11.3. Обещание в просвете

      — Марволо…       Сквозь сон мужчина услышал слабый, хриплый голос. Его имя прозвучало слишком отчётливо. Никто так не называл его здесь. Девушки до сих пор обращались к нему «профессор», хотя он уже не был их профессором, а Антонин, как и положено, — «Милорд».       — Марволо, проснись же ты!       Он замер. Абсолютно. Даже дыхание остановилось. Это был не расчётливый анализ угрозы. Это был первобытный, животный шок.       Медленно, с невероятным усилием, он повернул голову на подушке.       Лунный свет, пробившийся сквозь разорванные тучи, упал на лицо Радамиры. Глаза были открыты — девушка не спала. И в них не было безумия. Не было пустоты. В них была она. Та самая. Сознательная, страдающая, невероятно уставшая, но — целая. Она смотрела на него с такой ледяной ясностью, что у него внутри что-то с хрустом треснуло.       — Радамира? — вырвалось у него, и собственный голос прозвучал чужим, сорванным. Он не спрашивал. Он констатировал чудо, в которое не верил.       Её губы, сухие и потрескавшиеся, дрогнули в подобии улыбки. Болезненной, безрадостной.       — Кажется, я, — прошептала Радамира. Её рука, лежавшая между ними, слабо пошевелилась. Она не потянулась к нему. Она, казалось, проверяла, может ли вообще двигаться. — Твой седативный циркулирует в одной системе. Зелье Яги — в другой. Они… не смешиваются. Они воюют. Создают химический шторм. Моя нервная система… сейчас она как струна, которую дёргают с двух сторон. Но эта война… она на время отодвинула ту тьму. Ту боль. Оставила только… меня. Вряд ли надолго. Потом либо одна система победит, и я снова погружусь, либо… — Она не договорила, да и не надо было.       Том приподнялся на локте. Её слова впивались в его голову остро, болезненно, но реально. Впервые за всё время, пока она была в Колдовстве, он услышал её. Её голос. Не детский, надорванный, капризный. Не сумасшедшие бредни или тихий шёпот. Это был её анализ, её оценка и её пугающее спокойствие.       Он протянул руку, коснулся её тёплой щеки и застыл, впитывая каждую эмоцию на её лице. Ведь за каждую из них он был готов отдать очень многое.       Но оценка ситуации пришла и к нему.       — Они порвут тебя на части изнутри, — заключил он. Впервые за многие годы в его голосе прозвучала голая, неконтролируемая тревога. Не за эксперимент. Не за артефакт. За неё. — Ты не должна была очнуться. Это смертельно.       Он понимал это с леденящей ясностью. И от этого сжалось всё внутри. Он видел её мертвенно-бледную кожу в лунном свете, синеву под глазами. Она угасала на глазах, и этот просвет был всего лишь предсмертной свечой.       — Но я очнулась, — просто сказала Радамира. И тогда она пошевелилась. Не резко. Медленно, преодолевая тяжесть в теле и химический туман, она приблизилась к нему. Их взгляды скрестились в полумраке на расстоянии в ладонь. — Этот туман… тени, голоса — я больше не заглушу их. Просто… наконец они заткнулись.       Рада не успела закатить глаза, как уже лежала головой на подушке, придавленная весом чужого тела. Впрочем… нет, он не опускал на неё свой вес. Том опирался на одну руку, тогда как другой скользил по её боку, поднимался выше, задирая майку. Не ласкал — трогал, будто проверяя, что она действительно здесь.       Их лица поравнялись, он опустился, останавливаясь в миллиметре от её губ, чувствуя этот знакомый запах валерианы. Она была собой, даже в этом чёртовом запахе.       — Я не потеряю тебя.       Это была не угроза. Это была просьба. Мольба, которую он никогда бы не признал.       Она безрадостно усмехнулась, обхватывая его лицо руками. Так близко, как давно хотела в той запертой клетке, где каждая мысль обрывалась на начале и продолжалась началом другой, не находя ни середины, ни конца.       — Пересоберёшь? — выдохнула Рада ему в губы, наконец чувствуя перед собой его. Кончиками пальцев она оглаживала его лицо, старалась впитать как можно больше за этот короткий промежуток. Он делал то же самое, сжимая её кожу, убеждаясь и запоминая её такой. — Сделаешь из меня тень. Без амбиций, без памяти, без чувств. Не нужно.       — Другого выхода нет! — его голос обрёл нотки отчаяния, которые он и не пытался скрыть. Он опустился к её шее, утыкаясь и ведя губами линию до ключиц. — Твой разум открыт, но стоит мне упорядочить одну мысль, как ты сметаешь с полок остальное. Я искал. Нет ничего, кроме…       — Потому что ты ищешь не там! — она с силой снова подняла его лицо, поравняв со своим. Её пальцы дрожали, но вцепились так, что ему стало больно. — Хватит смотреть, как я умираю и схожу с ума. Лучше умереть, чем свихнуться. Я дам тебе решение. Яга. Веди меня к Яге. Тася покажет…       Том замер над ней, его лицо было так близко, что она чувствовала на своей коже его прерывистое дыхание. Анализируя её слова, он взвешивал абсурдность против факта её временной ясности. Но… но она была права в одном: он проигрывал. Его попытки терпели поражение. А поражение было для него сейчас непозволительно.       — Её методы — это отвары и шёпот над костями, — его голос был низким, сдавленным. — Они не имеют силы против того, что ты навлекла на себя. Против магии такого уровня.       — А твои безупречные, стерильные методы убьют во мне меня, но оставят тело, которое ты сам прикончишь через время! — она впилась пальцами в его плечи, шёпот не был яростным, он был наполнен болью. — Ты готов стереть меня с лица земли, лишь бы не видеть, как я мучаюсь! Ты боишься, Марволо. Боишься, что не справишься. Боишься неудачи. И потому хочешь взять контроль самым простым и жестоким способом — уничтожив проблему и создав её заново под себя. Это не решение. Это капитуляция. Твоя капитуляция.       Он вздрогнул, будто её слова были физическим ударом. Никто — никто — не смел говорить с ним так. Никто не смел видеть его страх. А она не только видела — она вытаскивала его на свет и называла по имени. И в этом был ужасный, пьянящий восторг. Она была единственной, кто мог это сделать. И последней, кто это сделает.       Он медленно опустил голову, прижавшись лбом к её лбу. Их дыхание смешалось — его горячее и неровное, её слабое и прерывистое.       — Если она не поможет, — с ледяной уверенностью прошептал он ей прямо в губы, — ты умрёшь. Или сойдёшь с ума окончательно. И тогда… тогда я сделаю то, что должен. Не потому, что боюсь неудачи. Потому что не оставлю тебя в этом аду. Даже если для этого мне придётся самому стать твоим палачом.       Рада закрыла глаза. Слёзы снова покатились по вискам.       — Согласна. Но сначала — Яга. Дай мне этот шанс. Не как твоей вещи. Как… как союзнице. Как той, кто выбрала тебя добровольно. Исполни мою последнюю волю, прежде чем навяжешь свою.       Это был мастерский удар. Она апеллировала не к его жалости — её у него не было. Она апеллировала к его уважению. К признанию в ней равной, чью волю он когда-то ценил. Если он проигнорирует её просьбу сейчас, он признает, что всё это время видел в ней лишь инструмент. И это будет ложью. Горькой, опасной, но ложью.       Комната была тихой, только их дыхание и далёкий гром.       — Хорошо, — слово вырвалось тихо, сокрушённо. — На рассвете. К Яге.       Её пальцы сомкнулись с силой на его плечах, как вдруг она резко сократила всё расстояние между ними, припадая к его губам в поцелуе. Том встретил её движение на полпути, перехватывая инициативу и вкладывая в это слияние свой голод, жажду и… то, чему сам не мог подобрать имени.       Тревогу, парализующую нервные окончания, когда он увидел первый домик из ножей у спальни. Страх, застывающий в груди, когда она шептала и раскачивалась взад-вперёд, как сломанная игрушка. И вину — что не забрал её раньше. Он должен был приковать её, запереть и не пускать на эти экзамены, но он позволил ей уехать. Ожидал, как она вернётся и на несколько ступеней станет ниже, жаждал увидеть её отчаяние и узреть свою правоту. Хоть бы раз она сделала так, как он ожидал. Где-то там трепетала и ярость, ненависть к ней. Она заставляла его переживать это, привязала к себе, сорвав все клятвы, оставляя презираемую им человечность и чувства, как уверенный, непоколебимый мост. Он ненавидел её так же страстно, так же сильно, как желал.       Она стала фарфором. Хрупким, до опьянения острым, с ядом на каждом осколке. Том видел отравление в себе, но этот яд возвращал его обратно. К чувствам, к себе самому, к тому, кого он давно потерял в поиске бессмертия. Только с ней. И лично для неё.       Мягкие губы врезались в него с такой силой, с какой обычно падал его контроль. Но не сейчас. Он всё ещё помнил про время и знал наперёд, что эта ночь будет самой короткой в его жизни. Ведь она слишком значима.       — Не дай мне жить в этом состоянии, — прошептала Радамира, всего на мгновение оторвавшись от его настойчивых губ.       Том отстранился, рассматривая её, словно видел впервые. Запоминал трещинки на губах, вглядывался в ясные зелёные глаза, смотрящие на него с такой нежностью… Сердце билось быстрее от одной только мысли, что это пройдёт через час, может, минуту, или её лицо станет пустым прямо сейчас.       — Ты так устал, — она обречённо провела ладонью по его щеке. — Эти припадки… я бы дала ответ, что делать, но я не знаю. Нет ясности. Лишь голоса и тени, везде, куда бы я ни посмотрела. Они притворяются тобой, Вандой, Таисией… все силы уходят, чтобы только различать, где они, а где вы… я спрашиваю, но мне врут…       — Тише, — Том остановил поток её речи, обрушивая свои губы везде, где мог дотянуться. Он целовал её щёки, нос, закрытые веки — коротко и бесконечно медленно. — Ты не должна объяснять. Я найду способ. Я не оставлю…       Радамира потянулась, впиваясь в него поцелуем, обрывая его. В этом была общая обречённость. Он не винил её за это состояние, а она знала, что как прежде уже не будет. И в это оба не могли признаться друг другу, наслаждаясь этим коротким мгновением.       Когда Рада перестала получать ответ, она опустилась головой на подушку, с непониманием глядя на него.       В его глазах не было мягкости. Была буря. Решение принято, и теперь его ум уже строил новые планы, оценивал риски, продумывал каждую деталь. Но под этим слоем холодного расчёта клокотало нечто иное.       Том отпустил её руки и поднялся, увлекая Радамиру за собой.       — Этот союз, — начал он, его голос снова приобрёл ту гипнотическую, неумолимую плотность, — должен быть скреплён. Не доверием. Доверие — для глупцов. Не чувствами. Чувства преходящи. Он должен быть скреплён магией. Кровью. Общей целью.       Он раскрыл ладонь, в которой лежало кольцо с тёмным камнем. Рада выгнула бровь — она уже отказывалась от него, глупо пошутив, но не успела и рта раскрыть, как Том взял её за руку.       — Это не знак защиты, — сказал он, глядя на неё так, будто сверлил насквозь. — Это — контракт. Мой осколок души. У него нет приказа, нет цели. Он не станет истощать тебя, если ты не захочешь его призвать… Я не поведу тебя под алтарь, возможно, для меня это значит меньше, чем для тебя. Но это больше, чем слова, и больше, чем то, что я когда-либо кому-либо предлагал.       Он замер, давая словам осесть в тишине, пропитанной грозами. Его глаза не отрывались от её лица, вылавливая малейшую реакцию. Это был не порыв чувств — это был хладнокровно рассчитанный ход. Но в самой его необходимости крылась чудовищная искренность.       — Я не буду просить у тебя руки, Радамира. Я не буду давать пустых обещаний о вечной верности. Верность — это для слуг. Я предлагаю слияние. Не равных — равных не существует. Но двух существ, чьи судьбы, воля и мощь сплетены настолько, что разделить их можно лишь уничтожив оба начала.       Радамира позволяла ему держать свою руку, но он не надевал кольцо.       — Это… твоя магия, когда… если мы заключим этот союз, сможет удерживать меня в ясности? — неуверенно спросила Радамира, стараясь не питать надежд, но искра где-то в глубине глаз уже загорелась.       — В случае магического истощения — возможно. Но в твой разум она доступа не имеет…       Рада быстро кивнула, понимая, что ответ «нет». Однако сама возможность, само предложение выбивали её из реальности сильнее, чем зашитые стены. Но этот мир сейчас был слишком реален, голоса слышались, но там, далеко, они не достигали её, и образы всё ещё были скрыты.       — Это не подарок, Радамира. Ты получишь доступ ко мне. К той части, которую я никому не показывал. Ты сможешь влиять на меня. Ты станешь единственным существом во вселенной, которое сможет по-настоящему ранить меня, не прикасаясь к телу. Ты станешь моей главной уязвимостью. Моей единственной точкой отказа. И когда я взойду над этим миром, ты станешь мишенью… Степень опасности равносильна степени доверия и признания. Если я паду — ты почувствуешь это каждой клеткой. Если ты сойдёшь с ума окончательно… я буду там, в твоём аду, потому что это будет и мой ад тоже.       Он смотрел на неё, и в его взгляде не было любви в романтическом смысле. Была одержимость. Признание в ней не равной, а единственной, кто стоит того, чтобы связать с ней свою судьбу на таком чудовищном, нерасторжимом уровне.       Он наконец коснулся кольцом её безымянного пальца, но не надел. Ждал.       — Я не предлагаю тебе счастье. Я предлагаю тебе силу. Я предлагаю тебе вечность, пусть и испещрённую трещинами. Я предлагаю быть не моей женой, а моим единственным истинным союзником. Единственным человеком, чьё мнение будет для меня весомо. Единственным, кому я позволю видеть меня без масок. Взамен я прошу того же. И… — его голос дрогнул, единственный раз, почти незаметно, — …я прошу права бороться за тебя до последнего вздоха. Не как за артефакт или ценную вещь. Как за часть себя, которую я не намерен терять.       Он замолчал. Предложение было сделано. Это не было «выходи за меня». Это было «стань частью моего бессмертия, моей тьмы, моей судьбы, и позволь мне стать частью твоей». Это было страшно. Это было по-настоящему.       Рада смотрела на кольцо, на его лицо, на бури в его глазах. Она понимала весь ужас этого предложения. Вечную связь с самым опасным существом на земле. Вечную ответственность. Вечную уязвимость.       И она понимала, что это — единственное, что он может дать. Единственная форма верности, на которую он способен. Не цветы и клятвы, а обмен квантами души. Обмен властью. Обмен болью.       — Я могу не выжить.       Том вздохнул, на секунду прикрыв глаза. Он знал.       — Я этого не допущу.       Медленно её рука дрогнула. Она не стала протягивать палец. Она положила свою ладонь поверх его руки, что держала кольцо, и прижала её.       — Я люблю тебя даже в нездравом рассудке, я слышу тебя поверх голосов, — прошептала она. — Только союз этот не односторонний, не так ли?       Он кивнул и надел тяжёлое кольцо ей на палец. Оно сжалось, притерлось, и она почувствовала, как по её жилам разливается ледяной, структурированный, чужой поток — его воля, его сила, его тёмное, нечеловеческое спокойствие. Рада ощущала кольцо иначе, чем в прошлом. Вся её магия чувствовалась по-другому. Она не была рядом — она была в ней. Как натянутая струна, но она знала, какой звук услышит, если оттянет её. И кольцо не давило, не дополняло, просто было, как факт.       Радамира мягко тронула его руку, притягивая к себе. То кольцо от ритуала всё ещё было на нём. Сейчас оно не имело такой силы и не могло лишить её сознания, погружая в самые страшные воспоминания. Трещина на магическом проводнике, совершённая магией убийства, разделила связь с этим кольцом, превращая его в обычный аксессуар. Рада медленно стала тянуть его вверх, не позволяя металлу отстраниться от кожи даже на секунду. Когда кольцо было прижато к подушечке пальца, Рада глубоко выдохнула. Она боялась потерять контакт, но хотела сделать это сама. Потеря контакта не лишит сознания, но оборвет окончательно связь с проводником.       Прислонив обсидиановый ободок к подушечке безымянного пальца, Рада перевернула его, не отрывая от кожи, и спустила по безымянному — плотно, до конца, закрепляя этот жест.       Эффект был мгновенным. Он ахнул, его глаза закатились на секунду. Он почувствовал не просто её эмоции. Он почувствовал хаос. Тот самый чёрный вихрь, что кружил на окраинах её сознания. Он почувствовал её усталость, такую глубокую, что она была похожа на пропасть. И он почувствовал… её. Ту самую, ясную, острую, несломленную суть, которая сейчас смотрела на него из-под слоя боли.       Том опустил голову, сжав кулаки, привыкая к этому новому, невыносимому ощущению вторжения. Это было хуже, чем любая пытка. И в то же время… это было единственное, что имело смысл.       Когда он поднял на неё взгляд, его глаза были чище, чем когда-либо. В них не осталось масок.       — Условности всё же важны для тебя, — произнёс он, бросая взгляд на кольцо, которое теперь оплетало безымянный палец. По правилам, даже в этом мелком знаке.       Она потянулась к нему, и на этот раз в её движении не было отчаяния. Была решимость. Он встретил её поцелуем, и это было скрепление печати. Не ласка. Не страсть. Акт окончательного, нерасторжимого слияния.       Опрокинув её на кровать, он куда грубее придавил и завёл обе её руки за голову. Радамира тяжело дышала. Она была готова отдать ему эту ночь, даже будь она последней. Только ему. Тому, кто несколько раз пытался её убить, тому, кто кормил её с ложки и выслушивал её бредни, будто они что-то значат. Он вылавливал смысл в её словах, и даже воспалённый рассудок встретил его с обожанием, вручил доверие и понял, за кого можно спрятаться.       Ледяной поток магии встретил ответную волну — тёплую, хаотичную, пахнущую дождём и ею. Том замер, впитывая это двойное ощущение, когда дверь в спальню с глухим стуком распахнулась.       На пороге, в дорогом ночном халате, стояла Ванда. В руке она держала небольшую магическую сферу, освещавшую ей путь. Её глаза, широко раскрытые от недосыпа, метнулись к кровати и застыли. Сфера мгновенно потухла.       Картина была… откровенной. Том, с расстёгнутой на груди рубашкой, приподнявший майку Рады, его губы у её ключицы. Рада с перехваченным дыханием, её пальцы в его волосах. И главное — свет, падающий на её лицо. Не пустота, не безумный блеск. А ясность. Живая, уставшая, но абсолютно узнаваемая.       — Рада? — вырвалось у неё шёпотом, полным невероятной, дрожащей надежды. Все мысли о том, во что она вполне могла ворваться, испарились, уступив место потрясению от этого взгляда. — Ты… ты в себе?       Том не отшатнулся. Он лишь очень медленно, с преувеличенной и чёткой осторожностью, опустил край майки Рады, прикрыв её кожу. Затем плавно приподнялся, отодвинувшись и создав дистанцию, но не вставая с кровати. Его движения были лишены резкости — в них читалась не столько похоть, застигнутая врасплох, сколько предельная концентрация человека, понимающего, что главное сейчас — не спровоцировать крик, панику, которые могли бы разрушить хрупкий хрусталь ясности в Раде.       Его взгляд, когда он повернул голову к Ванде, был не яростным — это была оценка ситуации. Он видел слёзы, навернувшиеся на глазах у Ванды, её дрожащие губы, словно она смотрела на какое-то чудо. И видел — сквозь свежую, пульсирующую связь — ответный импульс от Рады: не тревогу, а облегчение. Жажду увидеть подругу. Потребность в этом мостике в нормальный мир.       Лицо Реддла оставалось непроницаемой маской, но внутренняя буря улеглась, сменившись холодным расчётом. Раздражение от вторжения никуда не делось — оно тлело где-то в глубине, — но было подавлено.       — Она очнулась, — произнёс он голосом, лишённым всякой эмоции, лишь констатируя факт. — Временно. Из-за конфликта зелий в её крови.       И он просто откинулся назад, опершись на подушку. Его поза, несмотря на расстёгнутую рубашку, теперь выражала не желание, а вынужденное, терпеливое ожидание. Он давал пространство. Но его глаза не отрывались от Рады, вылавливая малейший признак ухудшения.       Ванда, не обращая на него больше внимания, как во сне подошла к кровати и опустилась на колени. Она осторожно, будто боясь разбить, взяла лицо Рады в ладони.       — Рада… Солнышко… Ты меня слышишь? По-настоящему? — её голос сорвался на полуслове.       Радамира слабо улыбнулась, и это была такая знакомая, мучительная улыбка, что Ванда разрыдалась.       — Слышу, — прошептала Рада, её пальцы дрожали, когда она коснулась руки подруги. — Пока что слышу.       — Как? Что случилось? — Ванда заглядывала ей в глаза, ища и находя там её, а не призрак.       — Зелья воюют внутри. Это… просвет. Перед бурей, — честно сказала Рада, её взгляд на мгновение помутнел, но она силой воли вернула фокус на Ванду. — Спасибо тебе… и мне очень жаль…       Ванда обняла её, осторожно, не сжимая, и Рада прижалась к её плечу, закрыв глаза. Это был простой человеческий контакт, в котором не было магии, власти или безумия. Только дружба.       Том наблюдал за этим молча. Его пальцы слегка постукивали по колену — единственный признак нетерпения. Он видел, как напряжение в теле Рады немного ослабевает, как её дыхание становится чуть ровнее от этих тихих слов, от прикосновения подруги. И в этом был свой смысл. Свой вид магии, к которой он питал презрение, но эффективность которой отрицать не мог.       Когда первый порыв прошёл, Ванда отстранилась, вытирая слёзы рукавом.       — Есть план? Это ведь пройдёт, да? Как скоро, Рада?       — Я не знаю, — честно призналась она и тут же встала с кровати, поправляя майку и приглаживая волосы. — Мне нужно поговорить с Таисией. Я не смогу показать путь до Яги, а она не была у неё чёртову тучу лет.       Рада выбежала из комнаты, но бежать ей долго не пришлось. Она сразу вышла в гостиную, а там уже виднелась арка кухни, за которой угадывался измученный профиль Таисии, стоящей над чайником.       Том поднялся с кровати, застёгивая пуговицы и видя, как Ванда вылетела за Радамирой. Он не спешил выходить. Пока Рада себя контролировала, она была в безопасности. Ирония. Не осталось никого, кто мог бы причинить ей вред, и сейчас она убивала саму себя.       Он слышал громкие разговоры, смех — девушки не сдерживали голос, и абсолютно им было наплевать на спящего Антонина. Его Том увидел недовольным, поправляющим кучу одеял у батареи, где сегодня расположился. Заметив его, он мало поменялся в лице, но поднялся, поправляя смятую пижаму.       — Я видел, — кивнул Антонин, облокотившись рукой на подоконник. — Это же добрый знак?       — Когда тебя топят, но дают напоследок вдохнуть, это, друг мой, добрый знак? — равнодушно произнёс Том, не вкладывая в вопрос раздражения.       Антонин тяжело выдохнул, покачав головой.       — Значит, последнее дыхание?       — Скажи мне лучше: ты с Ягой общался?       — Мирослав с ней дела вёл. Будущее своё бегал узнавать, но я сам — нет. У неё ценник непомерный, да и опасна она. Не зря с нечистью запрещено здесь водиться — это не из-за предубеждений. Они лгут и во всём для себя выгоды ищут. Что терять бессмертным, уж явно не душу и принципы, — хмыкнул Долохов.       Реддл не повёл бровью, но истину для себя вывел. Сам он не видел ответа в Яге, но, если Радамира ищет в этом свой шанс, у него нет права нарушать своё слово. Ни перед ней, когда даже в потерянном рассудке она доверяет ему жизнь. Да, прошлое её сломило, но не её доверие. Радамира не видела в нём брата или отца. И её наивность, вера в него теплила что-то в груди, а не вызывала презрения.       Они вошли в кухню. Радамира наливала чай, а Ванда рассказывала про отца. У неё перехватывало дыхание. Хотелось рассказать всё как можно быстрее — никто не знал, когда эта ясность у Радамиры закончится.       Радамира повернулась на вошедших, вернее, она посмотрела лишь на Реддла и кивнула на чайник с немым предложением. Он едва заметно качнул головой, отказываясь от чая. Антонин же продвинулся к шкафчикам, поочерёдно открывая каждый.       — Где-то же был, — вздохнул он и повернулся к Таисии. — Ты весь коньяк что ли выхлебала?       Ванда усмехнулась, а Таисия возмущённо скривила губы.       — Ты сам вчера его выпил.       — Коньяк? — хмыкнула Рада, ставя кружку перед Вандой, а другую — перед Таисией. — Алкоголем одни приглушают боль, другие находят в нём увеселения, — она медленно пожала плечами, снова подходя к тумбочке за своей кружкой, всё так же не смотря ни на кого. — А кто-то пытается приглушить муки совести. Странно, что вы пили чай с Мирославом, когда обсуждали меня, и как ты славно меня изнасилуешь и подаришь нежеланного ребёнка…       Антонин застыл на корточках, его взгляд неотрывно упирался в пустой шкафчик. Тишину нарушала сама Радамира, которая безмятежно помешивала заварку в кружке, ударяя о керамику ложкой… раз за разом.       Тук-тук-тук.       Таисия и Ванда молча переглянулись. Им обеим информация не пришлась по нраву и была новой. Сейчас Радамира им казалась уязвимее феи в лапах дракона, и всё касательно Радамиры воспринималось острее, чем могло бы быть.       Тук-тук-тук.       — Рада… — сокрушённо протянул Антонин, поднимаясь на ноги и оказываясь напротив девушки, — прости. Я могу объяснить.       — Объясняй.       Всё ещё стоя в дверном проёме, Реддл облокотился плечом на косяк. Зрители, как раньше, уже не мешали Радамире докапываться до истины. Она не просто не пылала стыдом от своих всплесков безумия, бесконечно извиняясь перед ними. Рада не взяла пергамент, желая рассыпаться в извинениях перед отцом за смерть его сына. Она принимала каждую составляющую в себе и расплачивалась за смерть Мирослава не перед людьми, а перед самой собой. Радамиру больше не волновало, что о ней подумают, — ведь о ней думали все, кто мог: осуждали, презирали, кто-то жалел. Это понимание давало ей освобождение от чужих взглядов.       — Он хотел держать тебя под контролем. Это он придумал, как тебе остаться…       Тук-тук...       Рада резко развернулась.       — Ты предлагал ему обогатиться на моей мордашке! Я знала тебя с детства и доверяла. Как бы ты это начал в Новый год? Глядя мне в глаза или со спины бы раздел? — Рада презрительно скривила губы, но ярости в ней не было — она пылала отвращением. — Ничтожество…       Громкий хлопок заставил Таисию задержать дыхание, а Ванду подняться с места.       Антонин отшатнулся. В воздухе повисло не только оскорбление, но и безжалостная, холодная правда, которую она вытащила на свет. Его лицо побелело, затем покраснело от прилива крови. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — оправдаться, приукрасить, солгать, — но его взгляд скользнул за спину Рады, к фигуре в дверном проёме.       Том Реддл не шевелился. Его поза оставалась расслабленной, почти небрежной. Но его глаза, затенённые ресницами, были прикованы к Антонину с такой интенсивностью, что у того пересохло в горле. Это был не гнев. Это была оценка. Оценка угрозы, оценка слабости, оценка полезности. И в этой оценке не было ничего личного — только холодный расчёт. Этот взгляд говорил яснее любых слов: «Шаг в сторону. Слово в оправдание. И ты станешь расходным материалом».       За эту девчонку цеплялся Мирослав, и он не знал причины. Мирослава больше нет, и Долохов с превеликим удовольствием поставил бы зарвавшуюся ведьму на место. Нездоровую соплячку, что посмела прилюдно его унизить своей слабой пощёчиной, будто даже силы вкладывать посчитала недостойным. Но он видел за эти дни слишком много, чтобы понять простую истину. Мирослав хотел, чтобы сестра была рядом с ним любыми методами. А для Милорда она стала розой в колбе — хрупкой и бесконечно желанной. И сейчас обнаруживается, что в эту колбу он чуть не просунул пальцы… Антонин внутренне содрогнулся. Да, Лорд знал, и всё же сейчас это знание было другим, подкреплённое её ненавистью.       Антонин сглотнул. Вся его бравада, всё показное дружелюбие испарились, обнажив инстинктивный, животный страх перед человеком, который позволил ему здесь находиться лишь по своей прихоти. Он опустил глаза.       — Я… я ошибся, — выдавил он хрипло, обращаясь не к Раде, а в пространство между ней и Реддлом. — Это была глупость. Я больше не…       — Разумеется. Даже мысль об этом будет для тебя последней, — мягко, почти ласково произнесла Рада. Её голос был тихим, но в нём не дрогнуло ни одной ноты. Она повернулась к нему спиной и наконец взяла кружку в руки, грея пальцы о тёплую керамику. Этот жест — полное, окончательное стирание из своего поля зрения — был унизительнее любой пощёчины. — Прощение будет не на словах. Никогда больше на словах.       Реддл был почти очарован этим холодным тоном. Но он дал ему зерно сомнений. Радамира могла, и он с довольством позволял ей аппарировать его властью, но ему показалось — она говорила это не взирая на его положение перед Долоховым. Её магия не бросалась волнами и не придавливала к земле, но она была структурированной. Словно Радамира могла прямо сейчас взять под контроль все пылинки в комнате, и не нужно ей было ни кольцо, ни палочка для высшего колдовства. И, вероятно, так оно и было. За это она и расплачивалась своим рассудком.       Ванда нарушила тишину, отхлебнув громко чай и привлекая к себе внимание.       — А если её не будет в избе, или избы не будет? — спросила она, желая несколько сбавить напряжение на кухне.       — Она будет. Она всегда на месте, когда мне что-то нужно.       Таисия медленно кивнула, её глаза были полны слёз — не страха, а горького сочувствия и стыда за всё происходящее. Будто в моменте она спроецировала себя на Антонина.       — Я заплачу, — сказала Рада. Она уже не смотрела на Таисию, её взгляд был обращён внутрь себя, в тот хаос, который ненадолго отступил, но уже снова начинал шевелиться на окраинах сознания. Но она чувствовала теперь не только это — а его, холодное, упорядоченное присутствие в самой глубине себя, и изо всех сил цеплялась за этот якорь. — Что бы она ни попросила, соглашайтесь, если это… — взгляд Радамира помутнел, она опустила кружку на стол, понимая, что чай, вероятно, останется недопитым, — …оно не должно. Её просьба не должна затронуть чью-то жизнь. Ваши жизни. Цена должна быть приемлема для вас, защита…       Реддл оттолкнулся от косяка и сделал несколько неторопливых шагов в центр кухни. Его движение было плавным, но все невольно замолкли. Он остановился рядом с Радой и одним движением руки повернул её подбородок на себя, видя, как отчаянно девушка пытается сопротивляться внутри. Не столько видя, сколько чувствуя наступающий хаос.       — Я обеспечу безопасность и оплату. Тебе следует отдохнуть. А ты, — его взгляд, тяжёлый, как свинец, скользнул по Антонину, — останешься здесь. Присмотри за домом. Если что-то случится — любая мелочь — я узнаю. И твоя ничтожная жизнь закончится прежде, чем ты успеешь это осознать.       Это не была угроза. Это была констатация факта, произнесённая с ледяным спокойствием инженера, объясняющего принцип работы смертоносного механизма.       Антонин молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Страх сковал его горло.       Том повернулся к Раде. Его лицо смягчилось на долю секунды — не стало мягче, просто в нём появилось нечто осторожное.       Рада схватилась за его плечи.       — Оглуши меня, — резко попросила она, глядя ему в глаза. — Держи под оглушением вплоть до избы. Если даст свечу за упокой, моя жизнь — твоя. Но если даст выход — беспрекословно следуй… пообещай мне, Марволо. Она, — Рада зажмурилась, крепче стискивая пальцы, — она знает больше, я верю ей…       Пальцы на его рубашке разжались. Том ощущал, как хаос внутри набирает обороты и заполняет собой всё пространство, закрывая даже самый отдалённый просвет, где был он. Радамира опустила голову, впиваясь взглядом в одну из пуговиц на его рубашке, и потянула к ней руки, оглаживая и… слушая тихий шелест.       Ясность ушла, так и не дождавшись обещания.