Liberté (разнополая дружба, Иво/Лу, R)

— И все-таки, что для тебя есть свобода? Спрашивает Лу во время их ставших традицией вечеров после рабочего дня: она сидит у него на коленях, пока он располагается либо в кресле мягкой зоны своего кабинета, либо все так же на офисном стуле с колесиками. Псионичка внутренне гордится собой — она сумела втиснуть рамки рабочего дня в плотный график Приора Инквизиции. И он даже позволил ей это. По первости эти вечера больше напоминали прелюдию: они целовались, а в их разговорах не было ничего святого. Потом страсть, словно угли, прогорела критический момент, когда краснел даже Кей, оставляя желание тлеющим на постоянном уровне и не делающим их сексуальную жизнь скучной и монотонной. И вечера плавно перетекли в задушевные разговоры. У Лу нет сомнения в том, что Иво знает все. А если и не знает, то мастерски развивает философскую мысль (к своему удивлению Рид обнаруживает, что не всегда теологическую), приходя к ответу, который устраивает ее, заполняя кусочки головоломки в голове. Мысленно она восхищается его умом, стараясь хоть на толику приблизиться к уровню любимого мужчины. Сделать это удается в том числе и благодаря его обширной библиотеке. Сначала она берет книги в руки, мало что понимает в пространных рассуждениях рассказчика, скорее наслаждаясь чтением как таковым или перебегает глазами со страницы на страницу ради насыщенного сюжета, но Мартен терпеливо объясняет ей все философские моменты. Потому так удивляется, слыша следующий вопрос. — Философствуешь? Лу не может сказать, что такой вопрос неприятен. Скорее, наоборот. Но она качает головой. Ее цель — спросить про другое. — Нет, просто вспомнила наш давний разговор, — со стыдом за проявленные тогда мысли она натыкается на внимательный взгляд черных, словно корпус его виолончели, блестящих восхищением глаз. Иво ни разу не дал ей извиниться за тот инцидент, говоря, что то была его вина и именно он проглядел этот эмоциональный разброс в их отношениях. Лу думала, что уж что-что, так это точно не его промах. Потом думала (да и до сих пор думает), что не заслуживает этого мужчину. Теряется в рассуждениях, ставших ее клеткой: о неравности их отношений, о недостаточном уровне заботы, которую она не умеет проявлять на должном эмоциональном уровне. — Свобода кроется в человеке или в действиях, — Иво начинает отвечать, и Лу, вырванная из своих мыслей, вздрагивает от этого тягучего, словно масло, облитое медом, возбуждающего ее голоса. — Я (тут он помолчал какое-то мгновение, но потом решил раскрыть ей душу, обладательницей которой по праву считал) люблю цепляться за таких людей, как ты. В определенные отрезки жизни со мной всегда были люди с такой же неординарной душой. Псионичка рдеет, думая, что это походит на признание в любви гораздо сильнее двух слов. — Даже в детстве? — Лу вполне может поверить, что и в самом младшем возрасте Иво был таким же рассудительным. Больно было осознавать, что маленький мальчик уже носил маску безэмоциональности. Однако, то, что она знала о его семье, было достаточным для составления знаний об отношении ко всяким проявлениям привязанности. — Даже тогда, — Иво невесело усмехается. Лу прямо видит, как в его глазах начинают мелькать картинки воспоминаний. Он поднимает на нее взгляд, как будто заранее извиняющийся. Впрочем, Лу — не эмпатик и не может сказать точно, что в тот момент видит в глубине выразительных глаз. Она может лишь вопросительно глядеть на мужчину, ожидая какой-то насыщенной по содержательности, но с грустным концом истории. — Ее звали Селест-Оливи Боррель, — продолжает он историю. Глаза его тем временем лучатся радостью нового знакомства из воспоминаний, и Лу лишний раз дивится многогранности мужчины. — Вместе мы посещали почти все классы искусства. Она играла на фортепиано, потом на скрипке, а ее пейзажи каких-то доштормовых мест висели в коридорах школы как пример другим обучающимся. Где только она брала эти сюжеты? — мужчина качает головой, а псионичка обнаруживает, что совершенно не ревнует — ощущение было таким, будто Иво описывает часть себя. А как можно было ревновать его самого к нему? Позволить мысль, что она сама теперь и есть часть той его внутренней свободы, подпитывающей полярность чувств Мартена, не могла, боясь возгордиться тем, что в одночасье могло утечь из рук. — Невероятная девочка-контраст. Она была и любимицей учителей, и "своим" человеком. Точнее, могла быть, если захочет. Ради людей, которые ее не ценили, она бы ухищряться и заботиться о них не стала. Не знаю, как так вышло, что мы стали друзьями. Просто в какой-то момент она обратила на меня внимание, и мы оказались в плену друг у друга. Мой отец считал дружбу с девочками бесполезной, если она не ведет к свадьбе. Но мы варились в одной среде, и мальчики в основном были чопорными. Как и я внешне, — рассказывая, он улыбается воспоминаниям. Лу, кладя голову ему на плечо, думает, что ради такой его расслабленной улыбки без налета ответственности и гнета власти она бы продала душу. — Связи на будущее устанавливались еще в песочнице. Мол, сначала вы вместе лепите куличики, а потом становитесь партнерами строительной фирмы. Она так не считала. Для нее дружба, в настоящем ее понимании и проявлении, была выше каких бы там ни было дел и рассчетов. Потом мы повзрослели, и нас попытались поженить. После семинарии я поступил на госуправление, и стал еще более выгодной партией. Она — образованная дочь советника — и так ею была. Мама упрашивала меня, опасаясь гнева отца, но я не согласился. Да, я любил ее, и Оливи, возможно, любила меня, но то была привязанность искренне и истинно платоническая. Именно она убедила меня сделать пирсинг и не отказываться от игры на виолончели. Банально, но понимали друг друга с полуслова. Мы могли сбегать в Термитник от всех наших проблем вместе и часами ловить попутку до Периметра, пока нас не хватятся для очередного званого ужина, — он помрачнел и будто сквозь силу продолжил. — Одна из таких поездок стала роковой. Мы решили зайти в клуб в одном из городков, кажется, то был Онтенблю. Мы танцевали и ... неважно. Ничего не предвещало беды, в конце концов, мы же были не в криминальном Термитнике. Однако, то ли барное оборудование на самом деле не прошло техобслуживание, то ли кто-то кинул зажигательную смесь, но начался пожар. Эвакуирующаяся со второго этажа паникующая толпа — и почему только я не додумался проверить запасную дверь и лестницу на улицу — в числе которой были и мы, напирала невероятно. Оливи оступилась, и толпа унесла ее кубарем куда-то вниз, — лицо его приобрело напускную восковую маску безразличия, и Лу пожалела, что не была эмпатиком, способным забрать его душевную боль. — Меня же понесло к выходу. Пожарные прибыли поздно — внутри без возможности выбраться уже находилось около семидесяти человек. Но все равно не дали мне зайти внутрь и помочь. Очнулся уже в больнице в Центре. Отравление угарным газом и несколько ушибов. Если бы тогда жил не отдельно, попал бы под домашний арест. Уже у врачей попросил разузнать, где она находилась. Ответ был — отдала душу Единому с надеждой на искупление. Никто из тех, кто не вышел тогда, не смог выбраться. А ее опознали родители, пока я был без сознания. Винили, конечно, во всем меня, когда узнали, что мы были там вместе. И честь опорочил, и погубил. После ее смерти черный стал цветом моей скорби, а потом жизни и должности. Они помолчали. Иво уткнулся лбом в районе ее груди, позволяя себе минутку необходимой и нестыдной слабости рядом с ней. — Это ведь она первая сказала, что мне идут длинные волосы, — севшим голосом шепчет Иво. — Прости меня, Лу. Признаюсь в любви не тебе, а умершей девушке. Иногда я думаю, что отпустил ее, чтобы она жила спокойно в ином мире, но время в моем случае не лечит. — За что ты извиняешься? — она приподняла его лицо за подбородок, как обычно делал он. — Это твое прошлое, и каким бы оно не было, не стоит жалеть о нем. Потому что именно оно сделало тебя таким, какой ты есть. Таким прекрасным, — глаза Иво в ответ на эту фразу вспыхнули то ли страстью, то ли восхищением ее мыслями. А может быть и всем сразу. С Мартеном всегда можно было просто помолчать, не чувствуя неловкости за возникшую паузу и желания уйти и заняться делом. Поэтому они вновь умолкли. — Я никогда не спрашивала, что стало с твоими родителями, — аккуратно начала Лу, чувствуя вину за то, что заставляет мужчину открываться перед ней полностью за один вечер. И думая, что ни капли не обидится, если Мартен свернет грустный разговор и не даст ей ответов, продолжила. — Ты почти всегда говоришь о них в прошедшем времени, вот подумала ... — она замолчала, не желая обидеть Иво и причинить ему больше боли рассказами о еще одной потере близких людей. — Ты права. Отец покончил жизнь самоубийством, когда прогорело его дело. Я всегда считал его натуру несгибаемой, а характер — стальным, но ... получилось то, что получилось. Его нашла мама, — тут его голос дрогнул, а лицо исказилось гримасой настоящей душевной боли. — Она любила его, зависела от него, хоть он и издевался над ней. Не физически, но морально, особенно после того, как она не смогла родить никого, кроме меня, — объяснил Приор, замечая, как ахнула Лу на его прошлое предложение. — И даже смерть не спасла ее от него — она потерялась где-то внутри своей души, медленно, но верно угасая. Психиатры говорили, что ей может помочь только близкий человек, то есть я, но я не смог, — надтреснутый голос Иво полушепотом разнесся в тишине приорского кабинета. — Ты не один, — Лу положила руку на его щеку, поворачивая лицо с выражением излома боли в бровях и сжатой челюсти к себе. Псионичка поняла, что дальнейшие вопросы о судьбе его матери уж точно излишни. Этот вечер они посвятили духовной не плотской любви и успокоению болезненных воспоминаний друг друга. — Спасибо тебе, мой ангел, — прошептал Иво в ночи спальни. Свидетелем его всеобъемлющей любви стала уже ставшая родной приорская спальня да спящая девушка, что даже во сне впитывала его высокие чувства.