Глава 10

      Под закатной палитрой живописного неба Хабаровск погрузился в сумерки. Огни города вспышками возникали в тёплом бархате вечерней полутьмы. Из дверей ресторана "Амур" вышли Кислый и Краб. Спускаясь по широким ступеням мраморного крыльца, они негромко переговаривались. Чем-то встревоженный, тяготящийся и более чем обычно недовольный хабаровский положенец не смотрел на Олейникова. Спрятав руки в карманах брюк, он, не вникая в суть разговора, бездумно кивал тому в знак согласия, время от времени поджимая скулы. Его напряжённый взгляд устремился к внедорожнику, стоящему на обочине, двери которого уже были за́годя открыты для него его людьми. Мужчина ускорил шаг и, минув крайние ступени, оказался у машины.       – Лады́. Давай, Юр, – надменно произнёс Кислый и пожал руку смотрящему. Только он занёс ногу на подножку внедорожника, как подался назад. – Слышь, Краб, чего сказать хотел!       Олейников сжал челюсть до появления острой линии скул и остановился, неторопливо обернувшись. Его инстинктивное предчувствие, не раз выручавшее в переломные моменты, снова не подвело. Он сразу же считал нервический настрой Кислого, причиной которого могло быть что угодно – от нелепой мелочи до конкретного замеса.       – Чё, Вить? – подошёл ближе, безразлично кивнув Кисло́вскому и сведя брови к переносице.       Тот прочистил горло и мазнул тыльной стороной ладони по носу, громко цокнул и вскинул голову.       – Ты шо́рох по городу нагони. С администрацией побаза́рь, пусть порядок наведут – фасады выбелят, освещение сделают, ну короче, не мне тебе объяснять. Братве скажи пусть с барыгами разберутся, шпана тоже чтобы на улицу не вылезала, – щёлкнул пальцами, как бы давая понять, что не закончил. – И там проследи, чтобы в храме на Ки́ре быстрее закончили с реставрацией, подсуети, если понадобится, может, лавэ им подкинь. На всё про всё тебе месяц.       – А чё такое? Проблемы? – участливо спросил Краб, кивнув Кислому, который оттянул края расстёгнутого пиджака и намеренно не смотрел на собеседника, грозно поджимая скулы.       Его желание быстрее отделаться от коммуникации взрастило в Юре бдительную настороженность.       – Джем приезжает… – сохранив стальные ноты голоса, ответил с псевдоуверенным напором, начиная злиться.       – Сходня́к намечается? Или ко́ммерсов на свой фонд ангажи́ровать собрался? – с вопросительным кивком предположил Юра в попытке показаться неосведомлённым.       Всей своей сто́йкой с широко расставленными ногами и руками, упёртыми в пояс, приподнявшими по́лы коричневой кожаной куртки, он выражал железное самообладание, свойственные ему самоуверенность и спокойствие, которых так не хватало хабаровскому положенцу.       Кислый сжал челюсти, выразившие напряжённое сокращение желваков.       – На свадьбу. Куплет жениться собрался, – с топорным спокойствием произнёс он, стараясь придать голосу безразличие.       Мужчина был хорошо осведомлён об Ире, которую с Олейниковым связывало несколько большее, чем просто взаимовыгодное сотрудничество под названием "крыша". Он был не в восторге от выбора брата, даже после того, как узнал, что она дочь Джема. Это, по его мнению, не сулило ничего хорошего. Но больше всего в клокочущую ярость Кисло́вского приводил тот факт, что он был вынужден нести ответственность за будущую родственницу, пока та находится в его городе. К прочему он присовокупил нескрываемое раздражение тем, что девушка напрочь отказалась покидать Хабаровск до свадьбы, а Куплет и Джем шли у неё на поводу́, будто не могли справиться с сопливой девчонкой.       – А при чём тут Хабаровск? – с внешне непринуждённым, но совершенно неискренним интересом спросил Краб, к своему внезапному внутреннему протесту и неудовольствию заранее предвосхищая ответ. – Они же в Комсомольске.       Требовательный взгляд пепельных глаз Олейникова втесался в смутившегося Кислого, Юра впервые видел его таким неуверенным. А теперь, словно заразившись от него нетвёрдостью духа, Краб и сам на своё удивление ощутил, как учащённый сердечный ритм гулко отдаёт всплесками дурного предчувствия в рёбра. Смотрящий попытался выдержать спокойствие и самообладание, вопросительно заломив брови. С трудом сглотнув, Краб затаил дыхание и перенёс вес с одной ноги на другую, сменив стойку.       Кисловский нервно отвёл глаза в сторону и сжал губы, давно забывшие про жизнерадостные улыбки без повода.       – Да при том! – с яростью рявкнул и тяжело вздохнул. – На девке этой же́нится, которую ты привозил работать к нам в сад, будь она не ла́дна. Башкой за неё теперь отвечаем до свадьбы.       Услышав эти слова как безапелляционный приговор, Краб до высоковольтного разряда тока в области солнечного сплетения ощутил, как туго натянутая струна с гулким резонансом разорвалось от сильного натяжения где-то внутри. В ушах стоял пульсирующий шум, заглушивший на мгновение гвалт городской суматохи. От непроизвольного инстинктивного прищура, холодного и недоброго, тонкая паутинка морщинок рассеялась в уголках его озлобившихся серых глаз. Юра с напряжением продолжал смотреть на положенца, впервые не в силах что-либо ответить. В доселе неизвестной для себя нерешимости мужчина обнаружил, что эта новость губительным токсином разлилась по его венам, парализовав всё тело. Внешне не показал этого, лишь с пассивным принятием моргнул и поджал губы.       – Сделай, Юр, – недовольно и кротко добавил Кислый, игнорируя замешательство Олейникова, заострившиеся черты лица которого привели авторитета в неловкость, неведомую ему ранее в связи с его ка́стовым статусом.       Сбив ком в горле, Краб, сдерживая клокочущие гневные искры, заверительно кивнул и спокойно ответил:       – Решу, – низкий мужской голос оттенил агрессивную тональность.       Кислый получил удовлетворивший его ответ и, дёрнув уголками губ, спешно скрылся в тёмном салоне внедорожника, который тут же плавно тронулся с места.              Краб до болезненного предела в диафрагме выдохнул полной грудью и закинул голову к небу, на мгновение прикрыв глаза. Свалившееся на него известие привело его в ступор, впадать в который он не умел и не хотел, но отделаться от него уже не мог. Мужчина редко рефлексировал на тему своих чувств, но то, что он уловил в себе до бесконтрольной яростной дрожи выбило его из колеи. Мерзкое щемление в груди, от которого он никак не мог избавиться, теперь навсегда въелось в его сердце, а чувство потери того единственного светлого, что было в его жизни, укоренилось в сознании. И если бы всё было так просто – безвозвратно потерять, отпустить, забыть во имя её блага было для него не так страшно. Куда страшнее было молчаливо согласиться отдать, заведомо зная, что это не принесёт никому счастья. Драматичное хитросплетение судьбы совершило кровавый ритуал жертвоприношения – три сломленные души вместо двух преисполненных сердец.       В пестрящих отголосках размышлений, режущих словно острые осколки битого стекла, Олейников медленно достиг своей машины и, когда оказался в салоне, приглушил городской шум лёгким хлопком двери. Он по наитию вытащил из внутреннего кармана куртки пачку сигарет и сквозь тяжёлый болезненный вздох устроил руки на руле. Грудь вздымалась от рваного дыхания, на шее вздулась пульсирующая яремная вена. Краб сглотнул, челночно качнув острый выступ адамова яблока. Напряжённые мышцы лица стёрли продольные разрезы морщин лба, почти сгладив белёсый шрам на виске. Юра до сих пор противился реальности, глупо отрицал свершившееся и не находил в себе рационального опло́та, невольно предаваясь эмоциональному шторму. Небрежно поддев откидную крышку картонной пачки, мужчина вытянул сигарету, которую остановил на полпути к губам. Зажмурившись, он с силой смял её в ладони, и в предательском неверии покачал головой – он мог кому угодно доказать самое безумное и немыслимое, но самому себе оказался не в силах. И даже здесь его не подвела собственная эрудиция, он невольно вспомнил Цицерона, который рассуждал о том, что человек прежде всего злейший враг сам себе. Проверенная веками формула великого римского философа до сих пор не поддавалась опровержению. Откинувшись в водительском кресле, Юра поджал сомкнутые уголки губ и бросил потерянный взгляд на горизонт, уводящий солнце. Даже сейчас перед глазами всплыл отчётливый образ Иры – смущённая и волнующаяся, она невинно краснела перед ним в их первую встречу, сжимая в руках пожухлые сухоцветы; с опаской пыталась прогнать его томный взгляд боковым движением глаз, когда они ехали в машине; пронзительно смотрела горящими от страха глазами, больше всего на свете боясь никогда его не увидеть. Медленная музыка, отозвавшаяся в голове, вернула Олейникова на месяц назад – их танец на балконе казино, где она сказала о том, что не изменит своего выбора. Тлеющая сигарета заполонила салон авто терпким сизым дымом, летучие клу́бы которого выдыхались красивым физиологическим жестом мужских губ. Краб бередил в памяти яркое эхо прошлого, в котором только сейчас он не постеснялся признать себя счастливым. Её тёмные длинные волосы разлетались от ветра над Ярапом, она искренне смеялась и с детской наивностью проводила рукой по водной глади, окатывая его брызгами. Потерянные зелёные глаза, в слёзной дымке предвещающие светлую надежду, сияли вселенской любовью, о которой она тихо шептала перед иконой Спасителя. В бликах огня, метающихся по тёмной комнате, безвольно задыхалась от его поцелуев и сжимала мужские плечи, чтобы быть к нему ближе, не сдерживая на губах протяжный стон, который не способен был заглушить треск камина. Их последняя ночь, после которой они никогда более не станут прежними. Вспоминая былое, Краб корил себя за ту категоричность, которой отвечал Ире на её признание, но уже оказалось слишком поздно. Олейников откинул затылок в подголовник и прикрыл глаза, безуспешно прогоняя сменяющие друг друга эпизоды, раздирающие его душу.       Дрогнувшие губы, сдержавшие позыв к скупому мужскому стону, сжались в тонкую линию. Краб открыл глаза, которые застлал несде́рживаемый мутный по́лог. Теперь его пронзительный взгляд стал мрачным и суровым – на лбу проступили глубокие заломы, заострённая линия скул блеснула светлой щетиной, он терпко сглотнул и раздул ноздри от гнева, до бела́ в костяшках пальцев сжав кожаный руль.

***

Неделю назад

                                                                          – Она говорила ещё что-то? – нетерпеливо кивнул Краб своему крестнику, который неуверенно мялся в коридоре его квартиры, впервые придя сюда без ведома отца. Юра приблизился и накрыл плечи подростка ладонями, слегка склонившись к нему. – Жень, это очень важно, – убедительная тональность Краба обезоружила подростка таящейся опасностью.       Лиховцев-младший согласно закивал, смущаясь от тяжёлого пристального взгляда своего крёстного, который, казалось, видит его насквозь.       – Ира сказала, чтобы я передал тебе, что она будет ждать на железнодорожном вокзале в шесть часов, – почти дословно повторил Женя. – А ещё сказала, что сама не может сказать это, поэтому и попросила меня. Она была взволнована, чуть ли не плакала и оглядывалась, чтобы Сашка не услышал наш разговор.       Краб отвёл встревоженный взгляд в сторону и убрал руки с плеч подростка. Мужчина прислонился к стене, уперев руку в левый бок и кивнул:       – Ты, Женька, взрослый совсем. Сам понимаешь, что об этом ни слова, ни полуслова никому – ни отцу, ни её брату, ни одной живой душе.       Подросток снова закивал, безмолвно обещая держать язык за зубами. Он намеревался открыть дверь, но замешкался и обернулся к Олейникову.       – Там внизу тачка остановилась на углу дома, падже́рик серый, а на пассажирском вроде Степанчик сидел.       – Они тебя видели? – с подозрением поинтересовался Краб, сузив глаза.       Женя одёрнул края синей олимпийки и отрицательно покачал головой, всучив руки в карманы спортивных брюк. Шаркнув кедами по линолеуму, он поднял осторожный вопросительный взгляд на мужчину. Краб с раздражением вздохнул и оторвался от стены.       – Уходи через чердак, чтобы не светиться. Спускайся через первый подъезд и обойди дом с другой стороны, – с кивков глаз произнёс Юра, вскинув запястье с часами.       Трудовая династия Лиховцевых была личным электора́том Краба. Пацан-шнырь, на которого в жизни никто не подумает, был большой удачей для криминального движения, ровно и как его отец штатный киллер, которые результативно работали в тандеме, а потому раскрывать все карты раньше времени мужчина не хотел. Конечно, глубоко внутри в нём сидело подобие отцовской заботы, всё же он поклялся перед Богом вести своего крёстного сына по жизни, однако холодный расчёт и дальновидная предприимчивость с лихвой перевесили в этом вопросе.       Пару часов спустя Олейников минул подъездные ступени и, отдёрнув джинсовую куртку резкой выправкой груди и плеч, вышел во двор. Без лишней суеты он неторопливо шёл к своей машине, окидывая придомовую территорию разведывательным движением глаз.       Открыв дверь внедорожника, Юра намеревался сесть в салон, но был остановлен весёлым обращением знакомого голоса:       – Слышь, Краб, у нас тут проблемка намутилась. У Кислого базар к тебе есть срочный! – перед капотом авто стоял внушительный Степанчик, скрестив руки на груди. – Канитель нездоровая намечается, погнали!

***

      В череде одинаково безнадёжных дней Ира вконец потеряла себя прежнюю. Потускневшие глаза, более не знавшие слёз, безразлично смотрели на творившийся вокруг хаос, лицемерно оправданный неоспоримым аргументом об её благополучии. Отныне каждый прожитый день казался девушке вырванным листом толстого отрывно́го календаря, безжалостно скомканным и летящим на дно глубокого мусорного ведра.       Сквозь тяжёлый вздох усталости и вынужденного смирения Красовская в очередной раз с шумом раскрыла шторы просторной примерочной. Щурясь от яркого света софитов, она сделала шаг вниз на подиум, в отполированной поверхности которого мерцали отблески многочисленных ламп и блики складок белоснежного платья.       В просторном помещении самого известного салона свадебной моды города было излишне много искусственного света и золотых элементов. Псевдорококо уставшего евроремонта приводил в угнетение – светло-голубые стены акцентировали внимание на ужасающих безликих манекенах, в неестественных позах демонстрировавших пышные свадебные платья с излишком всевозможных рюшей, бантов, осыпающихся блёсток, пайеток и страз. Распростёртые вдоль стен стенды с аксессуарами пестрили всеми оттенками белого – от чистого белоснежного до светло-бежевого, красиво именуемого цветом шампа́нь. Обилие потёртого золота в строгих очертаниях изящной мебели отсвечивало в тёплом свете многоярусной люстры, собранной из свечеподо́бных хрустальных элементов. Она ярким пятном отражалась в самом центре выставочного зала, пол которого был выложен крупной глянцевой плиткой. Многослойные бархатные шторы, увенчанные перекрученным ламбрекеном, утяжеляли наигранную изысканность интерьера и безмолвно молили о том, чтобы их освежили от годовой пыли. Узкие простенки между окнами были увешаны репродукциями известных картин мастеров Возрождения в толстых золотых багетах, дополнительно обрамлённых квадратами сомкнутых в ровной геометрии мо́лдингов. Рафаэ́левские Мадонны с младенцем на руках и без него, кормящие грудью и обнажённые, облачённые в канонные красно-синие одежды со складками как эталоны гине́йного изящества и феминной природы с тёплой грустью убеждали о покорности и смирении, становясь метафорой женского существа и его предназначения.       На винтажном диванчике с резной спинкой, переходящей золотыми изгибами в подлокотники, удобно устроились заинтересованные зрители – Юлия Кисловская и Татьяна Решетникова. На стеклянном столике перед ними были небрежно раскиданы глянцевые каталоги свадебной моды "Bride". На краю стояла чайная пара и фруктовая ваза на ножке, преломляющая в гранях орнамента яркие спелые ягоды клубники, пирамидой венчающие наполненную до предела фруктовницу, а также полупустой фужер с искрящимся розовым шампанским.       Заметно поправившаяся и похорошевшая Юлия Кисловская заботливо поглаживала свой округлившийся живот, время от времени потягиваясь к спелым ягодам. Она тут же оживилась при появлении Иры и сощурилась, чтобы лучше разглядеть очередной свадебный наряд.       – Ну не плохо! – с оценивающим скептицизмом протянула она. – Мише бы очень понравилось. Правда, плечи лучше бы прикрыть, и хотелось бы больше подкладки, а то кажется простоватым, как будто ночнушка, –  расправила на коленях складки коричневого льняного платья сафари, которое теперь из-за беременности она носила без пояса.       Услышав имя жениха, Ира тяжело вздохнула и поджала губы, смотря на выход, который был преграждён двумя телохранителями из числа людей Кислого. Мужчины спортивной комплекции в чёрных костюмах стояли спиной к женщинам, контролируя двери. Хабаровский положенец был слишком обеспокоен безопасностью беременной жены, а потому отдал распоряжение на постоянное присутствие охраны и вип-обслуживание своей будущей невестки в свадебном салоне, который, по его настоятельному желанию, закрыли для других посетителей.       Потерянная Ира встала лицом к женщинам и расправила руки вдоль туловища, ожидая комментариев. Уловив своё уставшее отражение в высоком зеркале, обрамлённом золотой рамой, девушка до боли сжала кулаки. Раз за разом она ощущала себя безвольной марионеткой, которой на высокой сцене верховодит зловещий кукловод, для своей угоды на радость публики дёргая за нити, сковывающие её тело.       Прошёл месяц с того дня, как она призналась Юре в своих чувствах, но услышала в ответ лишь рациональный холод его выбора. Ненавидеть его было бы слишком просто для неё, это могло стать спасением и аргументом. Но она потака́ла своему преданному сердцу и отчаянно любила его, пронзая себя невыносимой болью и неотвратимой реальностью.       Неосознанно сказав "да" Мише, который надавил на неё, затравленную и измученную, своими смелыми откровениями, Ира завяла узел на своей тонкой шее. Что она могла ответить, когда он, с пронзительной трагичностью и неуёмной любовью, стоя перед ней на коленях, умолял выйти за него. В эмпатичном порыве души Ира даже прониклась к нему, сочла это за возможность отомстить Юре. То рвение, с которым Миша раз за разом спасал её, его опасный, но такой притягательный запал, взбередил равнодушие девушки, прочесав его слишком частым гребнем. Но она пожалела о своём согласии уже через пару часов. Ира быстро передумала о своём решении, однако её отказ более ничего не значил. Услышав долгожданное "да" единожды, Куплет не принимал последующих возражений, действуя исключительно так, как считал нужным.       Стоя перед зеркалом в белоснежном платье-комбинации, лоснящемся по её фигуре шёлком, девушка поджала покатые плечи, с которых спадали бретели в виде тонких атласных лент. Открытая спина обдалась мурашками, которые тут же пронеслись по спине и предплечьям. Округлости груди, скрытые под драпировкой тонкого шёлка, выделились острыми бугорками. Девушке стало до о́дури мерзко.       – А, по-моему, хорошо! Даже очень! Покрутись, Ир! Ну, покрутись, чего ты? – радостно воскликнула Решетникова, осушив содержимое уже третьего бокала с шампанским.       Красовская с отвращением посмотрела на мать, а следом на своё отражение, ощутив тошноту от мыслей о том, что где-то в темноте, когда они останутся наедине, руки Куплета накроют её открытые плечи, с которых после стянут это бестолковое платье, а она не сможет не разрешить.       – Повтори, – Татьяна вскочила с дивана и пафосно протянула пустой бокал консультанту, приветливой девушке, помогающей Ире надевать платья. – Ну хватит, Ир, стоять к нам боком! Повернись лучше. И фату сюда нужно короткую, чего твои плечи красивые скрывать? Надо сказать Мише, что к платью нужно бриллиантовое колье, пусть уж раскошелится для будущей жены, – женщина подошла к дочери и задрала край платья, наминая его пальцами. – А у вас есть кружевное белье? Вот подберите нам по размеру, и пояс обязательно!       Застывшая девушка, тут же покрасневшая от столь интимных подробностей, продолжала смотреть в одну точку на белокурую Мадонну, репродукция которой висела на противоположной от подиума стене́, игнорируя своим физическим бездействием то, как Решетникова схватила короткую фату и приложила к девичьей макушке.       – Ир, а тебе самой-то нравится? – поступательно спросила Юля, звонко отставив чашечку с чаем на стол.       Её восходящая интонация указывала на то, что женщина была недовольна платьем, которое было слишком откровенным и простым, не соответствующем дочери криминального авторитета и запланированному пышному торжеству. Кисловская поправила подушку за спиной и шикнула от толчков в живот, усмехнувшись и заботливо накрыв его ладонью.       – Нормально, – еле слышно отозвалась Ирина и неуверенно пожала плечами.       Развеселённая алкоголем мать девушки, приподнявшая длинный подол своего джинсового платья с огромным количеством пробивных пуговиц, фривольно расстёгнутых от колен, подлетела к расторопной консультантке и выхватила у той бокал с до́пингом. Громко цокая каблуками босоножек на высокой танке́тке, достигла дивана и беззаботно плюхнулась на подложенные подушки, закинув ногу но ногу, тем самым обнажив стройные колени, которые в её возрасте всё же правильнее было бы скрыть из соображений приличия.       – Ну что, толкается? Не иначе как девчо́ночка будет! Ещё у мамки в животике, а уже вовсю выбирает с нами платья! – жадно проглотив за раз половину содержимого бокала, Татьяна прослезилась то ли трогательности момента, то ли от игристых пузырьков, вдаривших в нос, и бесцеремонно переложила руку на живот Кисловской. – На-ка вот, выпей немного, и гемоглабинчик повысится и дитё заснёт. Я когда Иркой была беременна, иногда позволяла себе пару глотков, она сразу же переставала колобро́дить ножо́нками мне в живот, а то хоть с унитаза не вставай, как зарядит в мочевой... а теперь вот замуж выдаю её… – хлюпнула носом и допила остатки алкоголя, от которых молчаливо отказалась изумлённая беременная женщина. – Иди уже мерь другое, иначе мы здесь ночевать останемся, – жеманно отмахнулась дочери.       По предложению консультанта Ира вернулась в примерочную. Кисловская обходительно засмеялась и во избежание конфликта с развеселённой алкоголем Решетниковой поднялась с дивана, схватив каталог и помахав им как веером, хоть ей и не было жарко.       – Ир, как там у тебя? Примеряешь следующее? Помощь нужна?       – Нормально! – неуверенно и сухо отозвалась Красовская, подтягивая приталенный лиф следующего на очереди платья выше на грудь, пока консультант затягивала корсет.       – Вам так идёт! Просто как с журнала! – промурчала полноватая девушка, ло́вко справляясь со шнуровкой. – Жених дар речи потеряет, я уверена! А кто он, если не секрет?       Ира обречённо вздохнула и посмотрела на помощницу через зеркало:       – А он... он шишки собирает. Такая вот профессия нелепая, – её недоуменный взгляд был последним лучом пустого интереса, более она не задавала Ире вопросов.       Снова возникнув перед женщинами, девушка не произнесла ни слова, лишь сделала пару семенящих шагов к огромному зеркалу, чтобы равнодушно рассмотреть себя в очередном наряде. Платье в оттенке слоновой кости, крепко сомкнувшееся шумящей плотной тканью на её фигуре, бесспорно было великолепным, и от того девушка не сдержала горькую слёзную пелену.       Юлия с тёплой улыбкой взглянула на Иру – нежное платье силуэта "русалка" снова было ей впору. Женственная линия ключицы открывалась за счёт слегка объёмных спущенных плечей и драпированного лифа бюстье́, который из элемента корсета, стянутого на талии строгой шнуровкой, сияющей тканью тафты́ переходил в грациозно подчёркнутые изгибы бёдер. Расширяющаяся от колен пышная юбка из многослойного фати́на, отдалённо напоминающая рыбий хвост, струилась длинным шлейфом "капе́ллой".       – Ириш, ну какая же ты всё-таки красавица у нас, а! Что не платье, тебе всё идёт! Мы так никогда не выберем, – с добротой в голосе торжественно произнесла Кисловская, приблизившись к подиуму. – Дайте фату! Да не эту, а вон ту, которая удлинённая и без круженой отделки! – скомандовала консультанту и протянула руку, чтобы получить истребованное.       Юля, питающая к Ире тёплую дружескую симпатию ещё со времён работы последней в их саду, очень обрадовалась, что именно она станет частью семьи Кисловских. А учитывая их близкую ментальную связь с Мишей, она была рада вдвойне – наконец-то её де́верь с его непростым прошлым и внутренними демонами, которого она считала своим братом даже больше, чем братом своего мужа, обретёт семейное счастье.       Красовская хлюпнула покрасневшим носом и посмотрела на восторженную Юлю через зеркало. Долгожданная беременность действительно пошла ей на пользу – она стала лёгкой, жизнерадостной, сияющей. К горлу Иры подкатил ком, она прикрыла глаза и сжала бесцветные пересохшие губы. В какой-то момент она ощутила укол совести за неблагодарность своей будущей родственнице, которая, будучи беременной, взгромоздила себе на плечи подготовку к торжеству и с концами озадачилась тем, о чём должна болеть голова у невесты. Но в мыслях девушки царила сумятица совершенно иного толка. Перед пустыми глазами, не желающими концентрироваться на красивом платье, всплыл образ недавнего прошлого – его тёплое дыхание на её шее, пронзительный блеск родных серых глаз, вкрадчивый низкий голос, дрожь и рваные затяжки в груди от влажных поцелуев, их ночь – первая и последняя, смолкшая трагичным эпилогом в трескучем шуме камина.       Ира вздрогнула от грубого прикосновения к своим волосам и не сдержала слезу, предательски скатившуюся по щеке. В шумной какофонии звуков, состоявших из споров Решетниковой и Кисловской, не сходящихся во мнениях о фасонах, оттенках, фа́тах и прочих мелочах свадебного переполоха, девушка обнаружила, что женщины хватают её за волосы, пререкаясь о том, как и куда правильнее крепить фату.       – Ну чего ты, Ир? Ирочка? Чего плачешь? Не переживай, всё будет хорошо, мы всё обязательно успеем. И платье подберём, я прям чувствую – ещё парочка и среди них обязательно найдётся то самое, – Юля подбадривающе приобняла её за открытые плечи и водрузила фату на затылок. – Думала уже насчёт причёски? Вот так, смотри, как тебе?       Красовская через силу сглотнула и раскрыла дрожащие губы, но не смогла вымолвить ни одного связного слова, вместо этого лишь отрицательно замотала головой. Кисловская терпеливо вздохнула, удивляясь реакции Иры. К своему большому сожалению сама женщина не познала радости свадебных хлопот, у неё не было красивого платья и пышного торжества. Кислый тогда только начинал строить карьеру в "Общаке", а потому не посчитал нужным даже узаконить их отношения, аргументируя своё решение тем, что таким образом защищает её от побочных явлений красивой жизни. Но теперь, когда есть возможность реализовать свои мечты, Кисловская твёрдо решила, что просто обязана закрыть этот гештальт, притворив в жизнь идеальную свадьбу для Куплета и Иры на должном уровне.       – Когда невеста плачет – это хорошая примета. К счастью! – с энтузиазмом отмахнулась Решетникова, расправив длинный шлейф платья. – И сюда бы не помешала диадема, как у этой… у принцессы Дианы.       – Да какая диадема? Корона ещё скажи! Колхоз и люди! – с раздражением фыркнула Юля, подсобрав волосы Иры в низкий пучок, словно кукле. – Фату сейчас крепят снизу шпильками, а нелепые шляпки-клумбы с цветочками уже никто не носит, да, Ир? Ну так же лучше, скажи!       Красовская шумно вздохнула и поджала плечи, которые теперь скрывала фата. Она ощутила себя бесправным манекеном для нарядов, который можно было гнуть, щупать, выгибать ему руки, плечи, по своему усмотрению дёргать за волосы, прицеплять к нему фа́ты, заколки и прочую ерунду, чтобы в конце оценить результат, но для своей радости разобрать конструктор, чтобы собрать его по новой комбинации.       Красивая сказка, о которой когда-то мечтала маленькая Ира, крутясь перед огромными зеркала́ми трельяжа́, замотавшись как срящик в старательно выглаженный тёткой тюль, представляя, что это её свадебное платье, стала былью, у которой заведомо не могло быть счастливого конца.       В стороне от подиума рядом с примерочной стояли девушки-консультантки по форме белый верх-чёрный низ, с токсичными непониманием и осуждением смотрящие на инертную невесту.       – Нет, ну ты видела это? Она чё, больная? Или её из комы только вывели, овощи и то жизнерадостнее, – надменно шепнула одна из них. – Денег дохера, охрана стоит, вип-обслуживание, а она всё недовольна. Зажралась уже совсем!       – У богатых свои заскоки. Может, она выходит замуж без любви, – лояльно предположила вторая и пожала плечами, рассматривая утомлённую неведомой печалью Иру.       – П-ф-ф, да какая любовь! За такие бабки можно и козла полюбить. Это только первый раз неприятно, нужно потерпеть, а потом припеваючи жить в шоколаде в шикарном доме с бассейном, мехами, бриллиантами и прислугой, – злобно фыркнула вторая и неосторожно отмахнулась, но как только ощутила на себе предостерегающий взгляд Кисловской, сразу же натянула доброжелательную улыбочку и притворно прощебетала. – Вам помочь?       Когда Ира вышла в центр подиума в последнем подходившем ей по размеру из представленного в салоне ассортимента платье, Решетникова с Кисловской буквально потеряли дар речи. Измученная девушка перехватила их солидарную одобрительную реакцию и сразу же осознала, что именно этот наряд станет её са́ваном, в котором погребут её прошлую жизнь, а вместе с ним и будущую.       Красовская безнадёжно и жалостливо посмотрела на себя в зеркало – тонкая шея словно ошейником сдавлена кружевным воротником-стойкой, плечи и грудь обтянула тончайшая белая сетка, расшитая крупным натуральным жемчугом. Плотные накрахмаленные рукава-фонарики изящно подчёркивали стройные длинные руки, сдержанно закрытые кружевом до самых запястий. Извилистый лиф, вручную расшитый мелким узором, переходил по корсажу к талии витиеватым композиционным орнаментом. Белоснежный сверкающий атла́с, которого отнюдь не пожалели на пошив платья, ровными складками с королевским размахом расходился от линии талии пышной юбкой, подол которой был украшен арочным рисунком тонкого кружева. Ира в прямом смысле ощутила значение слов "тяжесть венца", когда почувствовала на своих хрупких плечах вес платья, при котором особенно трудно было передвигаться. Дорогая ткань держала форму, но сохраняла заломы от складок, величественно шуршала при каждом сделанном Ирой шаге. Туго затянутый корсет до боли сжимал рёбра, отчего в купе с жарой и не справляющимся с потоком тёплого воздуха, доносившегося с улицы, вентилятором, в глазах Иры стало резко темнеть. Она на секунду прикрыла их, безуспешно оттянув пальцами плотный корсаж, но не смогла высвободить грудную клетку из тесного пленения материала. Девушка тягостно выдохнула и потрясла головой, надеясь прогнать лёгкое головокружение.       – Ну какая же красота! – ахнула Решетникова и хлопнула в ладоши, подойдя к дочери. – Ты просто принцесса! И пышное, и с кружевом! Ну как на тебя шили, Ирка!       – Ты как, Ир? Устала? – Кисловская коснулась собственного живота, словно проверяя на месте ли он, и приблизилась к девушке, заметив её нездоровую бледность и вялость. – Потерпи, милая, сейчас подберём фату и оставим платье на подшив. Здесь так душно, нужно скорее выйти на свежий воздух.       Решетникова обвела напольную вешалку с фа́тами своими завиду́щими глазами и с жадностью хапнула сразу несколько штук. Встала за спиной дочери и принялась расправлять одну из них, чтобы приложить к платью.       – Ну как тебе самой, Ир? – сквозь заколки-невидимки, зажатые в зубах, прошепелявила мать. – Нравится? – ярко накрашенные губы растянулись в довольной улыбке, а тонкие пальцы с длинными красными ногтями собрали волнистые распущенные волосы дочери в неаккуратный пучок.       – Нормально, – на последнем издыхании, словно умирающий лебедь, произнесла Ира, равнодушно рассматривая великолепный узор, поднимающийся по рукавам.       – Ну не верти головой! Ну что ты всё заладила "нормально-нормально"? Что нормального-то? Замечательно! Шикарно! Хоть бы улыбнулась что ли, а то стоишь с таким лицом, будто лимон проглотила! – с несдержанным укором прошипела Решетникова и закатила глаза, прикрепляя очередную фату. – Как ни крути у тебя моя фигура – нам Красовским, как пастуху и вору, вся одежда в пору! А? – хвастливо добавила и подтвердила сказанное громким цоканьем. – Мишка твой просто обалдеет!       Девушка скривилась от яркого алкогольного шлейфа матери и на мгновение задержала дыхание, медленно выдохнув ртом от подкатывающей к горлу тошноты.       – Ир, как тебе такие? Твой размер, кстати – молчаливо стерпев резкие движения материнских пальцев, уколовших голову Иры острой невидимкой, она обернулась к Кисловской, которая демонстрировала взятые с обувного стенда белоснежные туфли-лодочки, остроносые на невысоком каблуке-шпильке. – Нужно померить!       Не успела девушка ответить и повернуться обратно к зеркалу, как мать занесла над ней плотный тюль фаты, аккомпанирующий атласу́ платья, который с воздушной лёгкостью опустился на её голову и скрыл от всех мученическое девичье лицо. Жаждущая простого человеческого сочувствия и поддержки, Ира горестно вздохнула. Неужели всем было действительно плевать на её выжженную их неискренней заботой душу? Сквозивший обречённостью надлом в её ноющем сердце гулким набатом отдавал в виски. Девушка сделала глубокий рваный вдох, но заметила, что задыхается, и жадно схватила воздух ртом, испуская жгущую грудную клетку закись. Остановив мир вокруг себя, она застыла как мраморная статуя – прекрасная, но печальная, заточённая в темницу белоснежного камня. Ира намеренно заглушила звуки и стёрла чёткий фокус зрения, не сдержав на помутнённых выгоревших глазах горячие слёзы, которые были последнем плачем о безвозвратности прошлой жизни и прошлой себя.

***

Несколько дней спустя

      Ирина стояла перед лакированным трелья́жем, одновременно отражаясь в полный рост во всех трёх его зеркалах. Приоткрытая форточка окна громко брякала от порыва прохладного вечернего ветра, но девушка не обращала никакого внимания на раздражающий звук. Она туже затянула пояс домашнего халата и тяжело вздохнула. Блёклые глаза устремились на своё жалкое отражение – опустошённый усталый взгляд, заострившиеся из-за нездоровой худобы черты лица, поникшие плечи. В день своего двадцать первого Дня рождения, как по иронии судьбы зачинавшего её бытие, она праздновала свой конец.       Сегодня Ира сухо и на автомате принимала поздравления и подарки, в пожеланиях все как один пророчили ей здоровье, счастье, любовь, пользуясь случаем напоминали о предстоящем замужестве, желали до́ма-полной чаши и скорейшего пополнения в семействе. Девушка обернулась, вдоль стены у дивана стояло несколько шикарных корзин с нежными розовыми розами, их прислал Миша с самого утра. На столешнице письменного стола у балконной двери лежал удлинённый бархатный футляр, красиво перемотанный золотой лентой, бант которой Красовская даже не посчитала нужным развязать, чтобы посмотреть содержимое. Здесь же лежала красная кожаная папка, в которой уместилась целая кипа аккуратно скреплённых документов. Ира не вчитывалась в суть, но, листая страницы, поняла, что это подарок от Джема – новоявленный отец учредил для неё благотворительный фонд по защите популяции краснокнижного амурского тигра, чтобы девушке нашлось занятие, когда она переедет в Комсомольск.       У дверного проёма разместился вместительный платяной шкаф, состоящий из трёх секций. На округлой фурнитуре винтажной дверной ручки антресоли была зацеплена вешалка с уже подшитым и отутюженным свадебным платьем, раздражающим девушку своим великолепием, совсем неподходящим простому быту квартиры, как и самой Ире.       Пронзительная трель дверного звонка заставила её вздрогнуть. Внутри всё похолодело, а на спине проступил холодный пот. С неприятным жжением внизу живота она направилась к двери, стараясь унять панический шторм. Меньшего всего девушка хотела видеть Куплета, который всё ещё должен был находиться в Комсомольске и заниматься неотложными делами. Он всеми правдами и неправдами пытался увидеться с Ирой, которая просила его не гоняться туда-сюда понапрасну, ведь он и так приедет в Хабаровск за день до свадьбы.       Неторопливо раскрыв дверь, девушка показалась в проёме, но, не получив ожидаемого приветствия, подняла смиренно понуренную голову на непрошенного гостя. Её сердце пронзилось острой иглой тошнотворной тревоги. На пороге стоял Краб, устремивший пронзительный томный взгляд на потерянную Иру. Они не виделись целый месяц. Девушка сжала губы и в защитной позе скрестила руки на груди, незаметно сжав пальцы, чтобы скрыть дрожь. В прижатом к груди запястье отдавался учащённый сердечный ритм. Спина, плечи и руки тут же покрылись мурашками, ощетинившими мягкие светлые волоски́. Она не нашла в себе сил сказать что-либо, задыхаясь от волнения и душераздирающего трепета. Увидев его после долгой разлуки, Ира внезапно для себя ощутила подъём своего женского начала. Померкшие радужки глаз заблестели ярким малахитовым блеском. Печальные серые глаза Юры с нежностью смотрели на растерявшуюся Иру, его лицо, хмурое и мрачное, стало светлым и расслабленным. Очертания морщин исчезли со лба, а губы, предательски дрогнувшие от сдержанных неосторожных слов, растянулись в тоскливой полуулыбке.       Девушка с немым гостеприимством двинулась обратно в сторону комнаты, а Краб последовал за ней. Осматриваясь по сторонам, он заметил, что никого из родственников Иры не было дома. Красовская остановилась в самом центре гостиной и до сих пор держалась спиной к Олейникову. Мужчина облокотился плечом о дверной проём и устроил левую руку на поясе, приподняв раскрытый борт коричневой кожаной куртки. Он терпеливо наблюдал за Ирой, которая в удушливом колебании неуверенно сжимала ладони, не решаясь начать разговор. Краб дёрнул уголком рта и стиснул зубы, унимая собственное сбившееся дыхание.       – Зачем пришёл? – с заломом от дрожи в голосе Ира топорно обернулась к нему, делая вид, что ищет что-то по комнате.       Юра сглотнул и тяжело вздохнул:       – Поздравить тебя с Днём рождения, – с хрипотцой ответил он, заурядно пожав плечами на свою ложь.       Красовская не позволила себе посмотреть на него, вместо этого жеманно фыркнула и отвернулась к окну. Она легонько прочистила горло и облизала губы. Краб отвёл глаза в пол, признавая, что не был готов увидеть Иру такой – сломленной, опустошённой, неживой. Он опустил руку вдоль туловища и оттолкнулся от стены, сделав осторожный бесшумный шаг к девушке.       – Поздравляй и уходи. Если Миша узнает, что ты здесь был, у тебя будут большие проблемы, – с утрированной угрозой в надменной интонации обратилась к нему девушка, обняв себя правой рукой, ладонь которой устроила на предплечье левой, и неуверенно отшатнулась.       Олейников вскинул брови и горько хмыкнул. Расправив плечи, он вздёрнул грудь и непримиримо покачал головой.       – Зачем ты согласилась выйти за него? Кому ты хуже сделала? Мне? Да себе ведь, Ир. Ты же его не любишь, как ты собираешься с ним спать? – прямолинейно через усмешку спросил Краб, более не желая распаляться на подводки к серьёзному разговору.       Она гулко ахнула и обернулась к нему, раскрыв глаза в оскорбительном возмущении. Всего пара ёмких слов в привычных низких нотах дала трещину в твёрдой глиняной оболочке, сковавшей её измученную душу.       – Надо будет, полюблю и тебя не спрошу! Много ты знаешь! Сам же как-то спал со мной без любви, использовал. А он меня действительно любит и доказал это много раз поступками! – в его пугающе спокойных чертах лица она не смогла различить ни единой эмоции, от чего разозлилась с новой силой.              Краб, не принявший её аргумент, остановил негодующий взгляд на свадебном платье, рядом с которым на вешалке висела длинная фата. Он шумно выдохнул от безысходности, поджав губы, и обратился к девушке.       – Ир, я ведь… – вкрадчивый голос мужчины был перебит резким стрекотанием телефонного аппарата, доносящемся из прихожей.       Она закатила глаза и быстро направилась в коридор, по пути преднамеренно задев его плечом. Юра обернулся ей вслед, но остался стоять на своём месте, лишь скрестив руки на груди.       – Да, – со злостью рявкнула Ира, с осторожностью наблюдая за Крабом боковым зрением сквозь распущенные волосы.       Когда на том конце провода она услышала голос Куплета, девушка с раздражением сжала зубы и раздула ноздри.       – Как тебе мой подарок? Понравился? – после очередных приветствий и дежурных вопросов поинтересовался Кисловский-младший, но девушка не сразу поняла о чём идёт речь.       Его подарком был так называемый теннисный браслет – ювелирное украшение, состоящее из сплетения квадратных бриллиантов в оправе из белого золота, который девушка даже не потрудилась распечатать из красивой упаковки.       – А-а-а... да. Да. Он очень красивый, спасибо, – сухо ответила Красовская, наматывая телефонный провод на палец.       Краб с теплящимся в холодных серых глазах любованием смотрел на Иру. Девушка, потерявшая суть разговора, расслабила руку и спустила телефонную трубку к шее, не сводя тоскующего взора с Юры. Той маски равнодушия, с которой она встретила его на пороге, ей хватило ровно на три минуты, и Олейников об этом знал.       – Я приеду? – молящий голос Миши отозвался фонящим шумом в нежную кожу шеи.       Красовская приподняла трубку обратно к уху, чтобы ответить.       – Нет! Пожалуйста, не нужно, правда. Я очень устала и скоро пойду спать, – фальшивое спокойствие сквозило равнодушием. – Я хочу выспаться. Тем более, что у тебя была важная встреча, уже поздно, а тебе шесть часов ехать, не стоит.       Олейников опустил глаза в пол, медленно подошёл к девушке и остановился напротив. Он пристально наблюдал за ней, а она с той же отдачей обращалась к нему.       – Я соскучился, Ир, – на глазах девушки проступили слёзы отчаяния, во рту пересохло, она не нашла слов, чтобы ответить Мише, вместо этого безвольно прижалась к стене, не отрывая взгляда от Юры. Её затянувшееся молчание побудило Куплета снова требовательно обратиться к ней. – Ир? Ты меня слышишь? Ты там не одна?       Красовская рвано дышала ртом, упрямо играя в мучительные переглядки с Крабом.       – Я с Сашкой… он только что вернулся… с гулянки… там яичница подгорает… я пойду, – с большими промежутками проговаривая отрывные словосочетания, она из-под ресниц разглядывала Олейникова, с нежностью и восхищением всматривающегося в её искривлённое страданием лицо.       – Ну дай ему трубку тогда, – с изгрудной претензией выпалил раздражённый Куплет, и Ира ощутила, как его нестабильный темперамент преисполняется патологическим гневом.       Юра, ведомый клокочущей неприязнью к сопернику, забирающему их последние с Ирой минуты, тяжело вздохнул и поджал скулы, с требованием прекратить разговор покосился на девушку.       – А он… в ванной, – уверенно отрезала Ира и моргнула, прикусив губу.       Хрипящее молчание в трубке значило, что градус напряжения немного спал. Миша тяжело вздохнул и недовольно цокнул.       – Ладно, Ириш, ты отдыхай, раз устала. Созвонимся завтра. Я люблю тебя, – к её горлу подкатил ком, она попыталась сглотнуть, но ничего не выходило. – Ир? Алло, Ир? Слышишь?       Краб покачал головой и с несвойственным ему нетерпением уверенно подался вперёд к девушке, властно выхватил из её трясущейся руки трубку и вернул на телефонный аппарат, в котором смолк голос Кисловского-младшего.       Красовская подняла на него непонимающий взгляд, беззлобный, простительный, полный нерастраченной любви, который пообещала более никогда ему не дарить. Юра стремительно сократил расстояние между ними и преградил ей путь к отступлению рукой, упёртой в стену. Его тёплое дыхание достигло девичьей щеки, согрело мочку уха. Мужская ладонь легла на талию. Ира прикрыла глаза и протяжно вздохнула всей грудью. В нос ударил замшевый пряно-древесный аромат его парфюма, раскрывшийся нотами тёплого санда́ла. Она снова начала сходить с ума, забывая о реальности, которой будто бы и не было.       – Ир, – бархатным шёпотом позвал Юра, когда его влажные губы накрыли уголок её губ. – Я не могу без тебя. Слышишь?       Он коснулся женской шеи и зарылся пальцами в мягкие волосы, как и прежде пахнущие сладкой карамелью. Красовская заглушила изнеженный стон и выгнула спину, всем своим несчастным существом стремясь в его объятия. Тело перестало получать сигналы мозга, но жа́лящая чревоточина, алеющая мерзким пятном на попранной душе, привела Иру в совестливое оцепенение.       – Не надо, Юр! Не надо! Пожалуйста! – сквозь сбившееся дыхание хрипло попросила и отвела голову в сторону, когда он медленно целовал её в шею. – Уже ничего нельзя изменить. Лучше уходи.       С силой откинув его руку, которую он всё же добровольно расслабил из уважения к её физической неприкосновенности, Ира стремительно направилась обратно в комнату. Олейников разочарованно вздохнул до боли в грудной клетке, но последовал за ней. Когда он остановился позади девушки в паре сантиметров, перехватил в отражении зеркала её подавленный взгляд.       – Вот – пусть Он бережёт тебя, ведь я больше не смогу, – тихо и скорбно произнёс Краб, достав из внутреннего кармана куртки удлиненный узкий футляр, и протянул его Красовской. – Меня не будет рядом.       Она хлюпнула покрасневшим носом, выдавшим сдержанные на печальных глазах слёзы, и, не оборачиваясь, молчаливо приняла подарок в полуобороте корпуса. Раскрыв его, Ира обнаружила золотую цепочку па́нцирного плетения, закру́ченные под углом звенья которой образовывали переливающиеся в свете закатного солнца спирали. На цепочку был надет красивый золотой крест – резные изгибы украшения обрамляли основу с изображением распятого Спасителя, каждая сторона креста венчалась прозрачным драгоценным камнем. Мутный полог перед глазами моментально размыл ясный взор. Тело пробил высоковольтный разряд, руки затряслись в неконтролируемом треморе.       – Поможешь? – сдавленно попросила она и сгребла волосы на одну сторону.       Сквозь болезненный импульс сердца Юра занёс цепочку ей через голову и с привычной мужской неаккуратностью свёл концы украшения, скрепив их замко́м-карабином. Подняв лицо к зеркалу, через которое Ира смотрела на него, Юра встретился с нежным трепетом её глаз. Краб поджал губы, сдержавшие лишние слова, и пронзительно впился прищуренным взглядом в Красовскую. Она подняла его руки, которыми обвила свою талию, сложив мужские ладони на своём животе. Олейников приблизился и упёрся губами в её макушку. То молчание, которое царило в полутьме комнаты, было пропитано последними признаниями, объяснениями и извинениями.       Потеряв счёт времени, они упорно слушали звенящую тишину их несбыточного будущего. Ира не плакала, лишь изредка вздыхала, а Юра крепче прижимал её к своей груди. Всё, что было между ними, пронеслось ярким залпом фейерверка сквозь их жизненные пути – красиво, громко, феерично, но очень быстро смолкло в мрачном затишье, пророчащем бурю.       Мужчина мысленно боролся с желанием сказать ей о своих чувствах. Впервые он был готов к этому во время их опустошительного разговора, но Ира не вынесла финального аккорда, так и не узнав о его намерении. Второй раз ему помешал нежданный звонок Куплета, Краб был в доле секунды от заветных слов. А сейчас Ира была готова слу́шать и слыша́ть, но нуждалась ли теперь в его признании, которое она бесцельно увезёт с собой в Комсомольск и будет хранить в памяти, которой будет жить в призрачном мираже. Бог любит троицу – Его пути неисповедимы. Приняв это как знак свыше, Олейников решил промолчать.       Откуда-то зная, что уже пора, Краб медленно разжал свои руки. Девушка отпустила мужские ладони и обернулась к нему, чтобы проводить. Юра приподнял её безутешное лицо за подбородок и прикоснулся лёгким символическим поцелуем к её лбу. Внутри Ира ощутила пронзительный холод, жидким азотом схвативший вырывающееся из груди сердце – так прощались с теми, кого не стало. Она испустила жалобный всхлип и прикрыла глаза.              Краб молчаливо направился к выходу, твёрдо наказав себе не оборачиваться. Когда Красовская осознала, что ещё один шаг и он скроется за дверью, громко вскрикнула дрожащим голосом:       – Юра! Постой! – стремительно дёрнулась с места, но осекла себя и застыла в коридоре, соблюдая дистанцию, до боли сжала кулаки, сдерживая свой порыв.       Олейников медленно обернулся на её просящий зов и вопросительно кивнул, поджав губы.       – Сегодня мой День рождения. И я имею право на одно желание, – тихо сказала она, вытянув корпус в струну. Ира судорожно всхлипнула и замолчала, через боль в под скулами сглотнула и разжала бесцветные губы, лицо побелело от осознания того, что они находятся в точке невозврата. – Исполни его, сделай так, чтобы мы больше никогда не увиделись. Пообещай мне.        Краб шумно выдохнул полной грудью и с клокочущей досадой прикрыл глаза. Поджав губы, он виновато посмотрел на Иру из-под бровей, его пепельные глаза сверкнули траурным бессилием. С мудрым взглядом он степенно покачал головой, в тембре голоса мелькнула светлая надежда и нежность.       – Это желание не сбудется, Ир, к счастью или сожалению. Я не хочу, не могу и не буду обещать тебе этого!

***

      Накануне свадьбы обстановка в квартире Красовских обострилась последними приготовлениями к празднеству, суетливостью, нервозностью и необычайно волнующей эйфорией. Однако Ира, будучи виновницей торжества, не разделяла с домочадцами их воодушевлённого настроя.       Промокнув волосы полотенцем, девушка вышла из ванной комнаты и затянула поясок халата, который до сих пор хранил на себе ноты мужского парфюма, отчего Ира не снимала его ни днём ни ночью.       На кухне развернулась интересная сцена – мать девушки с тётей Мариной и Сашкой сидели за накрытым столом. Дядя Лёша, на нашедший в себе сил слушать протяжный женский вой народных песен, удалился в спальню и без интереса щёлкал каналы на телевизоре в поисках футбольного матча.       – "У церкви стояла карета, там пышная свадьба была", – сморщив лицо от горечи крепкого алкоголя, Решетникова затянула грустную песню и закинула руку на шею снохи. – "Все гости нарядно одеты, невеста всех краше была".       Тётя Марина, раскрасневшаяся от пары-тройки стопок водки, подпевала Татьяне, а Сашка недовольно закатывал глаза, разминая вилкой по тарелке варёную картошку.       – "На ней было белое платье..." – Решетникова не смогла закончить, разразившись скулёжным плачем, как только увидела в коридоре Иру.       – Ир, иди поешь что-нибудь, а то одна кожа, да кости, который день ведь ничего не ешь, – тучная тётка подскочила из-за стола и, потерев ладони о передник, принялась греметь тарелками в подвесном шкафу в поисках нужной. – Садись, посиди с нами.       Пока Марина была занята сервировкой гарнира, Решетникова заговорчески схватила запотевшую бутылку, наполнила две стопки до верха, и щедро капнула несколько капель в пустую стопку Сашки, который специально подставил её, заранее освободив от компота.       – На, пока мамка не видит! Выпей за сестру! – с шёпотом подмигнула женщина и толкнула подростка коленкой под столом, чтобы поторопить.       Довольный Сашка опытным взмахом руки опустошил стопку и вернул её на стол ровно в тот момент, когда мать вернулась ко столу. Сморщился и сразу же отправил в рот маринованный огурец.       – Давай, Мариш, садись уже. Нужно нашу невесту пропи́ть как следует, чтобы жизнь семейная сладкой, да гладкой была! – шмыгнув носом и смахнув остатки слёз с намалёванных глаз, Татьяна схватила тонкими пальцами стопку и всучила Марине.       Женщины гулко чокнулись и выпили. Ира с неодобрением покачала головой и принялась ковыряться вилкой в тарелке, но аппетит не приходил к ней даже от смачного вида тёткиной выпечки.       – Я пойду спать, спасибо, – выдержав для приличия несколько минут за столом, но так и не притронувшись к еде, Ира поднялась с места и пошла к себе в комнату.       Не включая свет, Красовская прикрыла дверь и легла на разобранный диван. Чтобы отвлечься от дурных мыслей о завтрашнем дне, она принялась щёлкать выключателем настенного светильника, вспышки яркого света которого резали глаза. Девушка нащупала на шее крест и оттянула его на цепочке из-за ворота майки, с грустным подобием улыбки рассматривая в миллионный раз.       – Ещё не спишь? – в комнату юркнула мать и присела подле.       – Как видишь, – бесстрастно ответила девушка, спрятав крестик под майку, и тут же демонстративно отвернулась к стене, закутавшись одеялом.       Решетникова озабоченно вздохнула и ласково прикоснулась тёплой рукой к макушке дочери. Неестественно кашлянула и шмыгнула носом.       – Ты часом не беременна, Ир? – без прелюдий спросила женщина, выпрямив спину. – Когда у тебя были последние месячные? Ты ходишь бледная как поганка, ничего не ешь, вся исхудала. Я же не дура, я же вижу, что что-то произошло, раз ты выходишь за Мишу. Не знаю, что у вас там случилось с Юрой, но мне ты можешь рассказать всю правду, Ир, я не осужу тебя, я ведь всё-таки твоя мать.       Красовская закатила глаза и обернулась к Решетниковой:       – Мать – нехер взять! – злорадно фыркнула. – Не волнуйся, я не пошла по твоим стопам, и не залетела от первого встречного-поперечного! – желчно процедила и мотнула рукой, чтобы скинуть её ладонь со своего плеча.       Решетникова терпеливо вздохнула, безропотно приняв то, что заслужила.       – Чтобы ты знала, родить ребёнка от любимого мужчины это Божий дар, – вкрадчиво произнесла она, уперев ладони за своей спиной и закинув ногу на ногу. – Да только ни одному мужику не нужен чужой ребёнок, он никогда не будет любить его как своего. Поэтому мой тебе совет – как выйдешь замуж, хочешь ты того или нет, не теряй времени и не шарахайся от своего мужа. Если у тебя совсем маленький срок, это получится обставить так, что Миша будет отцом. Потом сама мне спасибо скажешь.       Вспыхнувший в девушке гнев заставил её покраснеть, разли́вшись кипящей лавой под кожей. Ира оторвала спину от дивана, отшвырнув тяжёлое одеяло ногами.       – Хороший ты совет даёшь, ничего не скажешь! Да только ты забыла, наверное, что тебе самой родная дочь не была нужна, поэтому не греби всех под одну гребёнку и не раздавай советов, которые нахрен никому не упёрлись! – выдала гневную тираду Ира и щёлкнула выключателем настенного светильника, погрузив комнату во тьму.       Девушка поджала ноги к животу и отвернулась, выразительным скрипом дивана давая понять матери, что разговор окончен.       Татьяна смахнула горькие слёзы с глаз, наклонилась к дочери и нежно поцеловала её в висок:       – Прости меня, Ириш, прости, если сможешь. Я действительно была тебе плохой матерью, и я сейчас так жалею об этом, – она хлюпнула носом и откинула волосы с лица. – Но я очень горжусь тобой и очень тебя люблю! Просто хочу, чтобы ты это знала и рассчитывала на меня, если когда-нибудь почувствуешь, что я буду тебе нужна, – грубоватый материнский голос дрожал от порывов сбивчивого дыхания.       Красовская промолчала и дождалась, пока мать покинет комнату. Оставшись одна, Ира глухо заскулила сквозь зубы от бессилия и своей категоричности, детской обиды и надменности, которые копились в ней всю жизнь, но теперь не имели никакого значения, а самое главное, не принесли ей счастья и душевного спокойствия.       Прошёл час, но сна у Иры не было ни в одном глазу. Она слышала, что родственники ещё бодрствовали, шумели на кухне, кто-то лил воду в ванной. Девушка выскользнула из комнаты и вошла в спальню дяди и тёти. Красовский-старший, печальный и непривычно молчаливый, до сих пор смотрел телевизор, но, увидев племянницу обеспокоенно обратился к ней с встревоженным взглядом. Обречённо всхлипнув, словно она как в детстве разбила колени и пришла жаловаться на щипающий йод, Ира села рядом с дядей и безмолвно припала к его груди. Мужчина по-отечески обнял её, поцеловав в голову, и с трудом сдержал слёзы в радужках тусклых голубых глаз. Его сердце разрывалось на миллион осколков от бессилия, которое он не мог побороть, чтобы оградить свою маленькую улыбчивую девочку, заслужившую за всю свою непростую жизнь счастье больше других, от горести и страданий.