Часть 1

«Льётся «Молоко Гестины»,

Кормит весь народ,

Под высоким небом синим

Виноград растёт.

Вьётся гибкая лоза

Вьётся без конца,

Только Порченая ветвь

Сразу отсекается.

Только Порченая ветвь

По мирам скитается,

Только Порченая ветвь

Без приюта мается.

Только Порченая ветвь

к солнцу всё же тянется...»

Гестинская народная песня.

***

«Добро пожаловать за край холодных, скучных дней!

Я научу тебя играть с фантазией твоей.

Добро пожаловать на край последней западни!

Я научусь с тобой играть, лишь руку протяни...»

«Кайф» — гр. «Кукрыниксы»

      — Очухался?       Гийом услышал это брошенное кем-то гулкое и болезненно-резкое слово, но не понял смысла, точно говорили на чужом языке, а не на общегалактическом...       Казалось, он знал только боль, он целиком состоял из неё одной, но перед глазами, которые он едва сумел разлепить, в расплывчатой, будто ночной кошмар, полутьме начала прорисовываться неясная человеческая фигура.       Что-то стянуло Гийому кожу у виска, и из-за этого плохо открывался правый глаз. Левый заплыл ещё сильнее, но даже так он сумел разглядеть, что человек перед ним очень похож на кого-то. Вспомнить бы, на кого...       Губы Гийома пересохли и распухли, поэтому он не смог ничего сказать. Да и нечего было говорить пока что. Тупая, неотступная боль, поселившаяся в голове и точно занявшая целиком всю черепную коробку, не давала шанса ни одной полноценной мысли.       — Что ж ты натворил, Барби?       То, как его назвали, точно хлыстом прошлось по сознанию, пробуждая его, но добавляя мытарств. Гийом стиснул зубы и прохрипел:       — Г-г-г... — однако так и не смог выдавить даже собственное имя, такое простое и короткое. Лёжа на холодном жёстком полу со связанными за спиной руками и словно бы с кипящей кислотой в голове, он не способен был, казалось, ни на что.       Но незнакомец плевал на это. Он говорил с Гийомом, будто не слыша его.       — Как ты мог убить его, а? Брата моего...       Глаза Гийома самопроизвольно задёргались, смазывая и без того расплывчатую картинку.       Убил? Брата? Какого ещё брата? О, Мать Гестина!..       Гийом силился вспомнить хоть что-то, но боль застилала всё. Он вновь пригляделся к человеку перед собой. Тот был одет по гестинской моде - с обязательным шейным платком виноградно-зелёного цвета...       — Ну... да, согласен я, что Анри был тем ещё идиотом, - продолжал говорить незнакомец голосом безжалостного судьи. — Согласен с тем, что ты — конченый кретин с отбивной вместо мозгов. Но что́, вот что́, сожри всю твою ветвь корневая тля, что́ я должен теперь сказать своей матери, а? Твоей двоюродной тётке, между прочим. Ты хоть знал об этом?       Тётка?       У Гийома никогда не было никаких тёток. Мать была, да. Но она давно погибла под лавиной... А он даже имени её не мог вспомнить...       Гийом застонал. Но собеседник был неумолим ко всем его мукам.       — Хотя... о чём это я? — с презрением вновь заговорил он. — Откуда «порченой ветви» знать такие сложные вещи? Вы живёте чуть лучше зверей, от всего отлучённые, необразованные, забывшие о том, кем были когда-то ваши предки... Ты знаешь, Барби, как больно ударил по репутации нашей семьи брак твоей бабки с чужаком, а? Сильно ударил. Моей бабке за пчеловода пришлось пойти. Для неё это было унижением, а для всей семьи — крахом!       Гийом рассеянно слушал, и единственным его желанием было встать, освободить руки и как следует врезать этому пижону, чтоб не смел называть его той отвратительной кличкой...       Гийом! Его зовут Гийом! Девушка с рудника говорила так!       Девушка с рудника... Сердце тут же наполнилось нежностью и щемящей тоской.       А её как звали?       Лозы Небесные! Гийом и это забыл...       Вместо ласковых пальчиков душу сдавили тиски отчаяния: от неё даже имени не осталось! А ведь она называла его, точно называла! И даже дарила что-то...       Где?       Гийом заёрзал по полу, пытаясь осмотреться под нескончаемый бубнёж своего обличителя.       — Ладно, Барби, это всё риторика, — продолжал тот как ни в чём не бывало. — Я уже и не знаю даже, как оценивать всё то, что принесла нам твоя дряная ветвь. Позор семьи ты давно и с лихвой покрыл своими кулачищами, тут мне нечего сказать, но ты же... Ты же и брата моего убил... Брата, сожри тебя восковая моль, гниль ты поганая! Нет, моя мать не простит меня, никогда не простит, если я оставлю тебя без возмездия... — знатный гестинец, только что давший волю эмоциям, вновь вернул голосу размеренный тембр и стальные нотки. — Ты знаешь, Барби, как поступают пчеловоды со старыми пчелиными матками, а? Давай расскажу. Так вот, когда в улье появляется новая, то старую не убивают, а осторожно так отрывают ей одно крылышко, сажают в траву и... —Темнота вокруг как будто вздохнула вместе с ним. — Это верная смерть для неё. Медленная и мучительная. Если даже не съест кто-нибудь или не раздавит, то она вскоре всё равно умрёт от голода. Странное такое суеверие, знаешь ли: вроде как нельзя просто взять и убить существо, которое принесло тебе столько пользы, но можно обречь на смерть. Ты вот принёс мне много, очень много денег, Барби, поэтому я не могу тебя убить. Но могу «оторвать крылышко»...       Гийом по-прежнему шарил затуманенным взглядом по полу и стенам помещения, в котором находился. Больше всего оно походило на внутренность какого-нибудь маленького космического судёнышка: челнока или спасательной шлюпки.       Да где же она, вещица эта? Неужели потерял?! Гийом в отчаянии шевельнулся слишком резко и буквально взревел от пронзившей его боли в рёбрах. Сломаны? Но это не имело значения. Вещица! Она нужна, а всё остальное — хрень! Если он не найдёт её, если потерял, то... О, Мать Гестина, смилуйся!..       Гийом на миг задохнулся от боли, а человек с зелёным платком на шее меж тем продолжал своё:       — Думал вот ещё, Барби, оставить тебе безделушку твою или нет? Да решил всё же не зверствовать. Она ж от девушки той, да? Она, говорят, к тебе приходила перед тем, как ты совсем рехнулся... Твои деньги, если что, ушли на одну из судоверфей, в оплату чего-то там для сверхдальних перелётов. Ты рад хоть?       Улетела...       Гийома словно коротнуло, прошило электрическим током. Он не мог уже ничего осмыслить: ни поступавшей информации, ни собственных чувств.       Больно...       — Только из почтения к ней, Барби... Её подарок рядом с тобой лежит, у тебя в ногах. Ещё камушек с Гестины. Это уже от меня. Мой, личный, от сердца оторвал. Ты хоть и «порченая ветвь», но перед смертью-то все равны. Частичка Матери Гестины должна быть с каждым. Надеюсь, оценишь...       Гийома затрясло, задёргало, из глаз побежали жгучие струйки. Он уже не услышал, как его дальний родственник и одновременно палач холодно бросил ему непонятное: «Adieu!» - и не увидел, как фигура его растворилась в неподвижной, мертвенной полутьме. Это была всего лишь проекция - в записи...

***

      Тихо. Аварийное освещение скоро откажет и оставит человека в полной темноте.       Воды бы. Хоть глоточек...       Избитый и беспомощно-слабый, Гийом долго лежал без движения. Сколько? Ответить некому.       Головная боль немного прошла, но уступила место всем остальным зверюгам, так и рвавшим на куски усталую плоть. В груди и в брюшине, в спине и в пояснице, в ногах и в руках - всё ныло, кололо, резало.       Вещица... Отодвигая подальше обрывки воспоминаний о том, как его долго били ногами несколько человек из охраны распорядителя, Гийом снова попытался найти подарок девушки с рудника. Драгоценность, важнее которой нет ничего на свете. И камушек... Гестинский камушек... Он тоже где-то здесь...       Гийома страшно затрясло в ознобе. Воя от боли в сломанных рёбрах, он принялся неуклюже разворачивать непослушное тело.       У ног... вроде...       Больно... Дышать больно, шевелиться больно, думать — тоже. Снова начала раскалываться голова, но Гийом всё же сумел наткнуться щекой на какой-то твёрдый мелкий предмет, валявшийся на полу.       Сам не свой от счастья, он снова заплакал. Нашёл...       Вот вещица от девушки, а вот — камушек, зелёный, как виноградинка...       Продолжая реветь раненым зверем, Гийом стал медленно и тяжело подниматься на колени. Надо было взять эти бесценные дары в руки: в одну — сердце девушки, в другую - частичку родины.       Гийом только теперь вполне ощутил, как мучила боль в руках. Они словно горели огнём, их будто пронзали по всей длине раскалёнными иглами, особенно в районе запястий.       Но надо было приподняться и взять подарки...       Гийом прерывисто и часто дышал, заставляя обездвиженный кораблик активнее фильтровать воздух внутри себя. А узник его смог, наконец, принять такое положение тела, чтобы скрюченными, уже как будто бы и не своими, пальцами подцепить два небольших предмета — два смысла в жизни: благоговейную любовь к родной земле и не менее трепетную — к женщине. Что, в сущности, одно и то же для гестинца, ведь Мать Гестина — женщина...       Гийом засмеялся. Нестерпимая боль и такая же неотступная жажда терзали его, а он беззвучно, во всю мощь отбитых лёгких, смеялся. Он победил! Он первый...

***

      Он стоял на коленях, обессиленно привалившись плечом к одной из стен. Смерть незримо стояла рядом.       Гийом почти не боялся её. Почти. Скорее, он её не хотел.       Он хотел совсем другую женщину. Он скучал.       По девушке с рудника... Скучал, но никак не мог вспомнить имя. А ведь она называла его... Точно называла!       Ну как же так, а?       Голова... Это всё пробитая голова, с которой Гийом выходил на ринг - вот причина. Девушка так говорила. Ей лучше знать — она фельдшер...       Но он так отчаянно тосковал по ней, так хотел бы, чтоб всё оказалось сном: то, что он болен, что он чудовище, что он убийца. Что она улетела с другим, что он сам велел ей сделать это и что этому поспособствовал. Что им не судьба...       Гийом едва ощущал в онемевшей ладони подарок девушки — наверное, просто ключ от какой-то двери на астероиде. Представить невозможно, что она родилась и всю жизнь провела на нём: на куске железа и никеля, в полностью искусственном, тесном и замкнутом мире. А как было бы здорово взять и отвезти её на Гестину... Даже в холодном, заснеженном посёлке «порченых ветвей» было так просторно, так красиво, так легко дышалось...       Но правда была горше смерти — Гийом умрёт вдали от родного края. И никогда не покажет его девушке с рудника...       Гийом зажмурился. Его снова стали мучить нервные тики. Усилилась боль в голове.       — А я бы хотела увидеть твою планету, Гийом, — раздалось вдруг в могильной тишине, будто эхом повторяя последнее слово: «Гийом, Гийом, Гийом...».       Нежно так, ласково, до мурашек...       Гийом встрепенулся.       —Т-т-ты? — заикаясь, недоверчиво крикнул он в полутьму отсека. — Т-т-ты же у-у-улетела! С-с-с э-этим... К-к-как его?.. — Гийом, кажется, не помнил ни одного имени, которые знал когда-то. — Т-т-ты не должна быть т-ту-ут! Т-ту-ут же... — «смерть», хотел добавить он, но вдруг увидел девушку. Прямо перед собой.       Даже постепенно гаснущий искусственный свет не мог скрыть её яркую прядь в каштановой чёлке и медицинскую униформу: светлые брюки, а сверху — блузу на молнии.       — Улетела другая я, — снова заговорила гостья, так уверенно, будто и не бредила вовсе. — А я осталась. С тобой. Потому что люблю тебя...       Она подошла ближе. Гийом прищурился, то и дело болезненно дёргая глазом.       Галлюцинация?       Мать Гестина!       Но не всё ли равно умирающему? Он был только рад такому неожиданному счастью.       Гийом порывисто подался к ней — не растает ли?       Но нет, она не растаяла. Наоборот, подойдя к нему, плавно опустилась рядом с ним на колени, прижалась и обвила руками, как тонкими гибкими лозами.       И от этого вмиг стихли все стоны больной головы и разбитого тела.       Девушка поцеловала его, упоённо и страстно — в сухие и шершавые губы.