Глава 22

      Невыносимая усталость разлилась по телу сты́нущим о́ловом. Семичасовой перелёт дался Ире особенно тяжело. Озабоченная неизвестностью и тревогой за детей, к которым рвалось сердце, она почти не помнила, как покинула самолёт, минула шумный аэропорт и благодарно попрощалась с Лиховцевыми во дворе на «Красной речке».       Сидя на диване, Ира потерянно смотрела в одну точку шахматной доски, как и много лет назад сосредоточившей на своём поле пат. Эта комбинация теперь была метафорой к её собственной жизни.       Гостиная квартиры Олейникова решительно не принимала в свою обстановку. Ира чувствовала себя здесь чужой, забытой, но вопреки жалобному клокотанию сердца понимала, что никогда не стала бы здесь хозяйкой. Вопрос, были бы они с Юрой счастливы, с дребезгом разбивался об уклад его жизни. Те чувства, вспыхнувшие между ними на стыке эпох, очень быстро истлели бы от другой его страсти – жажды власти. Не родились бы её дети, она не стала бы тем, кем стала. И только поэтому теперь несбы́вшееся не казалось ей таким уж невыносимым. Но отчего-то на душе по-прежнему скребли кошки.       — В прошлый раз Джем сделал Тунгусу не слабый подгон, убрав Арнольда, с которым у того было перемирие, — предельно серьёзно подвёл Краб, мельком посмотрев на девушку, и подошёл к окну. — Тем самым он отбил свою долю и доказал верность. Почему после всего этого он вдруг должен купи́ться на твою тему? И тем более помочь?       Кисловская устало откинулась в мягкую спинку дивана и закинула ногу на ногу, скрестив руки на груди:       — Джем грохнул его близких, Ба́дрика и Рева́за. А Тунгусу пришлось отмазывать его от всего воровского мира и…       Прекрасно помнивший резню в самый разгар застолья на Мала́йкине, Краб безрадостно усмехнулся и покачал головой, но не обернулся, без интереса продолжая смотреть в окно. С седьмого этажа открывался вид на вставший Амур, вдали береговой линии которого тянулись исполинские гради́рни теплоэлектростанции, изрыгающие водяной пар.       — Грохнул, потому что перед этим твой Миша положи́л Саида и его бригаду.       Недовольный уклон его фразы задел Иру за живое. Она рывком расправила плечи и нахмурилась, тонкие брови сошлись на переносице, родинка над губой исчезла в заломе уголка рта.       — Положил, потому что они хотели убить нас. Меня. И почти сделали это, ты предоставил им хороший шанс, — в той же манере ответила с откровенным упрёком о былом.        Краб обернулся. Холодная ясность серых глаз в окружении тонкой паутинки морщин излучала внутреннее кипение, которое он старательно сдерживал за незыблемым фасадом.       — Я сделал это, чтобы увезти тебя из города. На тот момент это было единственным верным решением. Чтобы защитить.       Обрывки воспоминаний о произошедшем на таёжной базе «Яра́п» долгие годы были для Иры спасительной соломинкой, за которую она хваталась из последних сил, чтобы не сойти с ума от разлуки с Юрой. И только когда в нежных чертах её сына Жени скользнула тень отцовства Краба, с привычными ему самообладанием и рассудительностью, та поняла, что они связаны навсегда, и этому никто не сможет помешать. Слишком быстро отвергнув лирику, Кисловская испустила ехидный смешок и покачала головой. Напряжённая сосредоточенность взгляда мужчины добавила ей решимости.       — Это уже не имеет значения. Саида отправили сюда, чтобы подмять под Москву всю вашу шо́блу, — оборонительно возразила с подначкой. — А я была просто…       — Удобным поводом, чтобы развязать эту войну, — сухо закончил за неё Краб.       — Ах, повод? Как ты там любишь это называть? Ка́зус бе́лли, да? А не до хера у тебя этих казусов, Юр? — гневно выпалила она с агрессивной жестикуляцией. — Да если бы ты не плёл свои интриги, и сразу бы честно рассказал, что Джем мой отец, то всё могло быть совершенно по-другому!       Лучи багровеющего солнца, повисшего на горизонте за скованным льдом Амуром, доносились через атласный тюль окна, вытачивая в холодном зареве строгий профиль Юры. Устремлённый взгляд, сосредоточенная складка в межбровном устье, чувственный изгиб губ. Митуся́щие блики рассеивались по пшеничным волосам и перга́менту лица.       — Если бы ты не отказался от меня, то…       — Не надо, Ир, — отсёк Олейников низким голосом. — Нам не изменить того, что было тогда.       Кисловская сдержала слова за сомкнутой линией рта, сквозь дрогнувшие веки пробилась пульсация. Понурив голову, она вынужденно согласилась с ним кивком, которым перевела вектор разговора в иную плоскость.       — Мы оба могли умереть тогда, Юр. Нужно быть благодарными Мише за то, что этого не произошло. И не только. И именно поэтому я его не оставлю.       — Он получил своё спасибо, — на лбу Олейникова залегли морщины, задевшие белёсый шрам над правой бровью. — И до сих пор получает, хоть и не заслуживает, — с благоговением взглянул на девушку из полуоборота и тут же увёл взгляд к окну.       Ира бессильно прикрыла глаза, согреваясь от тепла, разлившегося под кожей от его интонации. В комнате повисло молчание – удушливое, тягостное, режущее без ножа. Краб вздохнул. Привычная широкая стойка нарушилась резким движением, несвойственным его манерам. Юра присел на диван рядом с Ирой. Его виноватый взгляд упал на чёрно-белое игровое поле, руки, упёртые в колени, столкнулись в глухом ударе кулака по ладони.       — Что насчёт Василька? — спросила Ирина, устало потирая уголки слипающихся глаз.       Олейников нахмурился:       — Придётся немного подождать, — дипломатично произнёс убедительной интонацией. — Знающие люди уже работают над этим. Джему нужны доказательства, ни твоему, ни моему слову он не поверит. Тем более, он весь сейчас на измене из-за мусорско́го запроса и Куплета. А Василёк хорошо прикрыл себя этим со всех сторон.       Кисловская раздосадовано хмыкнула и затрясла головой в непонимании.       — А как быть мне? Сейчас? У Джема мои дети! Наш сын! А ты говоришь об этом, как о какой-то долгосрочной перспективе, о чёртовом плане! — возмущенно прохрипела сдавленным голосом и подскочила с дивана.       Быстрым шагом смерила гостиную и подошла к окну, из которого уже ничего не было видно. Город медленно утопал в густых сумерках. Юра повёл подбородком, острый кадык плавно качнулся от горечи на языке. Он медленно потянулся к пачке сигарет.       — Тебя он не тронет… пока что. Не с руки, — подпалил сигарету и лениво отбросил зажигалку на стол. — Слишком очевидно. А там Тунгус начнёт что-то предпринимать, и мы этим воспользуемся, — кротко ответил на выдохе сигаретного дыма.       Кисловская придирчиво фыркнула – она была далеко в не том положении, чтобы требовать, но всё то, к чему она так стремилась, казалось ей преступным бездействием, полной потерей контроля над ситуацией. Юра продолжал курить, задумчиво косясь в глянец столешницы.       — И сколько? Я больше не могу ждать. Миша не может ждать! — воскликнула девушка из полуоборота, надеясь получить хоть что-то обнадёживающее.       — Я не знаю, — с убийственной апатией, которой так боялась Ира, кротко ответил он.       Его интонация была отнюдь не шаблонной отмазкой, а предупреждением, что всё происходящее будет нести губительные последствия. Ира расстроенно вздохнула и прикрыла глаза, головокружение и непомерная усталость утягивали в сон.       — Меня спрашивали о том, кого ставить... Ну, после Джема, — с неестественной медлительностью проговорила, повернувшись к мужчине.       Олейников подозрительно смотрел на неё сквозь сизую поволо́ку дыма, выдворенную уголком рта. В его выражении осело зловещее псе́вдоспокойствие, рвущаяся по швам безмятежность. Желваки дрогнули под кожей от перенапряжения мышц, лоб разгладился, во взгляде пропала пелена.       — И? – буднично поинтересовался после паузы, вкрутив сигаретный фильтр в пепельницу.       Всё, что сейчас цепляло взгляд девушки – это тонкое обручальное кольцо на его безымянном пальце. Юра неторопливо поднялся с дивана. Ира неуютно огладила собственные предплечья и отвела глаза.       — Я сказала, тебя, — бессовестно выдала в пустоту, а подбородок непроизвольно потянуло в сторону.       На самом деле, она не знала наверняка, кого именно Тунгус посчитает наиболее достойным правопреемником. Все пути, конечно, вели к Слону – он был в преимуществе, и оттого Ирине становилось противнее за своё наглое враньё. Враньё, которое могло спасти её детей. Участившийся пульс заклокотал в барабанных перепонках, по щекам растёкся пунцовый узор, который она старательно растёрла пальцами. Ничуть не обольщённый услышанным, Юра мягко взглянул на Иру – серые глаза были пустыми, почти прозрачными. Девушке стало не по себе, а сердце сжалось в тугую пружину. Испытующее молчание вновь выстроило между ними стену – Кисловская спешно отвернулась, к горлу подкатили слёзы, сковавшие голосовые связки. Краб упрямо покачал головой, не одобряя того, что собирается сделать. Его руки неуверенно накрыли женские предплечья. Ира вздрогнула и легонько повела шеей.       — Расскажи мне про него, — ласковым шёпотом попросил Олейников.       Речь могла идти лишь об их сыне. Ира прикрыла глаза, линия плеч непроизвольно дёрнулась от его прикосновения. Нагрянувшая лихорадка, жгущая мучительную пустоту внутри, разлилась по коже шершавым роем.       — Он очень похож на тебя, — сдавленно выдохнула. — Маленький был такой живчик, такая егоза…       Губы Юры дрогнули в тёплой полуулыбке, которую она почувствовала затылком.       — Я всё думала, он копия Миши, такой же озорной, хулиганистый. А потом вдруг стала замечать, как Женя смотрит, — осеклась Кисловская и вынужденно обернулась к мужчине.       Запрокинув голову, она впервые без лишней робости взглянула Юре в глаза, не боясь увидеть там то, чего заслу́живала – обвинения, холода, цинизма. Но их там не было. Немигающий взгляд Краба, без враждебной утончённости принявший лёгкий прищур, излучал тоскливую нежность. Уходящие блики закатного солнца скользнули по его лицу, искрящемуся светлой щетиной – линия губ слегка разомкнулась, оставив былое напряжение, в серых радужках мелькнуло ласковое сияние.       — Вот так же. Как ты сейчас, — с трудовом выговорила она, задыхаясь от давно забытого целомудренного волнения, какое возникало у неё каждый раз, когда он был рядом.       Ира горько улыбнулась, взор застала слёзная рябь, искрящаяся упоительным счастьем:       — Он во всём похож на тебя, Юр. Любит шахматы, книги. И такой серьёзный порой, рассудительный, также хмурится, как ты. Всегда критикует затеи брата, — по-доброму усмехнулась и покачала головой. — Учителя говорят, наш Женька настоящий макиавелли́ст. У него на всё находится стратегическая комбинация. И это в нём точно от тебя.       Олейников подхватил лёгкость смеха Иры, во взгляде вспыхнула трогательная нежность. Он завороженно смотрел на неё, молчаливо вторящую ему из-под ресниц.       — Женька вырастет хорошим человеком, куда лучше, чем я и ты. И счастливее, — Юра сократил между ними последние сантиметры неловкости и взял её лицо в ладони. — Я сделаю для этого всё, что в моих силах, Ир. Обещаю.       С вселенским притяжением одного молниеносного импульса их губы соприкоснулись в волнующем поцелуе, с неожиданной лёгкостью растопившем безысходность прошедших лет. Без колебаний и сомнений Ира исступлённо прижалась к груди Олейникова, схватившись за широкие плечи, лишь бы его руки крепче сомкнулись за её спиной. Когда губы Краба сместились по тонкой линии скулы к мочке уха, Ира запрокинула голову и протяжно всхлипнула. На шее играл жар его тяжёлого дыхания, разлившийся под кожей кипящей лавой. Теряющая реальность Кисловская судорожно запустила пальцы в его светлые волосы. Притянув девушку к себе, Краб стремительно вменил ей слепой шаг назад. С мягким шумом кожи диван принял её твердоватым пруже́нием, которое вновь раздалось под тяжестью веса Юры. Ира с нетерпением приподнялась на локтях и обхватила его шею, не желая разрывать поцелуй. Слабые пальцы рванули край свитера и с тем же возмущением задрали – сквозь треск Краб стянул его через голову и швырнул в сторону. Кисловская жадно впилась в его губы, судорожно выгибаясь под напором мужских рук, пытающихся стянуть с неё пиджак. Конвульсивная вибрация телефона, изрыгающего пронзительную трель незамысловатой полифонии, заскребла трубкой по столешнице. Намеренно игнорируя звонок, который был обречен на невостребованность, Краб скользнул ладонью под тонкую атласную майку на Ире. Девушка выгнула спину и судорожно принялась стаскивать её с себя. Настырная мелодия «Нокии» так и не замолкала, внося разлад в трепыхание их вздохов.       — Ответь, — нехотя прошептала Ира ему в губы. — Вдруг, что-то важное.       — Перезвонят, не крайняк, — хрипло ответил Юра, спустив кружевную бретель белья с её плеча.       Едва смолкший телефон, о котором они оба тут же забыли, вновь настырно зашёлся гнетущим рингтоном. Ира недовольно протянула, уперевшись в грудь Юры, и в протесте замяла белоснежную ткань его футболки в ладони. Тот неохотно обернулся, тяжело дыша.       — Да, — совладав со сбившемся дыханием, Олейников тут же перешёл в рабочую тональность.       Заметив напряжение, сковавшее мужскую фигуру, Кисловская привстала, придерживая на груди майку. Краб откинулся в спинку дивана, по предплечью перекатилась тяжа вен. Вздымающаяся грудь застыла в удушающей ста́тике, словно он и вовсе не дышал. Расслабленные черты приняли титаническую концентрацию – лоб исполосовали морщины, заломившие белёсый шрам у виска, брови сосредоточенно сошлись к переносице, на скулах дрогнули желваки.       — Понял, — кротко закончил глухой монолог из динамика и с грохотом припечатал трубку к столешнице.       Ира настороженно посмотрела на него, нервно сглотнув. Всего на секунду бессильно прикрыв глаза, Юра измученно вздохнул и потянулся к пачке сигарет, лежавших на столе. Сердце кольнуло тревогой. Опьяняющая поволо́ка возбуждения рассеялась в зачерствевшем пространстве комнаты.       — Что такое? — спросила девушка, облизав пересохшие губы.       До щемления в лёгких затянувшись сигаретным дымом, Краб медленно выпустил сизую муть никотина уголком рта:       — Джема закрыли.

***

На следующий день

Комсомольск-на-Амуре

      Ира гулко хлопнула дверью машины. Стучащее на пределе сердце стылым камнем опадало в пустоту и вновь взмывало к горлу в пульсирующем такте. На подъездной дорожке загородного особняка Джема выстроилась чёрная рать. Рослые парни как на подбор – короткие ёжики, кожаные куртки, звериные прищуры и нервические вздрагивания напряжённых кистей на рукоятях оружия. Во главе шеренги с важностью третейского судьи стоял Слон, вальяжно сцепивший руки в замок. На широкой груди расходились по́лы дублёнки с овчинной подкладкой. Тяжёлый взгляд блатника с особой резкостью устремился к женской фигуре, стремительно приближающейся к сборищу. Задержа́ние Красина, явно ставшее неожиданностью для всей верхушки движения, побудило Засло́нова стянуть людской ресурс в одно место на усиление.       — И какими это мы судьбами тут? — недобро ощерился Слон, зловеще скривив рот, окружённый недельной щетиной. — Всю Хабару уже обтёрла? Или пылесос сломался?       Его напускное спокойствие в купе с язвительной остро́той фонили нечеловеческой жестокостью, точно атомный реактор. Ира часто упускала из вида тот факт, что Слон был заядлым уголовником, похлеще Джема, которого она видела не чаще, чем последнего, но с которым у неё сложились достаточно тёплые отношения. Ни дружеские, ни родственные, а просто добрые – шутки, подмигивания, ерундовые перешёптывания и смешки. И продлились они ровно до того момента, пока девушка была смирнее ягнёнка.       — Я приехала за детьми, — твёрдо произнесла Ира, на бледном лице которой ни дрогнул ни один мускул.       Крепко сжатые кулаки в широких рукавах шубы помогали ей держаться под натиском хищного разлёта его глаз. Показная уверенность – ровная линия плеч, гордо занесённый подбородок, сосредоточенный немигающий взгляд, сработавшие на Тунгусе, увы, не работали на Слоне.       Мужчина выдал хрипящий смешок, верхняя губа вздыбилась до клыков, брови заломили изрубцованный лоб:       — Тебе, сука, жить надоело? Ты бесстрашная или тупая?       Иру пробрало до костей – дикий страх растёкся под кожей ледяной стремни́ной.       — Считай, что и то, и то, — проскрежетала в ответ.       — Джем так про тебя и думал, — с негодованием кивнул Заслонов, прищурившись, после чего пренебрежительно сплюнул, слегка подавшись в сторону. Высокомерный оскал стянул край рта. — И ошибался. Не зря его Кусок предупреждал. Ты, Ирка, ску́рвилась в доску, в самый блудняк, дальше некуда. Куплета за жопу взяли, батю твоего следом замели, а ты под Юрца сразу, ни хуёво махнула.       Кисловская смиренно выслушала обвинение, которое при нынешнем раскладе было для неё куда сподручнее, чем то, что Слон, с его буйным норовом, мог пришить, сложи он два плюс два. Его мужская позиция была до боли простой, если не примитивной. Для хорошенькой Иры, способной лишь страдать от сытой жизни и сиять по местному ТВ, он отводил роль удобной марионетки, не забывая, что за нитки умеет дёргать не только Джем. Но если смиренное согласие с тем, что Ира стала последней падшей женщиной поможет отвлечь внимание от её поездки к Тунгусу, то она с радостью признает себя таковой.       — Всё не совсем так. Нам нужно поговорить. Правда, нам есть, что обсудить, — осторожно мотнула головой в сторону дома, с трудом вынося на себе безгласную неприязнь толпы.       — Да не о чем нам с тобой разговаривать, голуба моя, — в привычной арестантской манере Слон натянул гадливую ухмылку. — Ты бы шла отсюда по тихой грусти, а? С тобой Джем сам разберётся.       Кисловская стиснула зубы и выпрямила плечи, впалые щёки очертили бледное лицо откровенной злобой.       — Витя-я! — угрожающе прошипела, приблизившись к нему почти вплотную. Оглушительная ярость тупым бу́ром штроби́ла виски́. — Я глотку тебе перегрызу за своих детей! Я не шучу! И без них я никуда не уйду, хоть расстреливай!       Ирина выглянула из-за его высокого плеча – живая стена «общаковцев» нервозно дёргалась от непонимания в ожидании приказа. Десятки глаз кипели суррогатной ненавистью, привитой по всем канонам блатных понятий для исполнения команды «фас». Заслонов сурово поджал губы, прищур тёмных глаз придал его небритому лицу грубую беспощадность, за какой в жизнь обычно претворялся изуверский фанатизм.       — Пропустите её, — кивком согласовал, обернувшись к своим людям, словно Ира была бестелесной оболочкой, к которой не стоило обращаться.       Было сложно представить, чем именно подкупился Заслонов – внезапным уважением за то, что она мужественно предстала перед ним после случившегося, или братским уважение к Джему, дочерью которому она приходилась, но в этом великодушном жесте Кисловская нашла не только одолжение, но и затаённый интерес.       Не успела она дойти до гостиной, как у дверей в неё вцепилась рыдающая Алёна, жена Красина. Статная блондинка с лебединой шеей и элегантным силуэтом, сейчас она была не похожа на саму себя – опухшее заплаканное лицо, взъерошенные волосы, непривычно мешковатая одежда.       — Ирочка, как хорошо, что ты приехала, — икая через слово, горько залилась женщина.       Ира опасливо обернулась на невозмутимого Слона, по-хозяйски загородившего все пути к отступлению широкой стеной рук, всунутых в карманы дублёнки.       — Тише, Алён, тише. Я рядом, я тут, — ласково прошептала мачехе в трясущуюся маковку. — С тобой всё хорошо? Они тебе ничего не сделали? Где мальчишки?       — Женю посадили, Ир! В тюрьму посадили! Что же теперь будет? — истерично заверещала Красина сквозь слёзы и затрясла Иру за плечи. — Наручники одели, руки заломили. А у него сердце больное… меня к нему не пускают…Ира-а-а…что же нам теперь делать?       Девушка виновата прикрыла глаза. С немым поражением покачала головой, продолжая успокаивающе гладить Алёну по сгорбленной спине.       — Тебе бы прилечь, Алён, — по-доброму пыталась уговорить её Ира, ведя к дивану.       Брыкающаяся женщина вновь заходилась невыносимым плачем, сдавленно причитала и громко сопротивлялась всем попыткам её успокоить. Кисловская не смотрела ей в глаза, лишь трамбовала в себе прах обуглившейся совести, который с диким давлением испытывал рёбра на прочность. Оставив суматошную заботу об Алёне на кого-то, кто стоял за спиной, Ира подорвалась к лестнице, с которой донеслись детские голоса – живые, беззаботные, согревающие промороженное скорбью пространство дома.       — Мама-а-а! — завизжали Женя с Сергушей и со всех ног бросились к ней. — Мам-а-а! Мам!       Кисловская упала на колени, когда дети облепили её объятиями, которых после разлуки было катастрофически мало. Она жадно сгребла сыновей, крепко прижав к себе. Глаза застлала шершавая дымка, горло сдавил нервный ком. Улыбаясь сквозь слёзы, Ира судорожно целовала их в мягкие макушки и односложно отвечала на море вопросов о папе, доме, и о том, что она больше никогда-никогда их не оставит.       — Мам, а почему ты плачешь? — Сергуша с непониманием моргал своими бездонными голубыми глазами, так напоминая Куплета, и растирал маленькой ладошкой влагу по её щекам.       — Я просто очень-очень соскучилась по вам, мои родные, — горько улыбнулась Ира.       — А когда приедет папа, мам? Он даже не позвонил, — с недетской серьёзностью спросил Женя, смерив мать сосредоточенным взглядом, который трудно было смутить одним лишь родительским авторитетом. — В Китае же есть телефоны. Китайцы вообще лидеры по цифровым технологиям. И что, разве он не может нам оттуда позвонить? — обстоятельно продолжил, упёрто нахмурившись.       В его нежных чертах вновь скользнуло тонкое сходство с Юрой – серые глаза примечали каждую деталь. Та насмотренность, которой он обладал в своим десять, вводила Иру в ступор. Любому другому ребёнку она бы с лёгкостью соврала о переговорах, часовых поясах и неполадках мобильной связи, но не ему, не их сыну.       Кисловская смущенно поджала губы, как делала всегда, когда терялась в мыслях:       — Понимаешь, Женечка… папа сейчас не может позвонить. Не потому, что он не хочет или не скучает по нам. А потому, что так выходит, так сложились обстоятельства. Когда-нибудь, когда ты вырастешь, ты поймёшь, о чём я сейчас говорю. На него не нужно обижаться, он очень-очень по нам скучает, — туманно объяснила Ира без лжи во благо, умолчав лишь о том, почему именно Миша не может позвонить.       — Поэтому мы здесь, а Толя не приходит к нам? И появился Юра? Он же не папин друг, мам? — новый виток неудобных вопросов, с ходу созревших в голове десятилетки с завидной логикой, сбил девушку с толку.       Женя строго заломил брови, в пепельных радужках сияло неуёмное желание во что бы то ни стало получить ответы. Ира виновато вздохнула.       — О! На ловца и зверь бежит, — Василёк вальяжно развёл руками, неторопливо спускаясь по лестнице, ведущей в холл.       — Ты, Ир, признаться, знатно напугала нас своим внезапным исчезновением, — просиял недоброй улыбкой и ласково потрепал крестника по пшеничной макушке. — Я надеюсь, ты всё уладила? В Хабаровске всё спокойно? — ощерился в зловещей подначке.       Женя задрал голову, но не по годам зрелую проницательность его взгляда привлекло отнюдь не озорное подмигивание друга отца.       Ирина растерянно побледнела:       — Всё… нормально, — тяжко сглотнула и покорно взмахнула ресницами. — Извините, я… вышло очень некрасиво.       Гриша перехватил её кротость с надменным покровительством, истязающим провинившуюся подопечную карающим молчанием. Выпрямившись, Ира потянула к себе сыновей, которых крепко обнимала за плечи. Нервно обернулась, услышав за спиной твёрдые шаги. В холле появились Слон с Куском, непривычно напряжённые и озлобленные, лишённые породистой невозмутимости Василька. Пока Кусок недоверчиво рыскал глазами по Кисловской, Заслонов с раздражением скрестил руки на груди.       — Ну и о чём ты там хотела базарить? — грубо выплюнул тот.       Кусок неприветливо вытянул и втянул губы, и запрокинул голову с фокусом на примолкшую девушку. Кисловская свела лопатки, под весом шубы плечи опадали от гнёта первобытного ужаса, который парализовал тело в обход инстинкту самосохранения. Крепче прижав к себе детей, она, как загнанный в ловушку зверь, зрительно металась между троицей – от Василька до блатнико́в и обратно. Их взоры раздирали её хищной яростью, выжидающей из укрытия в ожидании удобного момента для нападения. Ирина боязливо обернулась к Васильеву, от вида которого голосовые связки будто обожгло серной кислотой. В неприкрытый тыл бил испепеляющий напор глаз соратников Джема.       Предостерегающе обнажив щербатую улыбку, Гриша свёл полы идеально сидящего в линии плеч пиджака и неторопливо всмотрелся в золотые часы на левом запястье:       — А мне, пожалуй, уже пора. Сами понимаете, дела, — непринуждённо оповестил всех и предприимчиво поджал губы. — Не буду мешать.       Он размеренно двинулся к проходу, отчего Ира опасливо отступила и потянула за собой детей, которых до сих пор не отпускала от себя, хоть разговор и не предполагал их участия. Сергуша сложил губы уточкой и крутил запрокинутой головой по мужчинам, всегда проявлявшим к нему доброту. Женя насупился и расстроенно взглянул на мать, ставшую центром внимания присутствующих, настроенных явно негостеприимно.       — Я чё сказать-то хотел, Ир, — Гриша предприимчиво кивнул той, обернувшись, и пристроил ладонь на пле́чике Жени, намеренно нервируя. Мальчишка спесиво дёрнул плечом, но Васильев проигнорировал этот жест и глумливо хмыкнул. — Ты как оклемаешься после этих гастролей своих, я к тебе в гости заеду, м? За Куплета надо покумекать, да и по охране есть вопросики, дети же дома, мало ли что, — с приторной щедротой растянул губы в жестокой улыбке, не коснувшейся холодных голубых глаз.       Обнаружив в этом завуалированную угрозу, Ира растерянно раскрыла рот. Но Василёк, явно не нуждающийся в согласовании, царственно мотнул шеей и ровным шагом направился к выходу.

***

      Кабинет Джема напоминал Ире огромный саркофаг, в котором когда-то давно мумифицировали её собственную жизнь – вроде бы сохранённая и красивая, но обречённая на вечную пустоту. Светлые брусчатые стены, помпезная резная мебель из морёной древесины, панорамное окно, за которым раскинулось белое запустение – всё это было до боли знакомо и как никогда чужеродно. В тишине пространства чего-то чрезвычайно не хватало – самого хозяина дома. Грузного, тяжело дышащего, ревущего от гнева, точно медведь-шату́н. Не вынося на себе пристального внимания Слона с Куском, расположившихся за столом, Ира неуютно сжалась. Грозный Заслонов скривил угол рта, вскинул брови и требовательно кивнул девушке – дожидаться его голоса было страшнее, чем молчать. Кусок давяще вздохнул и потянулся к пачке сигарет.       — Ну давай, чё ты там мнёшься как девочка, — терпеливо взмахнул пальцами с тлеющей сигаретой и пристально сощурился.       Слон хаба́листо усмехнулся и прицокнул. Кисловская нервно сцепила пальцы в замок и проглотила дрожь:       — Я знаю, что вы думаете обо мне, — сбивчиво начала Ира, но не выдержала и выдвинула стул, без приглашения сев за стол. — И я знаю, как это выглядит для всех ваших людей, и для Джема, но дело в том, что я действительно не…       С первых её слов Кусок сомнительно выгнул брови. Слон закатил глаза, но теплившийся в нём корпускул терпения всё же обуздал дождаться конца монолога. Блатни́к развалился на стуле и разложил руки по дубовой столешнице.       — Ну, я правда не давала Юре никаких раскладов на темы Джема, тем более я и сама путью ничего не знаю, а Миша никогда не посвящал меня в ваши дела. Меня уже допрашивал следователь, пытался взять на понт с фотографиями, но я же ничего не сказала ему, не сдала вас. И когда случилось это чёртово покушение на меня, я поняла, что… — осеклась Ира и жалобно всхлипнула, глаза зажгло солью нагрянувших слёз.       — Слышь, ты кончай, давай, нам тут блудняк этот травить! — с бешенством воскликнул Слон и гулко треснул кулаком по столу. — По делу давай чеши, без фуфла́!       Кисловская вздрогнула от лязга подскочившей пепельницы и тяжко сглотнула. Не справившись с бурей эмоций, она уронила лицо в ладони – нагрянувшие воспоминания о муже и Толе «Докторе» подпалили в ней фитиль безграничной ненависти, от которой теряют рассудок.       — Да пого́дь, Слон, чё ты бакла́нишь? Ну дай ей сказать, — лениво пресёк товарища Кусок и снисходительно кивнул девушке.       — Это Василёк, — спешно выпалила она, словно боялась запнуться, и исподлобья полосну́ла мутными глазами изменившихся в ли́цах блатнико́в.       Словно оскорбившись, мужчины переглянулись и диковато округлили глаза. Их выражения, ещё считанные секунды назад сиявшие животным презрением, скукожились в полнейшем непонимании: брови поползли на лбы, с губ сорвались кряжистые смешки.       — А ты в курсе, что за свой гнилой базар тебе придётся отвечать перед всем коллективом? — по-бычьи запрокинул голову Заслонов и раздул крылья носа. — Ты, чё, блядь, там себе думаешь, что нам можно вот так просто нассать в уши? Мы, чё, по-твоему, тормозилы деревянные? Или, может, думаешь, ты неприкасаемая?       Кисловская сокрушённо вздохнула и покачала головой. Пронизанное бессилием тело пробило разрядом гнева, который она вынужденно сдерживала, чтобы не перейти на крик.       — Это Василёк отправил Мишу за решётку. А теперь и Джема.       — Не, ну ты посмотри, а? Хули мы её вообще слушаем? Баба есть баба, — резко подскочил Слон и махнул на Иру, обратившись к Куску. — Да она на хуй к Крабу присела, он её там обработал, а теперь сидит тут, лечит горбатого!       Девушка нервозно дёрнулась от его судорожных мельтешений и принялась до боли наминать собственную ладонь. С долей критики в объективном взгляде Кусок задумчиво помрачнел.       — Присела! Да! — в высокой ноте негодования, полыхающего в груди, выпалила Ира с вызывающим кивком в сторону Заслонова. — Трахалась с ним, как последняя блядь! И что вы мне сделаете?       Едва ли Слон с Куском могли быть смущены подобным выражением, комплексов по этому поводу они не имели. Первый лишь вспыльчиво прыснул, риторика Иры была для него заранее ясной и отторгающей. Будучи человеком, терпение которого было сродни динамитной шашке, Слон даже не пытался скрыть ту неуёмную вражду, которая заполонила его нутро в два щелчка. Второй, понимая, что горячность Заслонова так и не вы́везет вопрос, требующий кардинального решения, оторвал спину от стула и дипломатично сцепил руки на столе, готовый пропустить мимо ушей истеричный гомон и вернуться к конкретике. Его спокойствие стало для Иры маяком собранности в той пучине бесформенного безумства, которому не было ни конца, ни края.       Переведя дыхание после склочного взви́зга, Ира закинула ногу на ногу и сухо прочистила горло:       — Когда Миша начал бухать, все его дела взял на себя Василёк. Сначала всех всё устраивало, и Джема, и вас, и меня, и самого Мишу. А потом Кисловский настолько положил на всё с прибором, что даже не знал, что там творит Васильев, — безмолвно указала на пачку сигарет, а Кусок позволительно моргнул в ответ.       Кисловская прикурила и вдосталь затянулась крепкими никотиновыми смолами:       — Как-то на очередном вашем сходняке Василёк попросил меня замолвить словечко Мише об одном человеке. Вы его знаете, Лёха Сти́рин.       Взмахнула на авторитетов тлеющей сигаретой, элегантно зажатой между пальцами. Мужчины ожили. Кусок наморщил лоб, прикидывая адекватность услышанного. Слон дёрнул колючим подбородком и впечатал ладони в столешницу, нависнув над сидящей напротив них Ирой. Тихое постукивание кольцом-печаткой начало действовать на нервы, которые и так были не к чёрту.       — Это было года три назад, точно не помню. Короче, я попросила Мишу взять Сти́ру в оборот. Ну, а тот потом раскрутился, начал в кассу уделять, на район встал, да вы и сами в курсе, — сглотнула сигаретную горечь и повела бровью.       — Я только чёт понять не могу, Стира уже червей кормит, на кой лад нам щас это чириканье? — с негодованием перебил Заслонов, подавшись корпусом вперёд.       По его лысой голове, отмеченной рубцами, скользнул приглушённый блик светильника. Внушительная тень, откинутая дюжим Слоном, накрыла девушку беспросветной плёнкой.       — Тормози, Вить, — лояльно пожал плечами Кусок и сфокусировался на Кисловской. — Она бо́тает за Сти́ру, потому что Василёк взял его жопу на том, что он подставил Куплета, а тот присел.       — Тогда какого хуя она втирает ботву́ про Василька? — неугомонно нашёлся Слон, небрежно указав на девушку. — Чёт лажные сказки тебе Юрец наплёл. Ты, девонька, походу, сама уже путаться начала.       Иру кольнула развязная манера его речи, сквозившая откровенным свирепством. Прекрасно зная его методы воздействия, она буквально балансирована на тонком канате на глазах тающего терпения Слона. Сдерживать за зубами правду о поездке к Тунгусу, как кульбите, недоступном ей в силу её уязвлённого положения, было особенно сложно. Одновременно желая придать нейтралитет Крабу, который никогда не был блатника́м другом и товарищем, и обосновать линию своего поведения, она старательно стягивала центр смысловой нагрузки к Васильеву, которого хотела изобличить. Хотя бы попытаться.       — Кусок, ну скажи ему! Ведь Джем всегда прислушивался к тебе, — с уважительным призывом воскликнула девушка и кивнула на Заслонова, чуть ли не трясущегося от слепой ярости. — Разве такого не могло быть? Васильев всегда хотел прыгнуть выше головы. У него всегда на всё были свои схемы. Но Миша не давал им хода. Но как только он прогнулся и забухал, Гриша с ходу убрал его за решётку. При этом сделал так, что заранее ввёл в круг своего человека, которым повязал всех нас. А потом прилюдно казнил его, чтобы у всех отпали вопросы. Не подкопаешься! Потом «Кудесница» – ведь все обвинили Мишу, кто бы в суматохе стал разбирать, чьих это рук дело? Да никто! Следом покушение на меня, чтобы Джем поверил. Стоило появиться Юре, как Василёк сразу приплетает его, убеждая, что Хабаровск хочет отделиться. А теперь закрывают самого Джема! Не слишком ли много совпадений?       Неубеждённые гримасы Слона с Куском окаменели от мешанины разбро́дных мыслей. Доверять словам Кисловской было бы для них верхом неосмотрительности, непозволительной роскошью, особенно после ментовского запроса на Джема. Авторитеты испытывающе уставились на Иру, переводящую дыхание после затяжного монолога, на который сделала свою самую высокую ставку. И не прогадала – в блатных действительно закралось зерно сомнения. Скорее всего, Васильев тоже подстраховался и сварганил вора́м свою не менее жизнеспособную схему, а те, в свою очередь, знатно встря́хнутые задержанием Джема, были ей довольны. Репутация Васильева и тот вес, который он стремительно набирал в движении, стали решающими в их тройственном союзе против Краба. Но версия Иры с новой расстановкой сил стала поводом для пересмотра стратегии.       — Ты чё, Ирка, думаешь, мы это просто так схаваем и перешагнём? Ты ж на Джема сама зуб точила, а за Васильком зи́херов не наблюдалось, — вкрадчиво парировал Кусок, закурив. — Не, ну оно понятно, конечно, картинка сходится. Но ты своими порханиями любовными сама же себе яму роешь. Не верится как-то в твою байду́ ла́дную. Откуда нам знать, может, это му́тки Краба?       — Да хули тут прикидывать вообще? Ясень хуй, Юрец решил дёрнуться на нас, пока вся эта заваруха не разрули́лась, — гулко хлопнул ладонями Слон. — Сам зассал к нам соваться, ей вон решил дырку заткнуть, чтобы посмотреть, как мы поведёмся на эту сопливую дичь! Да не будь Джем мне братом, я бы… — разошёлся с остервенелой жестикуляцией.       — Спокойне́й-спокойне́й, не кипятись, Слон, — вступил Кусок, ровная интонация которого всё ещё обнадёживала, что дело может обойтись малой кровью.       — Да если бы я не сбежала, Василёк грохнул бы меня в этом пансионе в лесу! — гаркнула Ира, будто от этого зависела судьба всего мира. — Не получилось в машине, так он бы он довёл дело тут: прирезал бы меня во сне или повесил, а вы́ бы всё сха́вали и добавки попросили!       Её защитное слово было облечено несгибаемым стремлением вытерпеть все лишения, на которые она обрекла себя, став матерью. Обретя до конца своих дней долг оберегать детей ценой собственной жизни, Кисловская внезапно ощутила в плечах прилив энергии, клокочущий под кожей кипящей волей к жизни.       Вскочила со стула и звонко застучала пальцем по столу:       — А не поехала бы туда или пришла к вам, вы бы упекли меня в дурку! Да, именно вы с Джемом! Даже пикнуть бы мне не дали. Да вдобавок забрали у меня детей! Я же баба, моё дело маленькое – молчать и терпеть, куда мне до вас, авторитетов, воро́в, мать вашу, комсомольских! — истерично хохотнула и замотала головой, а глаза наполнились досадным блеском. — А сейчас я подставляю свою шею и рискую детьми, сто́я тут перед вами и распина́ясь о том, что мы все в опасности! Что Василёк не остановится, он как бешеный волк, который будет резать по одному. И вы должны с этим считаться, со мной считаться! Мы все тут в одной упряжке! — выдохнула сквозь губы, горчащие крепкой сигаретной взве́сью.       В кабинете повисло молчание, прокатившее по стенам отчаянное эхо женского голоса. За окном смеркалось, повалил пушистый снег. Кусок угрюмо скривился и заелозил губами, жадная затяжка исторглась сизым дымом через нос. Слон импульсивно потянулся к бутылке водки, стоявшей на резном буфете недалеко от стола, и смачно пригубил, даже не поморщившись. Шумно сморкнувшись в себя, проскрежетал глухим изгрудным воплем и взглянул на товарища, без которого не мог принять решения. Ира рухнула на стул и упёрлась локтем в столешницу, уронив пылающее безбожным гневом лицо в ладонь.       — Короче так, слушай сюда, повторять больше не будем, — суровый взгляд Заслонова, ни сколько ни сжалившийся над девушкой после услышанного, задержался на её сутулом силуэте. — Щас руки в ноги и забиваешься под шконку. Шаг влево, шаг вправо – расстрел. И метлу свою пархатую держи за зубами. Джем откинется, пусть сам с тобой разбирается, западло руки марать, — брезгливо сморщился, вздёрнув губу в оскале.       Кусок непроницаемо взглянул на Кисловскую, вынужденно сдержавшую линию рта от спеси, и одобрительно покачал головой. Блатной кворум был неоспорим.       — Поняла? — рыкнул Слон, ры́пнувшись на молчащую девушку. — Поняла, я спрашиваю?       — Поняла, — всевдоинертно прошипела та, а полупрозрачная кожа на её щеках натянулась о заострённые скулы.

***

      В полутьме детской уютно светил ночник, раскидавший по потолку и стенам мягкие силуэты звёзд. Ира сидела между детских кроватей, в которых мирно поса́пывали сыновья. Сергуша, становившийся смелым лишь перед парнями из братвы, из которых можно было вить верёвки, до жути боялся темноты. Даже в присутствии мамы пятилетка превратил одеяло в мягкое гнёздышко, в котором, подобно трусливому бельчонку Дук-Ду́ку, засыпал, прячась от выдуманных чудовищ. На безмятежном личике Жени мелькнула улыбка, мальчишка сладко зевнул во сне и отвернулся к стенке. Его расслабленная мимика ещё очевиднее приобретала выразительность черт Юры – располагающую, проницательную, цепкую. Ровная спинка носика – такого же прямого, мужественного, нисходящие уголки глаз в окружении светлых ресничек, легонько поджатые губы. Сердце девушки сжалось от тоски, по коже пронеслось призрачное тепло, осевшее в дрогнувшей ложбинке ключицы. Кисловская грустно улыбнулась и бесшумно пристала с кресла, в котором читала детям перед сном каждый вечер. По очереди невесомо поцеловав сыновей, она покинула детскую, дверь которой оставила приоткрытой для собственного спокойствия.       Вроде бы совладав с рутинным сюжетом, она вторую неделю несла бремя домашнего заточения. Условия Слона были простыми – Ира не высовывается, не светится на публике, переживая этот острый период за воротами их с Мишей дома. Кардинально изменившаяся жизнь, беззаботность которой дала крен ещё две недели назад, наложила на девушку жирный оттиск тревоги. Зыбучие пески бандитских разборок лишали опоры – каждый день она жила с мыслью, что вот-вот что-то произойдёт, но оно не происходило и от того становилось ещё беспокойнее.       Душу тяготили постоянные мысли о Мише, которого она так больше и не видела. Её не пускали к нему на свидания и не разрешали звонки. Ира винила себя в том, что не любила мужа, когда он нуждался в этом. Кто знает, прояви она чуткость и заботу, переступи через себя во благо семьи, он не стал бы тем, кем стал, и не произошло бы то, что произошло. Незавидная участь Джема, к свершению которой Ира тоже приложила руку, перемалывала её совесть в лопастя́х неглохнувшей мясорубки. Неизвестность растворяла все силы, какие и без того были в ней на исходе. С завидной регулярностью Иру вызывали на допросы в РУБОП, то по делу мужа, то по факту взрыва машины. Ушлые следаки и опера, по форме и без, задавали немыслимые вопросы, озвучивали мотивы, показывали фотографии изувеченных трупов и запустелых панора́м пригорода, называя их местами совершения преступлений. Кисловскую угнетала частота процессуальных процедур, требующая от неё предельной концентрации и логики суждений, не бросающих тень на неё саму и окружение.       Юра не звонил и не объявлялся. Но даже этого для неё было мало, чтобы обижаться и злиться. Впрочем, злиться ей нужно было и на саму себя. Наверняка, телефон стоял на прослушке, а за домом была пущена наружка – комсомольские воры контролировали каждый её вздох. По ночам Ира вздрагивала от отголосков тепла его прикосновений, горящая кожа покрывалась мурашками от реалистичных поцелуев, следы которых давно растаяли на её губах и линии плеч. Но всё это было бредовой галлюцинацией, жестоким сном, изгоняемым разумом утреннего сияния.       Каждый день просыпаясь в этот мир, не дающей ей ровно никаких возможностей, Кисловская долго лежала в холодной постели и смотрела в высокий потолок. Белый, пустой, одинаковый в каждой точке своей площади.       Без приглашения наведывающийся Василёк недобро улыбался и настойчиво делал вид, будто ничего не произошло. Затаённая кровожадность в мутной синеве холодных радужек не позволяла Ире обольщаться его добротой. Она знала его изнанку, а он знал о том, что она знает, но ничего не предпринимал. Намеренно держал в напряжении, которое верно, но медленно оборачивалось паранойей. В те дни, когда в дом врывалась Ольга Васильева, Ира хандрила и страдала мигренью, словно токсичная блондинка наводила сглаз своим хитрым кошачьим взглядом. Лжеискренность гостьи переходила все рамки – в открытую комментируя жизненные обстоятельства Кисловской, находящейся не в самой лучшей форме, Ольга высокомерно хмыкала и раздавала непрошенные советы вроде шоппинга и косметических процедур.       Каждая поездка в горбольницу к Толе «Доктору» тоже была для Иры невыносимым испытанием. Ре́шетов по-прежнему не приходил в себя, питал силы из аппаратов жизнеобеспечения, пиликающих с угнетающим стре́котом. Он был по-прежнему жив, но в какой-то мере уже мёртв. Но все упорно боролись с этой мерой. Кисловская противилась воспринимать его таким – умиротворённым, бессознательным, не подающим никаких признаков жизни. Рядом с ним почти всегда дежурила жена Наталья, которая от изнурения и горя больше не могла слёзно кричать и сыпать проклятиями. Каждый раз уходя, Ира подходила к Толе, касалась его холодной руки, запястье которой медленно пульсировало тихой жизнью, казавшейся такой хрупкой и совсем не принадлежащей ему более. На прощание оставляя лёгкий поцелуй на его высоком лбу, с каким прощались навсегда, Кисловская боялась, что каждый раз мог быть последним, а её не окажется рядом. Но в присутствии Ре́шетовой говорила бодро, чтобы вселить в неё надежду. Ту надежду, которую, увы, не могла обещать, и уж тем более купить.       Всю дорогу домой Кисловская потерянно смотрела в окно машины, словно находилась в трансе. Пробуждающийся после зимы город жил своей беззаботной жизнью и вовсе не сочувствовал её бедам – переполненные остановки, мешкающие по «зебрам» пешеходы в ярких куртках, гудящие на светофорах машины. Проезжа́я мимо центральной площади, в исторической застройке которой располагался офис её большого детища, благотворительного фонда по сохранению популяции амурских тигров, она увидела жалкое зрелище. Уличный баннер, возвышающийся над кварталом площади Ленина, на полотне которого сияла она сама – воодушевлённая и располагающая, безжалостно демонтировали рабочие на высоких стремянках. Кисловской тяжело далось решение снять с себя полномочия учредителя фонда и добровольно выбыть из Правления, но широкий резонанс трагедии в кафе «Кудесница» вполне справедливо подлил масла в огонь. Всеми любимая Ирина Кисловская, готовая бороться за добро и справедливость, в два счёта была записаны в потво́рную жену убийцы. Искренний образ простой женщины, любящей матери, мецената и очаровательной надежды края рухнул в считанные минуты.       Слепящие вспышки фотоаппаратов доносились сквозь затемнённые стёкла представительского седана, подъехавшего к кованым воротам дома Кисловских. Ира сокрушённо вздохнула – автомобиль окружила ватага назойливых журналистов, дежуривших вдоль забора уже несколько дней. Акулы жёлтого пера настырно игнорировали клаксон, импульсивно подаваемый растерявшимся водителем, втихомолку ругающимся на навязчивую толпу, преграждающую считаные метры пути.       Когда машина с трудом заехала на территорию дома, а за ней сомкнулись ворота, Ира торопливо покинула авто. Ей в спину тут же полетел шквал коллективной истерии репортёров.       — Ирина, скажите, это правда, что Ваш муж предприниматель Михаил Кисловский задержан за организацию теракта в кафе «Кудесница»?       — Оперативные источники утверждают, что Вы являетесь дочерью криминального авторитета Евгения Красина по кличке «Джем»…       — Прокомменти́руете Ваш выход из учредителей фонда? Это связано с деятельностью преступного сообщества «Общак»?       Громкие выкрики журналистов с неприлично прямыми вопросами, любые ответы на которые разлетелись бы как горячие пирожки, с новой силой разбередили Ире душу. В одночасье лишившись всего, чем жила, и чем пыталась вывести токсин бандитского беспредела в крае, она сама же напоролась на эту несгибаемую систему, не знающую жалости и прощения. Справедливость почему-то не восторжествовала.

***

      Ира тоскливо щёлкала многочисленными вешалками с пиджаками Куплета, весящими на самом высоком рейлинге просторной гардеробной. Ярусом ниже расположились женские наряды – разноплановые вечерние платья и строгие костюмы для деловых встреч. Своё отражение в напольном зеркале она упорно игнорировала – немощный худой силуэт, обесцвеченное лицо с нездоровыми переливами под глазами, небрежно собранные волосы. Каждый день был похож на предыдущий, а каждый последующий не предвещал перемен. Теперь девушка окончательно почувствовала себя обманутой и использованной, точно отработанный материал. Если первую неделю она со страхом ждала новостей – любых, хороших или плохих, грандиозных или скромных, то получив их, знала бы, что Тунгус пришёл к какому-то решению. Но теперь, в монотонном шти́ле неизвестности, она окончательно смирилась с тем, что московский вор не пошевелит и пальцем, чтобы выполнить её просьбу. Но за эту просьбу она заплатила всем, чем располагала, и убедилась, благими намерениями вымощена дорога в ад.       Сама не зная для чего, Ира наугад принялась елозить рукой по дну узкого отсека с ювелирными украшениями. В приглушённом свете встроенных светодиодов она, взбешённая тем, что не может найти то, что ищет, со злостью рванула за ручку выдвижного ящика. Небрежно перекладывая содержимое, распиханное по бархатным шкатулкам и футлярам, Кисловская нервозно рычала про себя. Неглубокий ящик не хранил и намёка на присутствие золотого крестика на цепочке, подарка Юры, который она внезапно захотела надеть, словно это было спасительной панацеей. Девушка годами жадно берегла украшение от всего мира и даже от самой себя. Лишь изредка доставала из закромов, чтобы недолго подержать его в руках и снова спрятать, лишь бы не рвало сердце. Но теперь не могла его найти, и это вве́ргло её в ярость.       — Калерия Викторовна! — с негодованием прикрикнула Ира так, будто была готова обвинить горничную во всех смертных грехах. — Калерия Викторовна, подойдите сюда! Калерия Викторовна!       Появившаяся в дверях женщина со статной выправкой, изгладившей заломы на приталенном чёрно-белом платье-униформе, мерным шагом приблизилась к девушке.       — Вы не видели, у меня тут крестик на цепочке лежал, никак не могу найти. Может, перекладывали куда? — запыхавшаяся Ира продолжа́ла бессмысленные ковыряния в ящике. — Ну, куда же он мог подеваться?       Калерия Викторовна с хладнокровным спокойствием взглянула на нервную девушку. Титановая выдержка, которую женщина всегда носила в себе, тут же проступила в её строгих чертах: идеально подведённые губы мягко сомкнулись от преждевременного ответа, проницательные глаза сузились в секундном раздумье.       — Нет, Ирина Евгеньевна, в последнее время я не проводила уборку в гардеробе, — уверенно обозначила в привычной себе манере. Держась в нейтралитете, с открытой позой и расправленными плечами, горничная гордо вскинула подбородок и продолжила той же тожде́ственной интонацией. — Последними украшениями, которые я убирала с Вашего косметического столика, были бриллиантовые серьги и браслеты, которые Вы надевали на предновогодний приём. Креста на цепочке среди них не было.       Точность мелочей, которыми всегда располагала женщина, была неопровержимым доказательством, аксиомой, которой Ире хватало, чтобы не задавать лишних вопросов. Если педантичная до костей мозга Калерия Викторовна говорила так, это всегда соответствовало действительности.       — Господи, ну куда же он мог подеваться, — жалобно протянула девушка и устало накрыла лицо ладонями. — Не мог же просто так исчезнуть, а!       Подметив небрежность в расстановке многочисленных обувных пар и брендированных сумок, к которым хозяйка давно потеряла интерес, Калерия Викторовна подошла к угловым полкам. С подозрительным прищуром острых к хаосу глаз она потянулась к неприметному винтажному клатчу с грузной цепочкой и фермуа́ром. Между крупными бусинами застёжки была вправлена круглая серебристая капсула размером в монету. Когда тонкие пальцы горничной потянули непонятную находку, из клатча показалась тонкая связка проводов, на конце которой был припаян корпус с дисковой батарейкой.       — Ирина Евгеньевна, — предельно серьёзно позвала ту Калерия Викторовна, осторожно обернувшись. — Что это?       Кисловская устало подняла к ней замутнённые глаза. Но как только разглядела в руках горничной странное устройство, потенциальное предназначение которого после пережитого вызвало паталогический ужас, замерла на месте, прекратив дышать.       — Кто из посторонних в последнее время был в доме?