Часть 4

      Душно.       Почти вся боль куда-то ушла, но явилась её сестрица — жажда. А та ещё более жестока к своей жертве, ещё более неумолима.       Внутри и снаружи всё так… сухо, словно вот-вот рассыплется пылью. Пеплом, прахом… Или чем там ещё?       Голоса нет, только редкие сиплые вдохи и выдохи, так и рвущие пересохшее горло. В мыслях — только вода. Глоточек бы. Капельку.       Пытка…       В глазах как будто песок, но они всё равно открыты. Смотрят, как в темноте и в гробовой тишине порхает, освещая «склеп», чудесная девушка.       Танцует…       Просто, но так изящно. То широко раскинет в стороны тонкие руки, отвесив шутливый поклон, то закружится быстро-быстро, то примется мерить частыми лёгкими шажками невеликое пространство отсека. И всё сияет, гнётся дугой, улыбается…       И Гийом улыбается тоже. Сил нет, иссохшие губы совсем потеряли послушность, отказали в последнем желании, но внутри, в душе — он растягивает их «до ушей». В мыслях подпевает плясунье и хлопает, забывая о том, как ему нестерпимо плохо.       А девушка вдруг, после тысячного, должно быть, оборота, останавливается, приглаживает волосы и присаживается, почти что падает рядом с ним. Припадает ртом к его омертвевшим губам, ласкает их, а ладонями гладит впалые щеки…       — А ты хочешь моего молока, Гийом? — неожиданно спрашивает она.       Гийом уже плохо слышит. Он в судорогах, он почти что «не здесь», но видит, как застёжка-молния расходится на женской груди, освобождая из тесного плена её ни с чем не сравнимую красоту. Последнюю в его жизни.       «Ты… кажешься», — давно не в состоянии говорить, Гийом посылает девушке мысль. Наверное, тоже последнюю.       — Да, кажусь. И молоко моё будет тебе казаться, но от этого станет легче, — нежно воркует она и обхватывает свою мягкую грудь ладонью.       Грудь не большая, не маленькая — такая, что почти умещается в горсти. Пальцы сдавливают сосок, и из него течёт… вино. Практически белое. То самое — «Молоко Гестины». Из особого, «молочного» винограда.       Мать Гестина…       Должно быть, и впрямь последняя мысль и последнее чудо.       Но налитая женская грудь уже затмевает остатки видимого пространства, а губы Гийома смачивает приятно-терпкая, живительная влага…

***

      — Фредерик, соблюдай осторожность. Приказ ясен? — раздался голос в микронаушнике, пока защитный скафандр переходил в режим герметичности и внутреннего комфорта.       — Ясен, шеф, — бодро отозвался человек в скафандре — невысокий, но крепкий парень двадцати двух лет. — Как небо над виноградником!       Молодой человек, на русой, коротко стриженой голове которого поблескивал полупрозрачный купол шлема, метнул быстрый насмешливый взгляд куда-то в ту сторону, где, по его мнению, должен был находиться сейчас его «шеф» — старший офицер космического патруля.       — Не смешно, Фреди. Уже хотя бы потому, что внутри, судя по всему, труп.       — Понял, шеф, — выдохнув и став серьёзнее, ответил Фредерик и принялся с нетерпением наблюдать, как автоматика стыковочного шлюза вскрывает люк найденного посреди космоса челночка.       Дистанционное изучение показало, что внутри присутствует неподвижный биологический объект, но на запрос назвать себя никто не ответил. А так как не отзывалось и оборудование для криосна, то предположить можно было лишь два варианта: либо что-то со связью, либо биологический объект уже «того»…       Связь-то и впрямь была явно повреждена, но ИИ полицейского катера всё же склонялся ко второму варианту. Сканирование показало, что криостстемы челночка находятся в нерабочем состоянии.       И вот теперь молодой и немного безбашенный старший сержант космической патрульной службы Фредерик Сепаж, один из тех немногих гестинцев, кому не сиделось под виноградными лозами на родной планете, вот-вот собирался вскрыть чью-то дрейфующую «могилу».       Разгерметизировав стыковочный люк, автоматика шлюза пропустила человека внутрь, где того недружественно встретила тёмнота отсека санитарной зоны.       — Как в жопе, — вполголоса прокомментировал Фредерик, прекрасно понимая, что лейтенант Альбеску всё равно услышит, но «шеф» никак на это не отреагировал, и умные системы скафандра включили режим подсветки, заставив его поверхность испускать приглушённое мягкое сияние, отчего, как знал Сепаж, сам он стал похож на огромный ходячий фонарик.       Вспомнив, что не на вечеринку сюда пришёл, а по гораздо более печальному поводу, старший сержант заставил себя стать собраннее и, сверяясь с голограммами дополненной реальности перед собой, осторожно пошёл обследовать кораблик. Гравитация здесь была почти на грани невесомости.       Насколько мог судить и Фредерик, и всевозможные сканеры его скафандра, изнутри, равно как и снаружи, челночок не казался ни слишком уж ветхим, ни повреждённым, что, естественно, наводило на мысль о намеренном отключении его систем. Малое содержание кислорода в воздухе, увы, не добавляло уверенности в том, что пленника этой космической консервной банки удастся найти живым. Однако сотрудник патруля продолжил исполнять свой долг и вскоре действительно натолкнулся на безжизненное, навзничь лежавшее на полу человеческое тело…       Это был крупный, хоть и сильно исхудавший мужчина. Из одежды — одни спортивные синие шорты. Сухая, сморщенная кожа на лице, руках и шее в тусклом свете скафандра-фонаря тоже отдавала синюшностью. Впалые щёки, тёмные круги под глазами и вокруг разбитого, с растрескавшимися губами, рта, засохшая кровь на правом виске, тёмные гематомы по всему телу…       Но даже в таком жутком состоянии человек этот был для Фредерика более чем узнаваем, и это заставило его застыть на месте.       — Лозы Небесные… — пробормотал он, поражённо уставившись на свою «находку».       — Фреди, ты чего там? Ты с ним знаком, что ль? — заверещал коммуникатор внутри шлема, но молодой человек ответил не сразу.       Забыв о низкой гравитации, он кинулся к лежащему перед ним истощённому, истерзанному телу. Едва не налетев на него, с трудом сохранил равновесие и уже более аккуратно опустился перед ним на колени.       — Старший сержант Сепаж, отвечайте, когда вас спрашивают! — голос Альбеску стал холодно-официальным, с нескрываемыми нотками раздражения от того, что подчинённый, вопреки логике, не подчиняется. Фредерик знал, что это не со зла, но сейчас ему было не до философии.       — Простите, шеф, — повинился он, не отрывая взгляда от измождёного лица перед собой; ИИ уже извлёк из базы данных возможные варианты того, кем мог бы оказаться покойник, но Фредерик и без него прекрасно знал ответ. — Лично не знаком, но лет с десяти мечтал об этом. Болел за него тайком от родителей…       — Боксёр? — невесело спросил старший патрульный, искренне сочувствуя своему молодому товарищу.       — Да, — севшим голосом ответил тот. — Гийом Барбекю. Наша гордость, о которой, правда, не принято говорить…       — Фредерик! Твой биосканер улавливает у него слабое сердцебиение, — оживился вдруг Альбеску. — Проверь!       Услышав это, Фредерик аж подскочил и тут же сверился с показаниями биосканера.       Да!       Он спешно снял с крепления на скафандре дыхательную маску, надел её на лицо своего едва живого кумира, чтобы тот смог получить немного кислорода, а потом, переведя всё тот же скафандр в режим усиленного экзоскелета, без особого труда поднял свою бесценную ношу на руки и аккуратно понёс к шлюзу, тем более что низкая гравитация была сейчас на его стороне.       — Будь милосердна, Мать Гестина… Будь милосердна к своему сыну… — шептал он, стараясь не терять ни секунды, каждая из которых могла оказаться непоправимо последней. — Держись, брат, пожалуйста! Я должен пожать твою руку. Обязан!