она в трубку – и не услышала, а скорее угадала, что Аслан прикусил себе язык. – Ладно, неважно. Нет, у нас все хорошо. Но… когда он возвращается злой, как сегодня, и молчит о том, что у него там произошло… Честное слово, я просто теряюсь. - Слушай, может, вам сходить к семейному психологу? – усмехнулся Аслан. - Очень смешная шутка. Аслан, послушай, я тебя спрашиваю как человека, знающего Харуна намного дольше, чем я – понимаешь, я очень хочу ему помочь, поддержать его, сделать, чтобы он снова улыбался, но все время делаю только хуже… - Просто отстань от него. - Что? - Просто отстань от Харуна. Не трогай его, дай ему перекипеть. Ярен, он изо всех сил старается не сорваться на тебе со своими проблемами, а ты его еще и палочкой тыкаешь. Ну, что он тебе скажет в ответ на твои расспросы? Что в очередной раз сцепился с твоим дедом? Что подрядчик идиот и пытается нагреть их на лиры? Что инвесторы задают вопросы, на которые Шадоглу не могут ответить? Серьезно? Он будет жаловаться тебе на подрядчика и на Насуха-агу? Ярен растерянно замолчала. - В крайнем случае, просто скажи, что ты его любишь и всегда на его стороне. И оставь его в покое на какое-то время, пока он сам к тебе не придет. В общем, давай, не то он сейчас выйдет из ванной и нам обоим оторвет головы, если узнает, что тут происходит за его спиной. Все. Ты умная и ты меня поняла. - Ага… - только и успела ответить Ярен. Впрочем, Аслан прав – это будет хуже всего, если Харун услышит их разговор. Этого он не любит больше всего – когда что-то делают тайком от него, пусть даже и ради него самого. Она торопливо вернула телефон на подзеркальник, и через некоторое время услышала, как хлопнула дверь ванной. Харун заговорил о чем-то – видимо, перезвонил Аслану, и Ярен отметила про себя, что голос у него уже не такой напряженный. - …Old bullshit! – он ругнулся от души и вышел на террасу. «Ну, конечно, - проворчала про себя Ярен, - Аслану он все рассказывает. Или, может, это его ответ на вопрос «как дела»?». Пусть с английским у нее пока не сильно ладилось, но за несколько месяцев жизни с Харуном она успела выучить все его ругательства и что они означают, хоть он и старался не употреблять их в разговорах с ней. Она зевнула и раскрыла учебник с правилами дорожного движения. Ну и ладно, ну и не сильно-то и хотелось. У нее через две недели экзамен. Харун уверял, что бояться ей нечего, инструктор говорил все то же самое, но в более сдержанных выражениях – видимо, боялся, что перехвалит ее, и она расслабится. Какое там расслабиться! Когда она представляла, что рядом с ней сядет не милый пожилой Тахсин-бей, а инспектор в форме, ее начинало трясти, и она в красках представляла себе, как по невнимательности встанет под запрещающий знак, не сможет перестроиться в тесном потоке машин, затормозит в последний момент на мигающем светофоре, и кто-то столь же нерасторопный въедет ей в тыл, и прочие ужасы. Вынырнув через какое-то время из правил, она услышала, что приглушенный голос Харуна на террасе уже совсем расслабился и подобрел. Прислушалась и наморщила лоб: нет, этого Аслану он точно говорить не мог. Она встала, прошла через спальню, любопытно выглянула на террасу – и увидела, как Харун нахваливает кошку, которая трется у его ног и явно клянчит еду. - Ах, вы… Харун, я же только утром их кормила! Знаешь, мне кажется, что с тех пор, как мы сюда въехали, их хозяин вообще забил на их кормежку. - Не думаю. Ярен, Шадоглу никогда не держали кошек, ну, а у нас в семье всегда жило по нескольку этих пушистых засранцев, и я тебе скажу так: они буду жрать столько, сколько им дадут – пока не лопнут. - Кстати, радость моя, у меня для тебя классные новости, - Харун опустился в шезлонг и усадил жену себе на колено. Подождал, пока ее глазки загорятся любопытным блеском, и только тогда сообщил: - Ты же помнишь, что ходжа снял дом в Мидьяте? Так вот – он переехал пару дней назад. - Что? И тебе ничего не сказал? - Ну, он якобы не хотел обременять нас с Азатом, когда у нас и так забот по горло… Ладно, - он отмахнулся, - я ему еще устрою встряску за то, что не пригнал нас разгружать грузовик, но не суть. Он зовет завтра отметить это дело. И Азата с Элиф, а Ханде приедет к вечеру. …Ага, я знал, что тебе понравится новость, - он добродушно усмехнулся, видя, как просияло ее лицо – до своего замужества Ярен знала только детские праздники и унылые, степенные вечера в компании родственников и друзей Насуха-аги, где к ним с Рейян присматривались как к потенциальным невестам, и теперь с восторгом познавала, как это, веселиться в компании сверстников, наплевав на респектабельность. – У тебя же нет завтра дел? Она помотала головой так, что ее локоны подпрыгнули в буйной пляске. - Отлично. И не забудь купальник – у Аслана там отменный бассейн и зона для отдыха, и он вроде даже надувной матрас купил. - Ох, Харун, вот это действительно классные новости! - А между прочим, я тебе предлагал снять такой же дом. С бассейном и надувным матрасом… - Мой любимый ворчун, - она чмокнула его в переносицу. – Ну, посмотри, разве это не прекрасно? Она обхватила его шею, прижалась к нему, и вместе они устремили взгляды на закат, догорающий над Мидьятом. Дом был удачно расположен на относительном возвышении, и перед ними простирались бесконечные крыши – плоские, пестрые, разные, то облезлые, то крытые новенькой черепицей, с бельем на веревках, цистернами для воды, рядами солнечных батарей, и все это терялось в фиолетовой дымке, гудело своей насыщенной, неторопливой вечерней жизнью. Кошка вскочила Харуну на колено, не занятое Ярен, взобралась по плечу, села на подголовник и тоже уставилась в закат. - Вот, даже Биби согласна. - Пожалуйста, пожалуйста. Все для вас, мои кошечки, - Ярен рассмеялась, и Харун добавил уже более серьезно, - Ярен, ты хозяйка, последнее слово за тобой. Если тебе все это нравится, так я только счастлив. - Любимый мой, - промурлыкала Ярен ему в ухо и потерлась щекой о его голову, мягкие волосы, еще не просохшие после душа. Некоторое время они сидели так, наслаждаясь спокойной близостью друг друга и глядя, как тонет во мраке горизонт и исчезают, сливаясь с небом, очертания пологих гор. Не в первый раз, слушая, как безмятежно, размеренно бьется сердце города, в котором так причудливо сплелись современность и глубокая, потрясающая душу древность, Харун задумался: смог ли бы он так уверенно идти к своей цели в США, если бы не осталась за его спиной родина с ее мудростью веков, с его корнями, крепко державшими его там, где, казалось, нельзя было не упасть? Он мчался вперед, как голодный тигр, преследующий добычу в каменных джунглях Сан-Диего, боясь потерять каждую минуту, - а здесь люди часами просиживали в кофейнях, тратя жизнь на совершеннейшую ерунду, как могло показаться со стороны. Но только здесь, в этом маленьком приграничном городке Харун, наконец, вновь почувствовал настоящий вкус неспешной рутины турецкой жизни: такую необходимую возможность остановиться, в компании дядюшки Мутлу, адвоката и пары-тройки других соседей и завсегдатаев обсудить цены на кофе в грядущем сезоне, предложенные меджлисом поправки к законам, новые выкрутасы Европы, бесконечную инфляцию и какой осел этот Тарык-бей, который занял своим старым ведром сразу два парковочных места, и теперь нормальным людям негде встать. Попивая кофе в этом тихом мужском раю – такой крепкий, что вызвал бы у его американских друзей желание выплюнуть его от греха подальше, и утопая в облаке дыма, Харун думал, что все это, конечно, не вяжется с представлениями о здоровом образе жизни, но странным образом дает душе созерцательный покой и удовлетворение, с которыми он мог без страха заглянуть внутрь себя, не боясь больше увидеть там гнетущую пустоту и вопрос – а что же дальше. И сейчас, сидя на террасе, медленно отдававшей дневное тепло, с женой – такой мягкой, уютной, такой бесконечно любимой, он думал о том же – о возможности вернуться с поля битвы в свой тихий рай, над которым не властны никакие жизненные бури. Ярен права, безошибочным чутьем выбрав это место для их гнезда, - оно вернуло его к его корням, к тому, что было в его крови, неистребимое погоней за успехом и долларами; и, конечно, - он усмехнулся про себя – оно стоило того, чтобы поступиться ради него привычным комфортом в виде частного дома, бассейна и садовых лужаек. Кошка встала, потянулась, припав на передние лапы, и положила хвост ему на голову. - Нет, Биби-ханым, это уберите пожалуйста, - Харун смахнул кошкин хвост, ласково потрепал жену сквозь тонкое платье и оглянулся в сторону гостиной, – Ярен, радость моя, так что ты там говорила насчет мантов дядюшки Мутлу?..