Для спящей красавицы с любовью (школьный роман, ОЖП (дочь Марка)/ОМП, PG-13)

Шестнадцатилетняя девчонка со злостью пнула тумбочку носком ботинка в келье — никак по-другому комнату ученицы семинарии назвать было нельзя. Все ее центральные подружки готовились к поступлению в колледжи, но не она. Отец запихнул ее в это церковное подобие старшей школы. Подумаешь, пару раз сбежала в Термитник и тусовалась там до утра. На протяжении всех шести лет после удочерения девизом ее жизни в принципе стал бунт против Марка Жонсьера. И вот наконец кара настигла ее. В виде серого унылого здания Центральной Семинарии Церкви Единства, куда не так давно ее привез Фарук — бессменный телохранитель отца — сочувствующе поджавший губы, пока отдавал ей сумку с вещами. Впрочем, открыв шкаф, она начала сомневаться, что все привезенное ей понадобится. За створкой ее ждали ряды черных до пят платьев с воротничками и манжетами. Одно платье было красным — видимо, парадное. На полке сверху лежали платки и шали для проповедей — большинство черных, но несколько белых, тоже для праздников. Внизу стояли балетки в тон платьям на сантиметровом каблучке с ремешками. На тумбочке ее ждала книга Священного Писания и цепочка с кулоном в виде знака Церкви Единства шириной в три пальца: больше, чем у прихожан, но меньше, чем у священников — знак того, что их только учат быть служителями и служительницами церквей. Миа поморщилась. В ее планы на жизнь точно не входило работать в храме. За неимением других дел она уселась на жесткую койку, листая предоставленную книгу. Большинство формулировок Миа не помнила, но общее содержание знала по воскресным молитвам в детдоме. Из-под обложки выпал листок, написанный от руки — это все, что она успела заметить, прежде чем он улетел под кровать. Миа чертыхнулась, залезая под койку и чихая от пыли. Измазав пальцы в грязи — видимо, тут давно никто не жил, и убраться было некому (а в том, что ученики и ученицы моют пол самостоятельно, она почему-то не сомневалась) — девушка ухватила потрепанный временем листок. Когда она собиралась вылезти из-под кровати, раздалась какая-то приятная, но громкая мелодия, похожая на минусовку молитвы. С испугу Миа стукнулась головой о бортик, разглядывая злосчастную бумажку. Продолжая стоять на коленях и потирая ушибленный затылок, она начала читать то, что было положениями "Манифеста крови". Близкий друг ее отца, а по совместительству Приор Инквизиции Церкви Единства, Иво Мартен как-то рассказывал ей о приключениях одного телохранителя, своей жены, секретаря и отца самой Мии. Поэтому, ничего интересного, кроме знания, насколько глубоко проникли, в общем-то, еретические идеи, ей это не дало. Топот ног за дверью усилился: сначала в одну сторону — от лестницы, а потом в другую — обратно к спуску. Видимо, оживление вызвала как раз та музыка. Одна пара ног остановилась аккурат перед ее дверью. Кулак неизвестного или неизвестной три раза коснулся ее двери, и, не дожидаясь приглашения войти, хозяйка стучавшей руки распахнула незапирающуюся дверь. — Ой, прости, — очевидно решив, что она молится, блондинка среднего роста стушевалась, прикрывая дверь обратно и собираясь зайти позже. — Не-не, я уже закончила, — поспешно произнесла Миа, незаметно складывая листок и подпихивая его под край загнутого покрывала. — Обед начался, тебе помочь переодеться? Я Диана, кстати, — девушка протянула руку, и Жонсьер порадовалась, что, по крайней мере, они обойдутся без сексизма. — Миа, — пожала она руку в ответ. — Нет, спасибо, я скоро спущусь, — оглядев девушку, она приметила детали ее формы и уложенные в пучок волосы. — Хорошо, твоя пара будет ждать тебя у выхода из дормитории, увидимся в столовой, — мило улыбнувшись, Диана упорхнула, оставляя новую подругу с вопросами касательно личности какой-то там пары. Она быстро сняла джинсы, майку с доштормовым принтом морского побережья с пальмой и кофту на молнии — вещи, с которыми теперь придется попрощаться на неопределенное время. Натянула платье, отмечая легкость ткани, подвязала его коричневым поясом, еле как вспомнила схему надевания колгот, которые не носила с самого переезда в дом отца, обула туфли. Собрала рыжие волосы в пучок, надеясь, что тот получился аккуратным. И едва не забыла подвеску, на ходу застегивая ее на шее. Мобильник пришлось убрать в нижнее белье — ухищрение из-за одного недостатка комнат в общежитии — они не запирались. Быстро сбежав по лестнице, мимоходом думая, позволено ли такое смиренной ученице семинарии, она сразу заметила молодого парня в рясе, подвязанной коричневым шарфом в цвет ее пояса на манер священнослужителей. Он стоял к ней лицом, потому на солнце был заметен блеск такого же кулона с символом Единства. — Ты Миа, верно? — мягкий голос вырвал из разглядывания лица молодого мужчины. — Меня зовут Роберт, можно просто Роб. Я провожу тебя в столовую. Если мы строимся парами, то ты будешь со мной, — Жонсьер старалась вникать в его быструю речь, пока он предложил ей свой локоть, и они направились к другому зданию. *** Сон-воспоминание о первом знакомстве возник в ее спящем мозгу и тут же растворился, являя взгляду Мии сидящего около ее койки в больничном изоляторе семинарии Роба. — О, ты проснулась! — парень лучезарно улыбнулся. — Как себя чувствуешь? — и тут же его взгляд сменился на сочувствующий и заботливый. — Температура и горло саднит, нос заложен, — прогундосила Миа, хлюпая. Вот угораздило ее заболеть в самый разгар новогодних праздников. Но стараниями Дианы, за два года ставшей ее близкой подругой, на больничном столике было припасено множество сувениров и сладостей с праздничной ярмарки. Медсестра лишь недовольно покачала головой, убеждая ее не съедать все сразу. Но Миа и не собиралась: из-за поднявшейся температуры аппетита совсем не было. Ради приличия она съела имбирный пряник в виде украшенной огнями елочки. Ее отец не был фанатом подобного, но родители Дианы, с которыми она бы сейчас сидела за одним столом, если бы не болезнь, всегда украшали дом, не оставляя ни один уголок без мишуры или красивой подвески. — Даже не знаю как тебе помочь чем-то, кроме этого, — широко улыбнувшись, он достал из-под полы зимней рясы коробочку, напоминающую бокс для вока. Миа наградила его восхищенным взглядом, садясь на кровати и протягивая руки к заветному подарку. Роб протянул ей вилку из крафтого пакета и салфетку, с неприкрытым удовольствием наблюдая, как она распаковывает лапшу, словно то была самая ценная вещь на свете. За два года он неплохо успел выучить ее вкусы — без грибов, но с острым перчиком, с говядиной и соусом унаги. — Спасибо, — с набитым ртом поблагодарила Миа. Съедение блюда показалось ей секундным. Вот на дне осталась маленькая оборванная лапшичка, но она решила оставить ее правилам приличия. Роб знал ее вдоль и поперек, но девушке все же не хотелось быть невоспитанной. — Пожалуйста, — только и смог сказать будущий священник, как только она доела, забирая емкость с вилкой внутри и выбрасывая ее в больничную корзину. Потом они играли в подобие Скраббла без имеющихся фишечек, заменяя их листками бумаги. Затем стемнело, часы пробили восемь — час до отбоя — пришла медсестра, поставив ей очередную витаминизирующую капельницу. Роб засобирался обратно в общежитие, из которого им предстояло уехать на каникулы через три дня. Миа всем сердцем надеялась успеть поправиться до того времени. Диана вон уже на каникулах — родители забрали пораньше. — Роб! — слегка игриво окликнула девушка. — Я знаю, что еще мне может помочь поправиться. — Ах да, — будто что-то вспомнив, он вернулся к ее койке. Жонсьер подставила лицо, и тут же влажные губы коснулись ее щеки. — Просыпайся от болезни, спящая красавица, — и ушел. Прошло еще два часа, а Миа не могла уснуть, вспоминая ощущение дружеского поцелуя. Но дружеского ли?