Часть 3

Жизнь бывает разная… Для кого опасная,

А кому идти по краю кажется верней.

Ты поймешь, как рисковал ей,

Когда на пороге дома встанешь у дверей.

Честь бывает разная… Для кого и грязная,

А кому-то совесть режет жизнь других людей.

Ты поймешь, как это важно,

Когда на пороге дома встанешь у дверей.

Жизнь бывает разная… Для кого — напрасная,

А кому весь мир, играя, — вертится быстрей.

Ты поймешь, что все возможно,

Когда на пороге дома встанешь у дверей.

Смерть бывает разная — с жизнью не согласная.

Забирает самых первых, преданных друзей.

Ты поймешь, как это больно,

Когда на пороге дома встанешь у дверей.

Жизнь бывает разная — стая птиц отвязная.

То от счастья неба мало, то в ней счастья нет.

Ты поймешь, как все отдал ей,

Когда на пороге дома встанешь у дверей.

«Жизнь бывает разная»

гр. «Кукрыниксы»

Даже самые богатые и влиятельные люди на Гестине много и часто ходили пешком, используя транспорт лишь при крайней необходимости — берегли хрупкий природный баланс на своей обожаемой планете. Да и чего бы не прогуляться посреди такой-то красоты…       Представьте себе тёплый погожий денёк, какие тут, в холмистой долине между морем и обширным плато, выпадают часто.       Вообразите сладкие ароматы цветов, с которыми не сравнятся никакие благовония, а над пёстрым ковром медоносных растений деловито жужжат рои пчёл. Утоптанная грунтовая дорога тянется меж причудливых, живописных пригорков, петляет. То поднимается, делая прогулку чем-то вроде спортивной разминки, то падает, невольно заставляя сбавлять ход.       А потом, когда начинаешь чувствовать, что солнце ощутимо припекает, вдруг как нельзя кстати обнаруживаешь впереди тенистый полог из растущих вдоль тропки густых кустарников…       Тьерри Абье, владелец этих чудесных благодатных земель и один из самых состоятельных людей на Гестине, всегда ходил по этой дорожке с подобными приятными мыслями в голове, но сейчас даже красота родных мест не могла исцелить рану в сердце.       Только теперь, вот в этот самый момент, вспоминая детство, проведённое в родовом поместье, он в полной мере ощутил свою потерю: ту страшную, зияющую пустоту, которая образовалась внутри после гибели брата.       Вот тут, под сенью этих кустов, детьми они любили прятаться друг от друга, выскакивать из засады, смеяться… Вот тут Тьерри, будучи старше на три года, спасал малыша Анри от запутавшейся в волосах пчелы… Вот тут… Всё вот тут: в преддверии этого сада.       Абье невольно замедлил шаг, закусил губу и зажмурился. Слёзы — а ведь раньше он всерьёз полагал, что их у него быть не может — покатились по щекам, и надо было выплакать их здесь и сейчас, а не при матери. Хотя лучше б здесь и сейчас куда-нибудь провалиться. К раскалённому ядру Гестины — самое то.       Мысль о том, что буквально минут через пять придётся сообщить несчастной матери о смерти младшего сына, заставляла Тьерри, по жизни довольно чёрствого, порою откровенно жестокого и во многом циничного человека тридцати семи лет, внутренне сжиматься в комок и ощущать позорную дрожь в коленях.       Ну как, как же он скажет ей? Маме…       И хуже всего было то, что Тьерри чувствовал за собой вину в гибели брата. Ведь это он не уберёг его.       Да, Анри всегда был их с матерью головной болью. Да, он не отличался хоть сколько-нибудь заметным умом. Да, с ним вечно были проблемы: то азартные игры, то наркотики, то недопустимые в гестинском обществе половые связи… Но в том, что случилось на астероиде-руднике, был виноват Тьерри… От правды не отвертеться.       Когда-то, назад, наверное, лет семь, их лучший боец, их поистине золотая жила и медоносная пчела — Гийом Барбекю — получил по башке куском арматуры. Не на ринге даже, а в подворотне где-то. Лечить было некогда — бои шли один за другим. А спустя какое-то время Анри заявил, что Барби после травмы стал бешеным, неадекватным, но зрителям это нравится… А раз нравится, то чего лечить? Выжать его досуха, до последней капли — вот и всё.       О, Мать Гестина, помилуй!       Если б только знал Тьерри, какой ценой достанутся ему в конце концов эти чёртовы кровавые деньги!       Должен был знать! Должен!       Должен… Да мог ли поступить иначе?       Тьерри застонал. В тени кустарника его могли бы подслушать разве что призраки прошлого. Ослабив шейный платок, который вдруг начал душить, он постоял немного, собрался с силами и с неимоверным трудом побрёл дальше — к усадьбе.

***

      — С возвращением, господин Абье! — поприветствовал его весёлый молодой садовник, нанятый буквально год назад, но хмурый, мрачнее тучи, Тьерри не ответил ему даже взглядом.       Шагая по мощеной дорожке к широкому, увитому виноградными лозами, крыльцу, точно к месту казни, он остановился возле входной двери в особняк, дождался, пока сдвинутся стеклянные створки, и вошёл, наконец, в просторный, светлый холл.       — Тьерри, сынок, здравствуй! — услышал он с порога, и ещё сильней захотел волшебным образом исчезнуть, хоть куда-нибудь.       Сандрин Абье ни в молодости, ни сейчас, когда ей было за семьдесят, не теряла гордой осанки и неспешной, величавой поступи. Мужчина не смог поднять на неё взгляда. Дыхание перехватило, ноги стали подкашиваться. Такого ужаса перед грядущим он не испытывал никогда.       — Здравствуй… мама… — еле выдавил он, всегда так хорошо владевший собой при любых обстоятельствах.       — А где Анри? — сама того не ведая, с ходу пришибла его мать, одним-естественным вопросом. — Остался в Фаланжине? Но я думала, что вы приедете вместе. Ты же знаешь, милый, что Анри в больших городах одному оставаться вредно — слишком много соблазнов…       Тьерри стоял перед матерью и не знал, что делать. У него кружилась голова и немели губы, но пощады от жизни ждать не приходилось, кошмар наяву оказался неотвратим.       — Тьерри? Что слу… — насторожилась было мать, но сын, не дав ей договорить, неожиданно и для неё, и для себя самого рухнув перед ней на колени.       По-прежнему не в силах вымолвить хоть что-то, Тьерри Абье лишь болезненно кривил побледневшее лицо, со страхом ожидая своей участи.       — Молчи… — упавшим голосом приказала вдруг Сандрин, и сын её, дойдя, наконец, до мысли о том, что должен быть сильным перед своей убитой горем старой матерью, тут же, как ни тряслось всё внутри, мгновенно подскочил с колен и, стремясь утешить, обнял её.

***

      — Как?       Мать и сын Абье сидели на большом дорогом диване, напрасно ища спасения в объятьях друг друга. Живой сын не мог заменить матери умершего, а с первого никогда и никому уже не снять невольной вины…       — Боксёр… — нервно гладя седые волосы Сандрин, Тьерри не узнавал собственный голос — таким хрипло-надтреснутым он не был, кажется, никогда. — Один из боксёров сошёл с ума и…       — Это который? «Порченая ветвь»? — Мать перестала плакать, будто заледенев, и высвободилась из рук Тьерри; она гордо выпрямилась, точно саму себя насадив на кол.       — Да, — коротко ответил Тьерри, не вполне понимая, хорошо это или плохо, что мать так ведёт себя.       — Выродки! — выдохнула та со злостью, какую трудно было от неё ожидать. — Все они — выродки! Мы слишком мягкие с ними. Непозволительно мягкие… Стерилизовать всех! Поголовно! Сразу!       Из блёклых старческих глаз Сандрин вновь побежали слёзы — горькие, бестолковые, на части рвущие сердце, но неизбежные, как кровь из открытой раны.       — Maman… — проронил Тьерри на старинном изысканном языке, который помнили только в самых родовитых семействах Гестины; он беспомощно глядел на мать и заботливо вытирал влагу с её впалых морщинистых щёк своим дорогущим шейным платком от лучшего столичного бренда. — Но они… Выполняют свою задачу… А боксёра я уже наказал — никому такой смерти не пожелаешь.       Тьерри, который всегда так уверенно шёл к своим целям, не брезгуя ступать по головам, вдруг ощутимо кольнуло чувством несправедливости, но убитая горем Сандрин не дала ему продолжить мысль.       — Молчи! — взвилась госпожа Абье, да так, что сын её невольно вздрогнул. — Они… Само их существование растлевает нашу молодёжь! Юноши и девушки, видя, что «порченые» живут не так уж и плохо, по глупости своей перестают бояться связей с чужаками! Это надо немедленно прекратить! После… После похорон… — мать захлебнулась этим страшным для себя, едким, как самый убийственный яд, словом, — ты должен — обязан, Тьерри, слышишь меня, обязан! — внести это предложение в Совет Гестины! Иначе я тебе этого не прощу! Не прощу, слышишь!..       Сандрин резко встала, пошатнулась, но грубо оттолкнула протянутую к ей сыновью руку, и Тьерри ничего больше не оставалось, как проводить её иссохшую фигуру унылым, растерянным и виноватым взглядом.

***

      За окном был яркий, тёплый день и заливалась песнями мелкая летучая живность. Хотелось выйти туда, попытаться вдохнуть спасения, но сил у Тьерри не было. Он так и продолжал сидеть на дорогом диване с мокрым шейным платком в руках, не в состоянии думать о чём-либо. Всё вдруг показалось бессмысленным: и прошлое, и настоящее.       Но вот что-то лёгкое и тёплое коснулось его плеча. Нечто такое, что вмиг развеяло моральную духоту вокруг.       Тьерри облегчённо выдохнул.       Нида. Его дорогая Нида — первая женщина и вернейший на свете друг… Она так давно служила в доме Абье, что практически стала членом их семьи. Тьерри вдохнул полной грудью ту животворящую нежность, которую испытывал к помощнице по хозяйству. Она, пусть и старше на несколько лет, так много дала ему когда-то и так помогала сейчас…       Она никогда ничего не ждала от него такого, чего Тьерри не способен был дать ей, но, наверное, поэтому сейчас так хотелось поцеловать лежащую на плече ладошку, так хотелось погладить её, прижаться к мягкой коже щекой…       Тьерри не стал медлить с этим.       По молодости, было дело, он даже думал сделать ей предложение. Да не позволила мать. Любая женщина здесь, на Гестине, достойна самого лучшего, что только может дать ей мужчина, однако и тут есть свои условности, негласные запреты. И неравный брак погубил бы на корню его политическую карьеру.       Поэтому, не имея возможности назвать Ниду женой, Тьерри как мог старался сделать её счастливой. Потому что сам всегда был от этого на седьмом небе. Часто увозил ненадолго из усадьбы, устраивал прогулки на велосипедах, подарки дарил, а ночами укутывал страстью.       Надо было бы отпустить, больше не отнимать у неё всё то, чего она лишалась в ожидании редких встреч с ним — так было бы честнее. Но Нида, каждый раз, как он заикался об этом, наотрез отказывалась расставаться. Напротив, хотела ребёнка от Тьерри, и только от него. И они это сделали — даже мать пока не знала о ещё не родившемся первом внуке. Как та к нему отнесётся, Тьерри не знал, но на случай любой негативной реакции уже приобрёл для Ниды отдельный домик и открыл банковский счёт с достаточным количеством средств на нём, чтоб ни дорогая сердцу женщина, ни их ребёнок не знали нужды.       И при всём при этом вот уже много лет амбициозный и напористый Тьерри Абье упорно шёл к совсем иной цели. Власть. Кресло Главы Совета Гестины. И ради этого он должен был жениться на другой…