Часть 6

      Кажется, Фредерик никогда и ни за кого ещё так не волновался, как за этого человека. Всё же кумиры детства не исчезают из жизни своих поклонников. Для них всегда остаётся особое, уютное местечко в сердце — именное, и никому другому уже не занять его…       И вот теперь, с тревогой и надеждой глядя на показания приборов медкапсулы, куда они с лейтенантом поместили едва живого Барбекю, слушая сухие диагнозы интеллектуальной системы, Фредерик Сепаж никак не мог успокоиться. Хладнокровие — это то, чего так и не дождался от него отец-политик. Впрочем, Фредерика это только радовало, ведь не стань он космическим патрульным, то, возможно, его кумир так и умер бы в своём дрейфующем склепе. Или оказался бы спасённым кем-то другим, кому был бы глубоко безразличен. А он, старший сержант Сепаж, пребывал сейчас в полной уверенности, что Гийом, когда придёт в сознание, обрадуется этому счастливому случаю не меньше, чем сам Фредерик. Ведь вернуться к жизни, да ещё и познакомиться с самым большим и преданным из своих болельщиков — это ли не повод для радости?       «Поражение передней мозговой артерии, а также её ветвей, — выдавал интеллект медкапсулы голосом какого-то знаменитого на всё обитаемое пространство врача. — Стеноз пятидесяти процентов средней внутренней лобной артерии с нарушением морфологии ткани, извитость сосуда в области клиновидного сегмента, приводящая к нарушению тока крови в области базальных ганглиев…»       Наверное, для чьих-то ушей всё это было песней, но Фредерик, почти не слушая сухую научную абракадабру, сидел возле Гийома и всё вглядывался в черты его лица. Не обознался ли? Разумеется, он рад был спасти жизнь любому человеку, но вырвать из лап смерти знаменитого в прошлом боксёра… Как выразить это? Как уместить внутри?       «Отмечается церебральная гипертензия в области средней височной артерии. Нарушение оттока крови из внутренних мозговых вен. Венозный застой в верхнем сагиттальном синусе. Незначительное расширение боковых желудочков, компенсированная гидроцефалия», — всё вещала и вещала бесстрастная, но неутомимая в работе медкапсула.       Не мог ли Фредерик обознаться? Ведь помнил он Барбекю совсем другим… В памяти всплыл молодой — моложе, чем Фредерик сейчас, — улыбчивый и скромный парень, излучавший весёлую напористость и простоту характера. Сепаж ещё пристальней вгляделся в лицо спасённого.       От пышущего здоровьем, спортивным рвением и верой в победу человека не осталось и следа.       Покрытые треснувшими бурыми плёнками старые кровоподтёки, тёмные круги под глазами, бледные до синюшности впалые щёки, сухие, как у старика, почерневшие от побоев губы и неестественно заострившиеся черты измождённого, потрёпанного жизнью человека…       Он ли? Что могло с ним сделаться после того, как для людей запретили бокс?       По непреложному закону природы Фредерик не унаследовал развитый ум своего отца, но тут и не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы предположить очевидное — подпольные турниры. Простые патрульные, как водится, во многое не посвящались, но нетрудно было догадаться, что множество оставшихся без дела спортсменов не могли просто так куда-то исчезнуть. И Барбекю в данный момент всем своим видом доказывал, что нелегальный бокс, увы, скорее всего, существовал в реальности.       «Гиперосмолярная гипогидратация. Патофизиология. Перелом девятой и десятой пар рёбер справа. Обезвоживание: десять процентов потери жидкости. Субкомпенсированный ацидоз…»       — Да хватит уже! — не выдержал стоявший неподалёку, у самого входа в медотсек, лейтенант Альбеску; длинные тёмные волосы, убранные в хвост, придавали ему какой-то зловещий вид, хотя человек он был вполне добродушный. — Просто скажи, что делать с этим парнем!       «Гепарин подкожно, реополиглютин…» — вновь завёл было искусственный врач, но Альбеску раздражённо шикнул на него:       — Заткнись и просто вводи всё, что надо! — велел он. — Всё же эти медботы утомляют…       Поняв, что ворчит не к месту, Альбеску махнул рукой и пошёл на мостик, а его младший сослуживец так и остался сидеть возле умной капсулы, дожидаясь того, что, может быть, пациент вскоре очнётся.       Некоторое время спустя он, конечно же, понял, что ждать придётся долго, но уходить всё равно не спешил. Давняя мечта пожать Гийому руку не отпускала, и он перевёл задумчивый взгляд на одну из них — со сбитыми костяшками, с сухой, растрескавшейся сморщенной кожей и ладонью, сжатой в кулак. Казалось, в нём что-то было.       Фредерик осторожно разжал безвольные пальцы боксёра и долго вглядывался в обнаруженные там «сокровища». Вещица вроде брелока с продетой в него тонкой дешёвой цепочкой, а также…       Хм… Фредерик сильно удивился и даже прищурился, разглядывая вторую вещицу. Гестинский камень?!       Это показалось ему странным. Гестинский камень был и у самого Фредерика — любой гестинец, покидая родную планету, берёт с собой её крохотную частичку. А кто побогаче — настоящую драгоценность из какого-нибудь редкого минерала. Вот как тот, например, что лежал сейчас в ладони Гийома. Фредерик не был знатоком по части самоцветов и прочего ювелирно-поделочного материала, но даже он видел, что камень Барбекю — изделие дорогое. Благородный жадеит, как у него самого, или что-то подобное. Резьба явно работы хорошего мастера — в виде прихотливой, изящной в исполнении грозди винограда. Но откуда у «порченой ветви» такая роскошь?       Фредерик был не из тех, кто делил людей на низшие и высшие касты, но по логике вещей этот человек вряд ли мог иметь такой статусный гестинский камень.       Тогда откуда он у него?       Не найдя ответа, молодой Сепаж переместил взгляд к лицу боксёра и замер. Глаза человека приоткрылись. Все красные, в густой сети полопавшихся капилляров, они смотрели расфокусированно, не отражая в себе ни чувств, ни мыслей. Но это были именно те глаза! Теперь у Фредерика отпали все сомнения. Обычно радужки столь редкого «виноградного» цвета называли гестинскими. На их с Гийомом родной планете они считались наиболее красивыми — редкой удачей, свидетельством того, что в жилах их обладателя течёт истинно гестинская кровь. И тем удивительней было видеть их у «порченой ветви», у того, кого все вокруг вечно представляли не иначе как никчёмными дегенератами…       — Гийом! — позвал он в надежде, что кумир уже способен ему ответить, но тот, видимо, был ещё слишком слаб. — А-а-а… Я Фредерик, — сбивчиво представился парень. — Я… я болел за тебя, я… все твои бои смотрел тайком от взрослых… Я… Я так всегда хотел пожать тебе руку!       Совсем разволновавшись, Фредерик вскочил и, невзирая на возражения медкапсулы, сжал ослабшее боксёрское запястье.       Туманный взгляд усталых, глубоко ввалившихся глаз едва заметно сфокусировался на нём.       — Н-н-н’е мне… — хрипло, заикаясь, едва слышно и совершенно неожиданно для Сепажа прошептал Барбекю.       — Чего? Как это — не тебе? — не поверил Фредерик. — Ты разве не Гийом?       Медкапсула просигналила о том, что что-то ввела пациенту, и тот, замолчав на пару минут, которые показались нетерпеливому юноше вечностью, в конце концов с трудом выдавил из себя:       — Не тот…       И с несчастным видом отвернулся от своего преданного болельщика.       Стыдился?..