Обелиск

Бесконечно знакомый и одновременно чужой пейзаж представился Генриху. Молодые липы сладким шёпотом весеннего ветра играли с солнечными зайчиками, разбрасывая по молодой траве пятна теней и света. Поросшие травой и мхом дорожки пружинили под туфлями, а раньше был специальный человек с маленьким скребком, больше походящим на мастихин – он аккуратно соскребал растительность, упорно пробивающуюся каждую весну между неплотно подогнанными друг к другу камнями. Здесь всё поменялось, хотя кажется знакомым. Как если смотреть в лицо случайного прохожего и увидеть в нём повзрослевшего друга из детства. Генрих смотрит на буйную, не знавшую человеческой руки, растительность и вспоминает. На месте этого кустарника должна быть каменная лавка — по осени стылая, как ни подкладывай плед, а летом раскалённая, что хоть яичницу жарь. Но ей было всё равно: она неизменно садилась на самый краешек, вытягивая тонкую шею и высматривала. Когда он спросил её, что на что она смотрит, ему грустно улыбались и манили изящной ладонью. — Здесь мама, — среди зернистого гранита белела мраморная стела. После дождя, когда солнце отвоёвывало у туч единоличное право находиться на небе, надгробие сияло, даже слепило. Лия Гольдблат скончалась от туберкулёза в начале тридцатых, навсегда стерев с лица Таля Гольдблата улыбку и поселив в глазах дочери вечную тоску. Генрих, вовсе никогда не видевший матери (та умерла родами), считал, что, наверное, Аннализа Шварцкопф была такой же, как тётя Лия. С мягким голосом, тихим, чуть задыхающимся смехом, ярким чахоточным румянцем. Но матушка с портретов была блёклой, со строго поджатыми губами. Генрих приближается к кусту. Поддёрнув брючины, он приседает и смотрит в ту сторону, где раньше возвышался обелиск. Пусто. Нет и прочих надгробий. Он хмурится, но всё равно идёт, чтобы найти грязный, расколотый камень с белой сердцевиной. Сбитые строки иврита не складывались в слова. Когда-то, наученный и хвалимый ею за хорошую память, он умел читать на иврите. Ему пятьдесят, и он позабыл значение символов. Теперь это зашифрованные письмена древнего прошлого, и рядом нет ни Шампольона, ни Кнорозова, дабы приподнять ширму тайны. Здесь не осталось ни одного целого надгробия. Ещё одно напоминание о дикости и тёмном времени, накрывшем Прибалтику. Здесь находили последний приют и приходили за утешением. Ныне это место обходят по широкой дуге и редкие тени скользят по заросшим тропам, силясь поднять низверженное, восстановить разрушенное. Генрих не может назвать её имя. Не потому, что не помнит, а потому что марать его своим голосом не имеет права. Здесь не хватает камней, минимум двух, по соседству с белым. Сколько останков развеяны по ветру жирным пеплом, сколько ещё не найдены и ждут своего часа в братских могилах? Ещё многие и многие годы люди будут находить свидетельства своей бесчеловечности и искать ей оправдания, спихивая на «вон того, другого». Генрих складывать с себя ответственность не имеет права. Он всё видел, всё помнит, порой просыпается от кошмаров и ноющего на погоду простреленного плеча. Он стоит над обломками какое-то время, вслушиваясь в шелест листвы и птичьи трели. — Я ещё приду, тётя Лия, — обещает Генрих. Каменистая тропка подпрыгивает под туфлями, сворачивает и кружит. Ему кажется, что вот-вот из-за поворота выглянет она, поправляя чудом держащийся на пышных каштановых кудрях кружевной берет. Будто тонкой рукой, в кружевной же перчатке, схватит его за локоть и потащит вперёд, за ограду. Но здесь больше нет ограды. Деревья и кусты расступаются, под ногу попадет мелкий камень и Генрих выпадает из тихого мира застывшей скорби обратно в современность, неловко взмахнув руками. — Тише, малахольнай, — московский акцент знакомым голосом до сих пор кажется чужим. Как очень хороший дубляж, где схож тембр, а всё равно что-то не даёт покоя. Генрих утыкается носом в чужое плечо и протяжно всхлипывает. Ему пятьдесят, он на окраине Риги, из которой уехал в сороковом, и он плачет. — Ну что ты, что ты… — рядом что-то упало, тяжёлая ладонь гладит бежевую спину плаща, изредка задевая чуть отросшие на затылке светлые волосы. Он всхлипывает особенно громко и замолкает, цепляясь дрожащими пальцами за изувеченную, почти неподвижную руку, скрытую широким рукавом угольно-чёрного плаща. Генрих косится наверх и в замыленные глаза бьёт солнце, отражающееся от съехавшей на кончик длинного носа оправы. — До чего же ты несуразен в этих стёклах, Саш-ша! — ворчит Шварцкопф, ища во внутреннем кармане платок. — Какие прописали, — невозмутимо отзывается его спутник. Генрих встряхивается, утрамбовывая в себе печаль до следующего рецидива и наклоняется, поднимая Сашину трость. — Признайся, это был твой коварный план, попасть под вагонетку, чтобы больше не служить водителем, — грубо и почти не похоже на шутку, но тонкие губы Саши разъезжаются в улыбке. — Разумеется.