Часть 7

      Безучастный взгляд Гийома, время от времени чуть оживавший и будто бы следивший за кем-то невидимым, сильно тревожил Фредерика. Даже больше, чем его общая потрёпанность и измождённость. Тело Барбекю медкапсула худо-бедно приводила в порядок, позволив надеяться на то, что вскоре он сможет чуть больше, чем просто беспомощно лежать с капельницами и назогастральным зондом, через который прямо в желудок по трубке доставлялась питательная смесь. Но удастся ли поправить здоровье душевное?       Единственной помощью, которую мог сейчас предложить Гийому Фредерик, была моральная поддержка. Этому и отдавал молодой Сепаж всего себя без остатка, с упоением рассказывая о том, как мальчишкой тайком от всех смотрел бои с его участием, как пытался повторять коронный кросс, как тоже мечтал стать знаменитым боксёром…       Ухаживать за тем, кто так много для него значил, было сродни чему-то почти священному, и Фредерик, словно ребёнок, радовался этой возможности.       — Ну что, Фреди, как пациент? — спросил Альбеску, зайдя в медотсек. — Хотя… сам вижу: хуже, чем хотелось бы, но лучше, чем могло бы быть… Гийом? — обратился он к спасённому, присаживаясь, как и Фредерик, рядом с медкапсулой. — Вы можете говорить?       — Э… Шеф, может, не будем пока? — забеспокоился юноша, готовый встать на защиту своего кумира при малейшей угрозе его спокойствию.       — Старший сержант Сепаж! — лейтенант повысил голос, чтоб напомнить подчинённому о субординации, да в следующий миг передумал. — Впрочем, может, ты и прав, — пожал он плечами и собрался уйти, но был остановлен слабым, хриплым голосом из медкапсулы:       — Й-й-й’а… м-могу г-г’оворить… — Барбекю сильно заикался, да и зонд, наверное, мешал, но, кажется, настроен он был решительно. — Вы же п-п-полиция, да? — спросил он и, получив от лейтенанта утвердительный кивок, с великим трудом закончил мысль: — Тогда з-з’апишите… п-признательные… показания…       Сепаж и Альбеску лишь удивлённо переглянулись.

***

      — Признательные? Ты о чём это? — опешил Фредерик.       Боксёр несколько раз моргнул и дёрнул мышцами впалой щеки. Медкапсула известила о том, что ввела ему какой-то седативный препарат.       — Ш-ш-ш’есть ч-ч-ч’еловек, — выдавил Гийом и добавил с отчётливой горечью в голосе: — У-у-убил…       В тишине корабельного медотсека, нарушаемой лишь звуками работающего оборудования, повисла почти удушающая тишина.       — Вот те на! — пробормотал, наконец, старший патруля и исподволь глянул на своего младшего сослуживца.       Тот молчал, но видно было, что в его ясных, по-юношески чистых голубых глазах, как облака, мелькают тени самых противоречивых эмоций: неверие, отрицание, боль. Хотелось даже остановить горе-кумира, чтоб не разбивал доверчивое молодое сердце ещё больше, да ведь… Да ведь всё равно ж разобьётся потом. И не один ещё раз.       А спасённый меж тем продолжал, отвернувшись, не в силах, должно быть, смотреть в глаза обманутому в своих надеждах болельщику:       — Ч-ч-четверо н-н’а ринге… Н-н-не помню, как звали… — Он зажмурился, будто это могло чем-то помочь, но в своих признаниях не остановился: — П-п-пятый… он… он ф-фельдшер был… Т-т-тоже не помню… имя… Мне с-с-ск’азали, что н-н’адо убить, если я х-х’очу и дальше быть п-первым… И…       Страшная исповедь прервалась. Медкапсула тревожно запищала, используя весь свой арсенал успокоительных средств: от медикаментозных до цвето-звуковых, но на дрожащих ресницах боксёра всё же блеснуло что-то вроде слёз — не побежали они вниз по щекам лишь потому, что в организме всё ещё было критически мало жидкости.       — А шестой? — невесело уточнил Альбеску, почесав затылок под «хвостом» из длинных тёмных волос.       — Может… хватит пяти? — практически с мольбой в дрогнувшем, почти ребячьем голосе спросил Фредерик, но лейтенант не согласился, сочувственно похлопав парня по плечу.       — Признания есть признания, Фреди.       — Ш-шестой — это… р-р’аспорядитель… — обречённо, понимая, наверное, что признанием этим никого не вернёт и ничего не исправит, ответил боксёр и продолжил лишь спустя некоторое время. — Он был… б-б-брат у-устроителя… — добавил Гийом, и на лбу его, между бровей, обозначилась глубокая складка.       — Хм… Так вы, что же, знаете, кто устраивал бои? — оживился вдруг Альбеску.       Это бедняга Фредерик был сражён наповал, а его «шеф», свободный от фанатских привязанностей, был более чем заинтересован потенциально важной информацией.       — Он… г-г-г’естинец, — устало выдал боксёр со смешной фамилией и невесёлой судьбой, еле-еле приподняв руку, чтоб провести ею рядом со своей шеей, очевидно, имея в виду шейный платок — отличительную особенность всех уроженцев Гестины.       В этот момент встрепенулся и Фредерик, невольно тронув собственный платок, повязанный с присущей его народу элегантной небрежностью.       — А имя, фамилия? — не унимался Альбеску.       Он хоть и не был следователем, но первичное дознание входило в перечень его служебных обязанностей.       А такая «крупная рыба» и вовсе на дороге не валяется…       — Н-н-не знаю. Н-н-не помню, — жёстко спустил его с небес на землю Барбекю и рассеянно уставился на что-то в стороне от обоих своих собеседников.       — Сорвалась рыбка, — с досадой констатировал лейтенант и, вставая, добавил: — Ладно, может, позже вспомните что-нибудь.       Альбеску вышел, вновь оставив то ли жертву, то ли душегуба в компании его поражённого в самое сердце болельщика.

***

      — Хочешь, расскажу тебе что-нибудь интересное? — спустя невыносимо долгие десять или пятнадцать минут внутренней борьбы, Фредерик Сепаж, внимательно выслушав все доводы разума и сердца, всё же пришёл к выводу, что не в силах плохо относиться к человеку перед собой. Грош цена ему, если он забудет всё, о чём мечтал с детских лет, если предаст не только оступившегося героя, но и, в конечном итоге, самого себя.       Барбекю, так и не отрывавший взгляда от чего-то невидимого в пустоте перед собой, моргнул, и Фредерик счёл это признаком внимания к своим словам.       — Вот ты слышал про наши праздники? — молодой Сепаж отдавал себе отчёт в том, что «порченой ветви» неоткуда об этом знать, но надо же было с чего-то начать рассказ. — У нас их три: Праздник Первого Бокала, когда созревает виноград, Мьель — в честь первого сбора мёда, и День Матери Гестины. И хорошо, что все они проходят в одно время года, иначе я бы не успевал на них после вахты. Они, понимаешь, всех нас, гестинцев, объединяют. Мы такое чувствуем каждый раз… Ну, как тебе сказать… Мы чувствуем себя как бы единым организмом, все со всеми и с самой Гестиной! Ты только представь, Гийом!       Фредерик взглянул на кумира. Трудно было сказать, слушал ли тот его, а если да, то насколько внимательно, да и сам юноша толком не знал, для чего всё это сейчас рассказывает явно нездоровому, ослабленному и несчастному человеку, да ещё и находящемуся под действием успокоительных средств. Может, он говорил это скорее самому себе? Чтоб успокоить растревоженную душу?       — А знаешь, у меня сестра есть, — продолжил он тем не менее, — она родилась прямо в праздник сбора мёда, вот её так и назвали — Мьель. Хотя она «чистая лоза», ну, в смысле, из среды виноградарей. Но люди говорят, что это символично, ну, вроде знака от Матери Гестины, что Мьель как мостик между виноделами и медогон… то есть пчеловодами… Потому что считается, что виноделы круче пчеловодов. А её, ну, сестру, реально все любят: и те, и другие. Она самая красивая гестинка уже седьмой год подряд! Её каждый раз выбирают воплощением Гестины на праздниках. Первый виноградный сок дают выжать, первую медогонку раскрутить… В общем… Вот так… — закончил Фредерик, смутившись, а из-за чего — сам не понял.       Потом были ещё минут пять неловкости и мыслей о том, что пора бы, наверное, оставить больного в покое, но Фредерик медлил.       — Слушай, Гийом, а на что ты всё время смотришь, а? — спросил он, наконец, хотя возможные ответы как-то откровенно не радовали, вызывая тревогу. — Там же вроде нет ничего…       Молодой человек осёкся. Не дурак ли, что спрашивает о таком?       Однако кумир его, пусть и не сразу, но ответил, уже не заикаясь, но делая между словами большие паузы:       — Это… девушка… с рудника… Не помню… имя… Она мне… кажется.       — Девушка? Что за девушка? — удивился Фредерик. — И… какой ещё рудник?       — Никель, — выдавил Гийом. — Никель там… добывают… — Он раскрыл ладонь, в которой по-прежнему лежало его загадочного происхождения богатство. — Вот… девушка… подарила…       Из двух вещей, лежащих на грубой боксёрской ладони, подарком от девушки мог быть только брелок в форме астероида с «пояском» из рукотворных объектов.       Фредерик в тот момент смутился ещё сильнее. Кумир, пусть и в болезненном, изменённом препаратами состоянии, но всё же доверил ему нечто явно очень личное и важное для себя. И с этой минуты Фредерик твёрдо решил, что никогда и ни при каких обстоятельствах не предаст этого человека.

***

      — Шеф… Я тут узнал от Гийома об одном руднике…       Альбеску, всё это время расслабленно восседавший в кресле перед пультом управления кораблём, аж подскочил от неожиданности.       — Фреди! Накажи тебя твоя Мать Гестина! Чего ты так орёшь? Я задаю нам новый курс — на ближайший стационарный пост, а ты тут носишься, как шальной астероид!       — Вот как раз про астероид и речь! — ничуть не смутившись, выдал Фредерик, правда, немного понизив громкость голоса. — У меня есть предположение… Короче, Гийом сказал про какой-то никелевый рудник. Возможно, там и проводились бои. У Гийома есть вещица в виде астероида с каким-то промышленным комплексом. Ну, я поискал похожие… Оказалось, это недалеко отсюда — светового года и то не будет. Рудник номер 710-5592. Последние три стандартных года принадлежит правительству Гестины…       На этом юноша многозначительно умолк, предоставляя «шефу» самому закончить недосказанную мысль.       — Нехило ваш брат наследил в этом деле! — присвистнул Альбеску.       — Интересно, мой отец тут тоже замешан? — пробормотал себе под нос Фредерик, впрочем, явно без намерения скрыть это от собеседника. Фреди не слишком любил козырять своей влиятельной фамилией, за что Альбеску его уважал, но тут замечание как бы вырвалось у парня само собой. Да у кого угодно вырвалось бы.       — Фреди, знаешь, что? — очень серьёзно сказал лейтенант. — Ты на всякий случай у отца ничего не спрашивай. И вообще держи при себе тот факт, что мы наткнулись на твоего Гийома. Для его же безопасности. У него, конечно, память отшибло знатно, он вряд ли в состоянии хоть кого-то выдать, но тут всё же стоит соблюдать осторожность.       Сепаж понимающе кивнул, хотя Альбеску с трудом представлял себе, как бедолага станет скрывать от всего мира такое событие в своей жизни.       — Да, Фреди, ещё один момент… — вспомнил он. — Я тут пропустил показания медкапсулы через фильтры, переводящие с её адского языка на человеческий, и вот что вышло… Твой боксёр несколько лет назад получил серьёзную травму головы в левой височной доле. Следов лечения нет, зато есть масса повторных повреждений. Скорее всего, жизнь этого парня протекала примерно так: поел, поспал, потренировался, выступил. Причём наверняка без правил. Из-за всего этого у него развился… Как там? — он сверился с голографическим экраном перед собой. — А, да, глиоз. Вот как эта хрень называется! Это когда из-за слабого кровотока нейроны погибают очагами, а на их месте развивается глиоз. Шрамы, типа, только в структурах мозга. Ну так вот… это нарушает обменные процессы между пока ещё здоровыми нейронами, а те в свою очередь начинают тоже терять структуру. Эта фигня дальше всё распространяется и распространяется, на другие доли. Короче, потихоньку убивает мозг. У твоего Барбекю оно от левой височной перешло постепенно на левую лобную, на… эм-м… А, вот: неокортекс, точно. А это, считай, вся… Как её там? А, да, когнитивная деятельность. Ну, память, там, самоконтроль… Понимаешь, о чём я?       — О том, что он мог не осознавать, что делал? Или не вполне осознавать? Или осознавать, но не владеть собой? — спросил Фредерик, хотя Альбеску ожидал от него чуть больше эмоций на этот счёт.       — Да, — кивнул он. — Понимаешь, не вижу я в нём чего-то откровенно дурного. Он ведь мог вообще ничего этого нам не рассказывать. И мы бы сроду не узнали. И не подумали даже. Там, у этого устроителя, — Альбеску повторил недавний жест боксёра, проведя ладонью у шеи, — зуб даю, всё дело шито-крыто и никто ничего не докажет, даже если вцепится как следует. Но Барбекю зачем-то признался, тебя вон как напряг. И всё ради чего, как думаешь?       — Совесть? — В больших голубых глазах Фредерика вновь как будто что-то ярко загорелось.       — Она самая, — облегчённо выдохнул Альбеску.