Часть 2

«Обнимай меня, как не обнимала,

Сердце рвется из пустоты!

Обнимай меня, нам еще немало

В жизни выпить горькой воды!»

«Обнимай», гр. «Кукрыниксы»

      Тихо. Только челночок пока ещё размеренно «дышит» — маленький, одинокий, брошенный. За что его оставили здесь, повредив двигатели, блоки питания, системы жизнеобеспечения и связи? Он же мог ещё послужить. Мог бы, в конце концов, сохранить жизнь внутри себя, но приходилось медленно убивать её. А это так грустно!       И оставалось лишь наблюдать за тем, как неумолимо гаснет её хрупкий, маленький огонёк…

***

      От девушки с рудника исходили тепло и свет, они окутали Гийома, проникли в измученные тело и разум.       Он много раз в своей жизни ощущал радость победы, а счастье от любви — как-то не довелось. С этим ему не везло, хоть тресни. До того, что теперь даже не верилось в подобное чудо…       Однажды, когда ему было лет восемнадцать, к нему в гостиничный номер пришла одна девушка — болельщица. Она не скрывала своего интереса к молодому успешному боксёру, как и вполне определённых намерений. Она осталась у него на ночь, но… ей не понравилось. Настолько, что на следующий же день она, действуя уверенно и беспощадно, написала в популярной социальной сети, что Гийом Барбекю, молодое гестинское дарование, если в чём и хорош, то исключительно в боксе, а в любви, увы, если и супер, то разве что суперскорострельный…       Гийом, с детства закалённый отцовской строгостью, не ощутил тогда, как глубоко вонзились и как крепко засели в его душе эти злые слова. Он просто решил, что раз уж так, то ему стоит сосредоточиться на боксе, а о том, что выходит из рук вон плохо — забыть. И он забыл. Никто больше не искал с ним встреч. Он тоже. Жизнь его потекла дальше, по старому, привычному руслу, состоя из одних лишь бесконечных тренировок, соревнований на разных планетах и мыслей о том, как первенство в спорте в один прекрасный миг поможет ему совершить множество добрых поступков…       А потом… Потом жизнь начала неумолимо катиться в пропасть и превращаться в кошмар наяву.       Тогда появилась ещё одна женщина — эскортница при каком-то богатом любителе кровавых зрелищ. Она, должно быть, не слишком внимательно читала чужие блоги, да и у папика её, наверное, с финансами дела обстояли куда как лучше, чем в постели, и потому она решила тайком примоститься к тому, чьи кулаки оплачивали всё веселье. Но и эта искательница наслаждений ушла несолоно хлебавши — Гийом как не умел любить женщин, так и не научился. Он только лишний раз уверился в том, что всё это просто пустая трата времени и сил, уж не говоря о занозах в сердце…       А что в конце концов привело его в медпункт, где новым фельдшером назначили хрупкую девушку, он и сам не знал — поди разбери, что там кипело в больных мозгах у чудовища…       Чудовище…       Гийом вздрогнул. Счастье развеялось, как до конца прокрученная голограмма. Это «счастье» было его трусливой фантазией, тонкой скорлупой, в которой он малодушно пытался спрятаться от жестокой правды. А правда вставала в памяти маленьким, тоненьким, точно лоза, существом, скорчившимся в мёртвой хватке его руки и ожидавшим смертельного удара…       «Не надо, Гийом, не надо… Не бейте, пожалуйста…» — взывала к нему девушка, которую он посмел обидеть и едва не убил. Она вновь и вновь кричала в его залитой кипящим свинцом голове, и он тоже кричал, вырываясь из объятий своей иллюзии. Даже её он не вправе был осквернять. Он должен сдохнуть тут в адовых муках, он заслужил… Но и этого слишком мало. Он не исправит того, что сделал. Ничего уже никогда не исправит…       «О, Лозы Небесные! О, Мать Гестина…»       Гийом согнулся пополам, задыхаясь от боли в голове и в сломанных рёбрах. Он не знал, куда деть себя, безысходно грязного, пропащего, про́клятого и обречённого на беспомощное, никому не нужное раскаяние.       «А ты помнишь мой подарок, Гийом? — прозвенело вдруг то ли рядом с ним, то ли прямо в его голове, гася в ней пекельный огонь и вопли отчаяния. — Знаешь, зачем я дала его тебе?»       Весь в постыдных слезах и в побоях, Гийом робко поднял взгляд на ту, что была неоправданно великодушна к нему. Она смотрела на него с нежностью.       — Н-н-н’а п-п-п’амять, — проскрежетал зубами Гийом. А девушка, не раскрывая рта, продолжила вещать ему прямо в мозг, будто через микроимплант для прослушивания музыки:       «Да, на память. Чтоб ты помнил, кем являешься. Ты — Гийом, а Гийом — хороший человек».

***

      — Он — э-э-эт-то я… Й-й-йа п-п-п’орченый… Ч-ч-ч’удовище… — Гийом уткнулся наверняка страшным, опухшим, в крови и в слезах, лицом в хрупкое женское плечико. Он ощущал даже запах — едкость медпрепаратов и сладость глазированных орешков — именно так пахла она настоящая…       — Ты — это ты, — просто ответила девушка и, обняв Гийома, заведя руки за его спину, стала растирать умелыми пальчиками его затёкшие предплечья. — Да, у тебя два имени, но ты сделал выбор. Ты Гийом — хороший человек. Запомни это… Давай лучше попробуем освободить тебе руки, — предложила она, попутно целуя в мокрую от слёз, болезненно отёчную скулу. — Когда тебя связывали, твои руки были сильно напряжены, и если теперь ты их расслабишь, то окажется, что запястья стянуты не слишком плотно. Повращай кистями — ослабь петли ещё больше. Давай!       Гийом, всё ещё тяжело дышавший после недавней эмоциональной встряски, не понимал, почему девушка просто не переместится к его связанным рукам и не распутает верёвку. Да, она вроде как призрак, плод его воображения, но ведь он ощущал её совсем как реальную: не только видел и слышал, но даже осязал и чуял запах…       Думать было по-прежнему тяжело, и Гийом просто молча выполнял её советы, иногда невесомо целуя распухшим сухими губами нежную кожу её щеки.       — Положи мой подарок на пол, Гийом, — велела девушка. — И камень тоже. Ты потом подберёшь их, но сейчас они тебе мешают.       Гийом и тут подчинился, а его незаслуженное счастье продолжило обнимать и учить его:       — Вот, хорошо! — похвалила она, сладко выдохнув после очередной его неуклюжей ласки. — Теперь большой палец левой руки вот так отведи к центру ладони и постарайся вытащить его из петли. Больно может быть, но ты давай, попробуй, Гийом…       И Гийом стал пробовать. Даже слабые движения причиняли боль, отнимали остатки сил и заставляли горло пересыхать, всё больше мучая жаждой, но Гийом, как и всегда по жизни, был упорным бойцом.       Девушка неустанно помогала ему, гладила, разминала напряжённые мышцы, направляла движения, шептала на ухо что-то неразборчивое, похожее на глупое любовное воркование. Приложив последнее болезненное усилие, Гийом всё же сумел вынуть из петли большой палец левой руки, а после этого высвободил и остальные. Занемевшие конечности обессиленно повисли вдоль тела, а так хотелось обнять ими ту, что не бросила…       Взгляд его туманился, руки, будто набитые раскалёнными иглами, дрожали, не слушаясь. И ещё ему было страшно. И совестно. И больно…       — Ложись на бок, Гийом. Ну, давай, потихонечку. Вот так… — слышалось будто с другого конца вселенной.       Слабо, но неустанно долетало из разлившейся ледяной тишины вокруг лишь одно слово — его имя:       «Гийом, Гийом, Гийом…»