Часть 11

      В посёлке «порченых ветвей» день короток, и хочется использовать каждую его минутку для того, чтобы посмотреть на красоту вокруг.       А посмотреть здесь было на что — Гийом понял это лишь теперь, когда не нужно стало без конца изнурять себя тренировками и лелеять не свои мечты.       Он огляделся, запуская режим съёмки на МФУ, чтобы запечатлеть ещё один чудесный день новой жизни. Прибыв сюда и немного пообвыкнув, Гийом однажды понял, что ему нравится гулять. Просто выходить из дома в свободное от работы время и потихоньку исследовать то, на что раньше совершенно не обращал внимания. И это было ещё одним его собственным интересом.       Вот, например, сегодня было облачно, и тёмно-серая завеса вдалеке грозила нешуточным снегопадом. Поднимался ветер, гоняя позёмку над обрывами ближних скал, а вдали высились две высоких горы под названием Груди Гестины — островерхие, с ледяными пиками, так похожими на соски…       Гийом улыбнулся, вспомнив милые грудки девушки с рудника. За почти шесть лет он привык не только созерцать, но и ласкать их, доставляя своей богине удовольствия, которых та часто и страстно жаждала. Правда, в этом искусстве он, боясь что-нибудь сделать не так, особенно не преуспел, но Мать Гестина большего и не требовала. Кажется, ей вполне хватало его робких касаний. И за эту снисходительность Гийом был ей весьма признателен. Ему тоже нравилось именно так выражать привязанность — непринуждённо и практически невинно…       А снеговые тучи меж тем всё больше и больше наползали на вершины гор, как будто грудь стыдливо прикрывалась толстым тёплым одеялом. Похоже, долго сегодня не погулять — придётся до времени возвращаться в посёлок и отсиживаться в единственном местном кафе.       С сожалением вздохнув, Гийом отключил МФУ и побрёл в сторону посёлка.       От прежнего поселения, много лет назад погребённого под лавиной, не осталось ничего. Тонны снега похоронили под собой почти три четверти жителей — всех тех, кто в тот роковой день не находился в шахтах. А это — Гийом в очередной раз поник, вспоминая трагедию — были в основном женщины и дети. И мужчины, пришедшие со своих смен. После схода лавины в живых осталось человек двести, и только пять из них относились к слабому полу…       Пять женщин на двести мужчин. Трудно было понять, отчего за столько лет здесь не появилось ни одного чужака или чужачки, ведь на астероидах, орбитальных кластерах и прочих искусственных объектах в космосе так много тех, кто почёл бы за великое счастье поселиться хотя бы тут, в этой малопригодной для жизни глуши. Да вот как девушка с рудника, которая так стремилась покинуть его…       Эх, где-то она теперь? Узнать бы, да куда уж тут.              Свобода для «порченой ветви» — понятие всегда весьма условное, а для того, кто на испытательном сроке — подавно. Радиус её ограничивался для Гийома десятью километрами во все стороны от посёлка и шахт, а если нарушишь границу разрешённой зоны, то имплант в паху тут же подаст сигнал. И попробуй потом докажи, что не хотел куда-нибудь сбежать… Хотя куда тут сбега́ть-то? Некуда, не на чем, да и незачем. Так что имплант можно было считать чистой формальностью, которая полагалась всем без исключения досрочно освобождённым. А если учесть все трудности Гийома в общении с женским полом, которого тут, к тому же, практически не имелось, то теряла смысл и стерилизующая функция.       Женщины… Гийом о них и не думал. Почти. Мать Гестина в образе девушки с рудника виделась ему вполне приятной компанией: простой, доступной и понятной, — но нет-нет, да мелькала перед глазами несмелая мечта встретить женщину, с которой всё сложится и с которой будет взаимная, чистая и крепкая любовь до конца дней.       Глупо. И не хватало храбрости даже пофантазировать от души, лишь тени каких-то смутных образов посещали порой, как фантомы воспоминаний, навсегда потерянных для него.       И сам Гийом не стал бы заострять на этом своё внимание, если бы не Мишель.       Этот человек первым встретил Гийома в посёлке, обрадовался ему и даже поделился своей запасной курткой, так как привезли Барбекю в край вечной зимы, прямо скажем, налегке. Гийом пусть и не сразу, но признал в худощавом улыбчивом шатене мальчишку, с которым когда-то учился в школе, но имени вспомнить, как водится, так и не смог. Засада была у него с этим делом, ведь даже то, что маму звали Мари, а отца — Бертраном, Гийом словно в первый раз узнал из электронных документов, скинутых комендантом посёлка на его МФУ. Странная частичная амнезия стёрла из его памяти все, даже самые родные имена.       Мишель, впрочем, совсем не обиделся, отшутился только, что, мол, конечно, куда простым смертным до того, чтоб их запоминали звёзды спорта. Гийом извинился, объяснил, что за беда с ним стряслась однажды, и этого оказалось достаточно, чтобы между мужчинами завязалось нечто вроде дружбы.       Мишель был на пару лет моложе Гийома, но оказался не в пример ему прошаренным во многих вопросах. Например, в отношении слабого пола. Да и в технике неплохо разбирался. Сумев завоевать любовь одной из пяти женщин посёлка, Мишель страстно желал теперь осчастливить и Гийома: сделать из него великого героя-любовника. Поэтому охотно поделился с ним настоящим сокровищем — раздобытой где-то видеозаписью урока для гестинских молодых людей. Называлось видео «Цветок Гестины» и красочно повествовало об искусстве плотской любви, о том, как доставить женщине удовольствие. Да и вообще о женщине.       В то, где Мишель сумел достать видеозапись, явно не предназначенную для «порченых ветвей», Гийом даже не пытался вникнуть — слишком тугой был для всякого рода хакерства, но, придя в тот раз домой, отважился посмотреть. И смотрел не отрываясь все два часа.       Женщина — воплощение самой Гестины.       Вот оно, значит, как!       Через женщину приходит не только жизнь, но и счастье, благословение Богини. Однако счастье это нужно суметь раздобыть, раскрыв прекрасный «цветок» между женских ножек…       Смущаясь как школьник-переросток, Гийом очень пожалел тогда, что не видел этой видеолекции раньше — а ведь скольких ошибок и неприятных моментов мог бы избежать, если б с юности знал, как подойти к женщине…       Теперь знал (очень приблизительно и только в теории), но что толку-то? Для Гийома это было просто занимательной информацией, воспользоваться которой на практике оказалось не менее сложным, чем покинуть сей суровый край.       Мишель подбивал попытать счастья с парой ещё более или менее молодых поселянок, невзирая на то, что у тех уже были постоянные связи, причём, у одной сразу с двумя мужчинами, а у другой и вовсе с тремя. Либо уравняй, мол, обеих в количестве партнёров, либо выведи одну вперёд с большим отрывом. Они, мол, не откажут, они же с интересом смотрели на тебя, когда ты только приехал…       Так считал любвеобильный Мишель, но Гийом даже думать не хотел об этом. Не спорт ведь, в конце концов. Чувства к девушке с рудника чётко и навсегда обозначили для Гийома то, как стоило смотреть на женщину, да и страх просто взять и подойти к одной из них никуда не делся.       Нет, если не суждено встретить «ту самую», то лучше уж вообще никак. Лучше робко помечтать иногда, а в остальное время просто жить: бродить по окрестностям, снимать красоту, захаживать в кафе…       Думая обо всём этом, Гийом неторопливо брёл по своим же следам в снегу, иногда разглядывая поросшие мхом, как будто в шубы закутанные низкие, редко растущие кусты бархатника. Здесь, на этой высоте и в этих широтах, под защитой горных стен, было вдоволь снега, но морозы лютовали нечасто, порой и вовсе сходя на нет, сменяясь двух-трёхнедельными оттепелями и давая шанс выносливому, с редкими, кривыми, но как будто бы одетыми в бурый бархат, ветвями.       Гийом усмехнулся про себя. «Порченая ветвь» тоже была живучей.       Но вот вдалеке, в объятиях ослепительно-белой снежной целины, показались две рельефных возвышенности с распадком посередине. Пройдя им, осторожно, чтобы не быть засыпанным каким-нибудь отяжелевшим снеговым козырьком, Гийом вышел к невысокому хребту, обогнул его, и вот, наконец, слева показалась засыпанная снегом старая взлётно-посадочная площадка, а чуть ближе и справа — ряд однотипных невысоких построек, стоящих в ряд и образующих единственную улицу посёлка.       С одной стороны тянулся ряд низеньких, в один этаж, квартирок-капсул, а с другой — чуть побольше и поприметнее — управа, больница, кафе… Туда Гийом и направился. До следующей смены было больше двенадцати стандартных часов, и проводить такую прорву времени в похожей на гроб квартирке совершенно не хотелось.       Надеясь зазвать к себе за столик саму Мать Гестину, он зашёл в достаточно просторное (относительно капсул, конечно же), с низкими потолками (чтобы проще было отапливать) помещение, сел за первый попавшийся свободный столик, активировал МФУ и стал думать, что бы заказать.       В меню сегодня значился луковый суп. Гийом вздохнул и пролистал дальше. Как ни давно это было, практически в прошлой жизни, он слишком хорошо помнил мамин луковый суп, чтоб есть вроде бы и точно такой же, да всё равно не такой.       Пробежавшись по короткому списку блюд и напитков, но так и не сумев ничего выбрать, Гийом достал из кармана куртки подарок девушки с рудника, приложил его к МФУ-браслету, в который по его просьбе недавно вставили тот самый гестинский камень, сосредоточился и мысленно позвал свою верную божественную подругу.       Но та почему-то не явилась. Гийома это удивило и… огорчило. С одной стороны, она — дух планеты и не обязана являться по первому его зову, даже если до сих пор состояла с ним в весьма близких отношениях, но с другой — он так привык к её обществу за столько-то лет, что теперь внутри ощутимо кольнуло внезапной обидой.       Снова вздохнув, он ещё пару раз попытался дозваться её, но так и не получил ответа.       Кто-то встал из-за столика в противоположном конце зала и вышел вон. Гийому тоже, наверное, стоило бы уйти, однако он продолжал сидеть, задумчиво глядя на старый, весь в потёртостях, брелок и на каменную гроздь винограда в браслете.       Не то чтоб печаль, но какая-то болезненная пустота как будто бы разлилась у него внутри. До смерти захотелось поговорить с теми, до кого уже нельзя было дотянуться: с матерью и отцом, с девушкой с рудника, со стариком Багдасаром… Да хотя бы с Фреди. Тот каждые полгода прилетал к нему, пока Гийом был в тюрьме-лечебнице, чтобы поболтать о том о сём да взять пару уроков бокса, насколько позволяла теснота комнаты для свиданий, но вот Гийом уже десять месяцев жил на родной для них обоих планете, а друг-фанат так ни разу здесь и не появился.       Почему? Посчитал, что Гийом в нём больше не нуждается? Или, может, женился, и ему резко стало не до друзей-кумиров?       Может… Но хоть дал бы знать, что с ним всё в порядке.       Даже Мишель на смене, и будет на ней ещё часов десять.       Давно считая себя вполне довольным жизнью и самодостаточным человеком, Гийом всё же ощутил тяжесть и горечь какого-то совершенно невыносимого в тот момент одиночества. Возможно, у всех такое бывает, но приятного мало. Гийом нахмурился, совершенно забыв о том, что минуту назад что-то искал в меню заказов, как вдруг услышал из-за спины:       — Простите, у вас не занято?       Напрочь забывшись, он подскочил со стула. Мать Гестина? Всё же откликнулась?       Лозы Небесные! Тогда он сейчас выглядит идиотом, который резко и без причины встал с места. Запоздало вспомнив, что совсем недавно кафе покинул единственный, кроме него самого, посетитель, Гийом осторожно оглянулся назад — в поисках той, что столь внезапно заговорила с ним.       Но это была не Мать Гестина, а совершенно другая, незнакомая ему молодая женщина.       Он как будто запнулся об эту мысль, застыв на несколько секунд перед нею. Рука, зачем-то державшая в тот момент спинку стула, непроизвольно сжалась от волнения. Вошедшая в кафе девушка настолько разительно отличалась от девушки с рудника, что одно только это напрочь сбивало с толку.       Небольшого роста, но весьма пышнотелая, в запорошённом снегом тёмном шерстяном пальто, красавица смотрела на него чуть более серыми, но тоже зелёными, как и у него самого, глазами, большими и выразительными, при этом зябко потирая явно закоченевшие в тонких чёрных перчатках руки. Заметно пухлые щёки на миловидном круглом лице разрумянились, аккуратный маленький носик тоже забавно покраснел, выдавая не слишком привычный к зимней погоде организм.       — А… Да, конечно, вот… Садитесь! — отвис, наконец, Гийом и для чего-то предложил незнакомке свой стул вместо того, чтобы усадить её на соседний.       Поздно сообразив, что ведёт себя как полный придурок, Гийом, впрочем, всё равно понятия не имел, как исправить нелепую ситуацию. Однако девушка охотно села на его стул и с благодарной улыбкой сказала:       — Ой, как это мило с вашей стороны — предложить мне свой, нагретый, стул, а то я там, на улице, пока от взлётно-посадочной площадки шла сюда, чуть всё себе не отморозила. Такая у вас… Хм… Эта… Ну… А, метель, вот!       — А… Это… Да, сегодня метель… — глубокомысленно изрёк ошарашенный Гийом, неуклюже опустившись на соседний стул. Ничего умнее в голову не приходило. Глаза девушки, её милая, добродушная улыбка и чуть лукавый взгляд серо-зелёных глаз помимо воли приковали к себе всё его внимание, он даже дышать почти перестал.       — Ой, забыла! — спохватилась невесть откуда взявшаяся гостья, сняла одну из своих тонких, не по погоде, перчаток и протянула Гийому небольшую, чуть пухловатую, но при этом изящную нежную ручку. — Нелли. А как вас зовут?       — Гийом, — всё ещё растерянно ответил мужчина и, не додумавшись поцеловать, осторожно пожал маленькую женскую ладошку.       «И впрямь холодная совсем», — подумал он, забыв вовремя отпустить её, на что красавица, впрочем, не обиделась.       Грелась…

***

      Она приближалась…       Тьерри не взялся бы сосчитать, сколько раз за всю жизнь покидал свою планету и возвращался к ней, но и сейчас, когда в его душе угасла, казалось, последняя искра света, он всё равно не мог не испытывать этого немого восхищения и благоговения перед Ней. Перед той, кому отдал всё. Все силы, всё счастье, всего себя. До капли.       На бело-голубой, бесконечно прекрасный шарик родной планеты, отражаясь в стекле обзорного экрана, смотрел смертельно уставший от всего, сильно поседевший за последние годы, ставший как будто бы каменным, человек. А Она смотрела на него, неподвластная времени, но тоже хрупкая, очень хрупкая. Даже вообразить себе страшно, насколько.       Ох, если б можно было взять этот «шарик» и просто спрятать в ладонях…       Тьерри смял в руке концы домотканого шейного платка. На нём, в обрамлении узора из вышитых пчелиных сот, красовалась аккуратно выведенная надпись: «Любимому Тьерри» — от Ниды, а чуть в стороне, с трудом, но всё же угадывались контуры маленькой милой пчёлки — от папиной звёздочки, от самой любимой космической принцессы, по которой у этого самого папы больше всего — невыносимо! — болело сердце. От доченьки Мелиссы.       Тьерри всё бы отдал сейчас за то, чтобы дни напролёт смотреть вместе с ней детский мультик про отважных звёздных принцесс… Он обсуждал бы с ней все их наряды из каждой серии, всех мальчиков, с которыми у них любовь, всех злодеев, которых они победили. На сотый кряду вопрос о том, кто из принцесс ему больше нравится, он дал бы сотый кряду ответ — разумеется, Клара, потому что похожа на двух самых дорогих ему девушек — на Ниду и на Мелиссу. А дочка смеялась бы, обнимала его и без конца сыпала всё новыми и новыми подробностями из жизни своих обожаемых героинь…       Интересно, сколько серий успело выйти с тех пор, как он не был дома? Три? Четыре? Они, вроде, выходят раз в месяц… Выйдет и ещё одна, пока он сумеет выбраться из столицы в пригород Мелитины.       Надо бы посмотреть их. Может, хоть немного полегчает.       Тьерри включил МФУ и стал искать среди многих десятков серий те, что ещё не видел. Однако мысли его никак не хотели отвлекаться от проблем, и голограмму с мультиком пришлось отложить на потом. На потом… Вновь и вновь. Лозы Небесные!       Как? Как будет жить он, как будут жить его дочь и любимая женщина, когда — и если — Мьель Сепаж согласится выйти за него?       Он знал, что должен этого добиться, но не знал, как сможет выдержать такое. Не сможет. Это выше его сил. Он одинаково боялся и отказа Мьель, и её согласия, и с каждым годом, с каждым месяцем и днём, приближавшим его к проклятому часу икс, идти по когда-то избранному пути становилось всё более невыносимо… И страшно.       Вместо их с дочкой любимого мультсериала МФУ спроецировал перед ним сводки и графики всего того, чего он добился за долгие годы пребывания у какой-никакой, а власти.       Тридцать процентов экономической независимости Гестины и девятнадцать процентов её обороноспособности…       Чудовищно мало. Непростительно мало. Ничтожно!       Нужно было больше времени, больше полномочий! Если он сумеет добиться руки Мьель Сепаж, если ему доведётся выжить в последующие восемнадцать лет правления, если удастся найти и подготовить достойного преемника, то всё ещё может сложиться вполне удачно — он оставит после себя достаточно сильное государство, с которым вынуждены будут считаться, а пока…       Мать Гестина, дай сил. Хоть немного. Пожалуйста!       Тьерри дотронулся до специального зажима с гестинским камнем, которым были скреплены меж собой концы его шейного платка и который он давным-давно уже приобрёл взамен того, что оставил некогда Барбекю.       Барбекю…       Ещё одна головная боль.       Тьерри, разумеется, всё о нём знал: что на него случайно наткнулся в космосе сын Сепажа, что Барбекю был осуждён, пробыл в заключении пять лет и не столь давно освободился, вернувшись в родной посёлок. И самое главное, ни черта не помнил. Кроме того, что организатором подпольных боёв был некий гестинец. Да и это оказалось недоказанным — Барбекю откровенно бредил, и было непонятно, где в его воспоминаниях кончается реальность и начинается больное воображение. Именно поэтому Сепаж-старший посоветовал не трогать его. Не помнит — и ладно. Попробуешь убрать — лишь привлечёшь к себе внимание галактической полиции. Тот же Фредерик — оголтелый фанат — вцепится в горло и не отпустит. А он — на минуточку! — из патрульного уже метил в детективы.       Но если честно, то Тьерри, выслушав тогда Жильбера, только выдохнул с облегчением. В последние пять лет, как родилась малышка Мелисса, он стал каким-то… совсем другим, слишком чувствительным, что ли. Сентиментальным. Уже не мог идти вперёд без оглядки, не мог не сожалеть о тех, по чьим головам прошёл на пути к своей цели. Оправдаться интересами Гестины тоже не мог — это было слишком низко даже для него.       И мысли о Барбекю кололи его всё чаще.       Тьерри думал иногда, каким тот был бы… братом? Ведь он — брат. Троюродный, «порченая ветвь», но всё равно родственник. Родная кровь, которую Тьерри в своё время не пожалел, а меж тем…       Смог бы Барбекю понять его? Простить, разумеется, нет, куда уж там! Но просто понять. Анри вот не понимал совсем, они всю жизнь были друг другу как будто чужими, а ведь вместе росли, играли, ходили на отцовские пасеки — крутить тугие ручки тяжеленных медогонок…       Но Анри не проникся ничем гестинским. Совсем. А Барбекю? Что он за человек? Любит ли их общую мать-планету? Чем вообще живёт?       Ощущая вину перед тем, на чьей крови заработал когда-то огромные деньги, Тьерри жалел ещё и о том, что однажды заикнулся перед Сепажем о стерилизации «порченой ветви». Год назад умерла мать, и уже некому было требовать от Тьерри самых жестоких и решительных мер по отношению к получужакам на отшибе, однако идея всё же дошла до Совета Гестины и… там за неё ухватились. Действительно, чего церемониться? Гестинскому обществу давно пора избавиться от этих отбросов, от этого несмываемого позора. А Тьерри… Да он и раньше-то не горел желанием исполнять прихоть матери, которая местью пыталась заглушить боль от потери любимого сына, а теперь и вовсе предпочёл бы всё отменить, но процесс обсуждения уже запустили, и остановить его будет очень и очень непросто.       Где-то полгода назад Тьерри предложил перенаправить «порченую ветвь» на оборонное дело — они выносливы, привычны ко многому — да один Барбекю чего стоит! Уж не в пример сильнее настоящих гестинцев, до мозга костей миролюбивых «улиток», довольно изнеженных и пригодных разве что для сбора винограда. Видел их Тьерри в деле — без слёз не взглянешь. И как бы ни старались инструкторы с дружественной Рьяны, чтобы сделать из сыновей Гестины сносных бойцов, а произойдёт это явно не скоро.       Впрочем, прямых военных угроз пока не видел и сам Тьерри, а в кабинете министров ему говорили прямо: твоё дело — внешнеэкономическое развитие, вот и развивай на здоровье.       Но как, как, сожри вас восковая моль, не лезть, если вы ни хрена не хотите делать сами? Если не видите дальше бокала вина в руке?       И Тьерри приходилось лезть. И туда, и сюда. Везде!       Он вновь дотронулся до камня, на этот раз — жёлтого нефрита, который как нельзя лучше подходил к «медовой» вышивке на платке. Тьерри никому не мог поведать всё то, что так болезненно и беспрестанно скребло его душу, только к Богине он и мог обратиться.       Абье ещё раз посмотрел на планету, прекрасную до щемящего чувства в груди, будто окутанную невесомой звёздной вуалью, и бессильно закрыл лицо руками.       Он был один. Со всем тем, что давило на сердце, — один.       И тем сильней поразило его внезапно возникшее странное чувство. Находясь в вип-каюте, куда никто не мог зайти незамеченным, он неожиданно ощутил как будто бы… чьи-то объятия. Его окутало необъяснимым и невыразимым теплом. Любовью, нежностью, силой. И почему-то запахло орешками…