11.2. Рубикон

      Жара въелась в стены маленького домика, превратив его в душную, застойную ловушку. Воздух сделался густым, тяжёлым, пропитанным запахами пыли, дешёвого мыла и подавленного страха. На пятый день надежда — даже та, самая осторожная, которую Таисия всё ещё пыталась лелеять — окончательно испарилась.        Радамира спала беспокойно. Её сон не был отдыхом — он стал продолжением хаотичной внутренней борьбы. За эти пять дней они прошли через всё: немые, отстранённые периоды, когда она могла часами сидеть, уставившись на трещину в потолке; короткие вспышки пугающей ясности, когда она внезапно задавала вопрос о магической теории, а через минуту снова уходила в себя; и эти утра. Эти чудовищные утра.        Вчера Радамира проснулась с криком и разбила кулаком зеркало в прихожей, пытаясь «вытащить оттуда девочку». Позавчера, храня на лице безмолвие каменного идола, собрала все ножи с кухни и сложила их в идеальную пирамиду у порога своей комнаты. Три дня назад, в первую самую страшную вспышку, она едва не подожгла занавески, бормоча о том, что «свет внутри фарфора должен выйти наружу».        И каждый раз Том оказывался рядом. Он ловил её бьющееся тело, разжимал окровавленные пальцы, тушил зарождающиеся всполохи её магии своей. Он не спал по ночам, сидя в кресле у её кровати, читая или просто вглядываясь в темноту, — его слух был настроен на малейший шорох её дыхания. Он говорил с ней — тихо, настойчиво, снова и снова вбивая в её разбитое сознание единственную неопровержимую истину: «Ты моя. Это единственное, что имеет значение».        Но утро пятого дня началось не с ярости. Оно началось с тишины.        Свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, был уже не серым, а медово-жёлтым, предвещая очередной знойный день. Радамира лежала на спине, широко распахнув глаза и устремив их в потолок. За ночь она сбросила с себя простыню и майку — стало невыносимо жарко, тело, лишённое внутреннего покоя, горело. Теперь она лежала в одних простых штанах, сбившихся на бёдрах. Её грудь слегка вздымалась в такт ровному, слишком ровному дыханию. Казалось, она прислушивалась. Не к звукам дома — к чему-то внутри. К тихому гудению в собственных венах, к шёпоту разбитых осколков личности, плавающих в темноте.        В соседней комнате послышались осторожные шаги Таисии, потянуло запахом кофе.        Радамира медленно села. Её движения были плавными, почти грациозными, лишёнными вчерашней резкой агрессии. Она повернула голову к окну. Свет упал на её лицо, и в глазах что-то вспыхнуло. Не осознание. Ожидание. Предвкушение.        Она встала. Беззвучно, как призрак, скользнула босиком по прохладному полу. Прошла мимо кровати, где Том, задремавший лишь под утро, лежал на боку, его лицо в профиль было резким и усталым даже во сне. Он спал в расстёгнутой на груди рубашке и брюках, волосы, обычно безупречные, слегка взъерошены. Она не посмотрела на него.        В дверном проёме она замерла на мгновение, её нос слегка дрогнул, улавливая запах кофе и хлеба. Потом она вышла.        В гостиной Антонин сидел за столом, склонившись над картой. Услышав шорох, он поднял голову.        И застыл.        Она стояла посреди комнаты, почти обнажённая в полосах утреннего света. Её кожа была бледной, как пергамент, покрытой тонкой сеткой старых шрамов и свежих царапин. Взгляд скользил по нему — невидящий, но при этом невероятно интенсивный, будто она считывала с него не образ, а… вибрацию. Энергию. Историю.        Антонин резко отвёл глаза, покраснев до корней волос. Ему стало неловко, жутко и мучительно стыдно одновременно. Это не было эротикой. Это было нарушением всех границ — выставление напоказ хрупкости и безумия, которое он помогал сдерживать. Он уставился в карту, чувствуя, как горит лицо.        Таисия, выходившая из кухни с двумя чашками, увидела её и ахнула. Чашки с лязгом упали на пол, разбрызгивая горячий кофе.        — Рада! — вырвалось у неё, голос дрожал от паники и отчаяния.        Радамира обернулась к ней. На её лице промелькнула странная, нечитаемая эмоция — что-то среднее между насмешкой и жалостью. Она покачала головой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи.        — Тише, — прошептала она, прикладывая палец к губам. — Ты спугнёшь тени. Они сегодня рассказывают интересную историю. Про птицу, что летела к солнцу, но забыла, зачем.        И она повернулась, направляясь к входной двери. Не бежала. Шла с какой-то торжественной, ритуальной медлительностью — как жрица, идущая к месту жертвоприношения.        — Нет! — крикнула Таисия, бросаясь за ней, но её ноги словно приросли к полу. Страх, холодный и липкий, сковал её. Она боялась. Боялась её с каждым днём всё сильнее. Не той Рады, что могла ударить, а этой — тихой, непредсказуемой, говорящей с тенями. Эта казалась куда опаснее. Таисия делала всё, что говорил Реддл: покупала одежду без шнурков, прятала острые предметы, варила слабые седативные зелья в надежде, что они хоть немного приглушат бурю. Но внутри у неё росло другое чувство — отстранённое, почти профессиональное. Она ждала конца. Любого конца. Лишь бы этот кошмар закончился.        Рада уже тянулась к щеколде, когда из спальни вышел Том.        Он двигался быстро, но без суеты. Расстёгнутая рубашка болталась на нём, открывая бледную кожу груди и живота. Босиком, с тёмными кругами под глазами, он всё равно излучал ту же абсолютную, нечеловеческую властность.        — Радамира, — произнёс он, не отразив в голосе ни усталости, ни гнева. Только сталь. — Остановись.        Она замерла, рука всё ещё лежала на холодной металлической щеколде. Медленно, очень медленно, она обернулась. Её взгляд встретился с его.        И в её глазах что-то произошло. Пустота вдруг наполнилась целой бурей противоречивых эмоций: узнавание, ненависть, тоска, и ещё что-то… что-то похожее на голод. Чистый, первобытный голод по тому порядку, что исходил от него. По той ясности, которую её собственный разум больше не мог дать.        — Ты опоздал, — сказала она, и голос её звучал странно чисто, почти как раньше, но с ужасающей интонацией ребёнка, сообщающего очевидный факт. — Птица уже улетела. Остались только перья. Или это пепел? Я всегда путаю.        Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Антонин, не поднимая глаз, застыл в своей позе. Таисия, прижавшись к косяку кухонной двери, смотрела на эту сцену с широко раскрытыми глазами.        — Перья можно собрать, — сказал Том, и его голос притих, стал почти ласковым, но от этого не менее опасным. — И сделать новые крылья. Лучше прежних.        Она нахмурилась, будто обдумывая сложную философскую проблему.        — Но они будут пахнуть тобой, — заключила она. — А я хочу пахнуть… ничем. Как воздух. Как пустота.        — Пустота не пахнет, — возразил он, делая ещё шаг. Теперь они были в сантиметре друг от друга. Он мог протянуть руку и коснуться её. Но не делал этого. — В пустоте нет ничего. А в тебе… — он сделал паузу, взгляд пронзил её насквозь, — …есть всё. Весь хаос. Весь огонь. Вся тьма. И всё это — моё. Даже твоё желание стать ничем принадлежит мне. Не теням, понимаешь? Мне.        Она задрожала. Всё тело содрогнулось, как от удара током. В глазах вспыхнула знакомая ярость, но на этот раз она смешалась с чем-то новым — с отчаянием, граничащим с капитуляцией.        — Не трогай! — выкрикнула она, но это был уже не приказ, а мольба. — Не трогай внутри! Там… там всё перепуталось. Осколки режут, когда я дышу.        — Я знаю, — сказал он, и в этих двух словах прозвучала странная, почти невероятная нота… понимания. Он знал, что значит жить с разорванной душой. — Дай мне их. Я соберу.        — Соберёшь… в кого? — её голос сорвался на шёпот. — Я чувствую… пустое место. Как дырку в платье.        — Тогда в новую, — его ответ был быстрым, безжалостным в своей логике. — В ту, которая будет сильнее. Которая не станет бояться теней, потому что сама сможет их создавать. Которая не захочет быть ничем, ибо будет знать, что она — всё.        Он наконец поднял руку, но не чтобы схватить её, а чтобы коснуться её щеки. Кончики пальцев едва коснулись её кожи.        Она замерла, словно поражённая. Дыхание застряло в горле. Казалось, она слушает не его слова, а само прикосновение. Ищет в нём ложь, боль, надежду.        — Это будет больно, — прошептала она, повторяя свой старый вопрос о пуговице, но теперь на совершенно новом, страшном уровне.        — Невыносимо, — согласился он, не отводя пальцев. — Но это будет творение. А не разрушение. Я не стану склеивать осколки старой вазы. Я расплавлю их в печи и отолью новую. Совершенную. Неуязвимую.        Идея «пересборки» висела в воздухе с третьего дня, когда стало ясно, что простое ожидание ведёт в никуда. Но сейчас он говорил о ней не как о сухом техническом процессе. Он говорил как творец. Как демон, предлагающий сделку: отдай мне свой разбитый ад, и я построю из него рай. Пусть искажённый, пусть по своим законам, но рай силы, а не беспамятства.        В её глазах разгоралась борьба. Безумие спорило с остатками воли. Страх перед болью — с усталостью от внутреннего хаоса. Жажда небытия — с древним, глубинным инстинктом выживания, который даже поломанный разум не мог задавить до конца.        Она вдруг рванулась, но не от него, а к нему. Вцепилась пальцами в края его распахнутой рубашки, прижалась лбом к его груди. Не в порыве нежности — в жесте отчаянной, животной потребности в опоре. В чём-то твёрдом, что не рассыплется от её прикосновения.        — Я не помню, как дышать тобой, — выдохнула она прямо в его кожу, и слова её были горячими и влажными. — Внутри… пахнет дымом и чужими…        Его руки осторожно, почти нерешительно, обняли её. Не сжимая, просто заключая в круг. Он почувствовал, как она вся дрожит, как тонкая хрупкая конструкция её тела готова разлететься на части.        — Тогда дыши мной заново, — сказал он ей в волосы, и его голос впервые за эти дни приобрёл оттенок чего-то, что могло бы быть… утешением, если бы исходило от кого-то другого. — Пока не вытеснишь всё остальное.        Они стояли так посреди комнаты — полуодетые, босые, окружённые страхом и недоумением двух других людей. Картина была одновременно жалкой и монументальной.        Таисия наконец сорвалась с места, подобрала с пола разбитые чашки; руки её дрожали. Она не смотрела на них. Ей было стыдно за свой страх, за своё желание, чтобы всё это кончилось. Но больше всего пугало то, что в словах профессора, в этом жутком предложении «переплавки», она увидела не жестокость, а… единственный возможный выход. И это понимание леденило душу сильнее, чем любая вспышка Рады.        Антонин поднял голову. Его взгляд на секунду встретился со взглядом Реддла над головой Рады. В тёмных глазах лорда он не увидел ни триумфа, ни сострадания. Там была непоколебимая решимость. И ещё что-то — та самая одержимость коллекционера, нашедшего редчайший, но повреждённый артефакт и готового на всё, чтобы его восстановить, даже если для этого придётся изменить его первоначальную природу.        Радамира простояла так, может быть, минуту. Потом её тело обмякло, напряжение спало. Она не уснула, просто… отключилась. Сознание, не выдержав напряжения выбора, снова ушло в туман.        Том почувствовал это изменение. Он осторожно подхватил её на руки, как делал уже не раз за эти дни, и понёс обратно в спальню. На пороге обернулся, бросив взгляд на Таисию.        — Седативное. Сейчас, — сказал он коротко. Не просьба — констатация необходимости.        Таисия кивнула и поспешно направилась к шкафчику, где хранились припасённые зелья. Руки всё ещё дрожали, но движения были точными. Она делала свою часть работы. Ждала конца. И всё сильнее боялась, каким этот конец окажется.        Антонин, оставшись один, медленно свернул карту. Он больше не видел в ней маршрутов или планов. Он видел лишь лабиринт, в центре которого оказались они все. И единственный, кто знал путь дальше — вперёд, в самую тьму, если потребуется — стоял за закрытой дверью, держа на руках самое ценное и самое опасное своё приобретение.        Снаружи пекло. Жара вдавливала дом в землю. А внутри назревало решение, холодное и беспощадное, как лезвие гильотины. И тишина, воцарившаяся после ухода Рады, была уже не тишиной перед бурей.

***

       Состояние её не ухудшалось катастрофически, но и не улучшалось. Радамира существовала в каком-то промежуточном режиме: периоды почти нормального, пусть и отстранённого, поведения (когда он читал ей книги, когда она позволяла себя кормить) сменялись часами полной прострации или внезапными, но уже не такими яростными, попытками уйти — теперь она просто вставала и шла к двери, не сопротивляясь, когда её мягко останавливали.        Таисия превратилась в тень. Она выполняла всё, что говорил Реддл, с механической точностью, но глаза её постоянно были полны немого вопроса и страха. Страха перед Радой, перед обстановкой, перед будущим, что висело над ними, как дамоклов меч. Она боялась даже готовить — боялась шума кастрюль, боялась запаха еды, который, как ей казалось, мог спровоцировать вспышку. Её мир сузился до тихих шагов и шёпота.        Кухня была залита солнечным светом. Реддл медленно размешивал заварку в кружке чая, краем глаза видя, как Радамира отстранённо смотрит на остывший суп перед ней. Антонин поднялся с места и довольно вручил Таисии тарелку, прося добавки. Он не уставал так сильно, как они. Ему не нужно было следить за Радамирой — ведь каждую секунду с ней был его лорд. Не нужно было заботиться о ней. Вспышки — да, усложняли. Особенно вспышки злости, но опять же это Таисия тряслась, а потом плакала в ванне. Антонин не испытывал такой привязанности к девчонке. Когда-то он знал её даже очень хорошо, но параллелей между Радамирой и этой… оболочкой, столь необходимой Лорду, лично для себя не проводил. Для него это было задание, личное, доверенное ему, и он выполнял его механически.        — К нам гости, — негромко, без каких-либо эмоций произнёс Реддл, заставив Таисию замереть с тарелкой в руках у плиты.       Через секунду и она сама уловила нарушение чар обнаружения.        Не было стука в дверь. Раздался громкий, нетерпеливый треск — взломанная защёлка — и дверь распахнулась, впустив внутрь поток прохладного вечернего воздуха и… её.        Ванда стояла на пороге, залитая последними лучами заходящего солнца. Она выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала о путешествиях, а не пробиралась через леса и поля. Безупречный твидовый костюм-двойка, шёлковая блузка, аккуратная стрижка, ни намёка на усталость или пыль. В одной руке — изящный кожаный саквояж, в другой — палочка, которой она только что сняла защитные чары с двери. Её взгляд, яркий, насмешливый, полный безграничной самоуверенности, скользнул по тесной прихожей, по бледному застывшему в шоке лицу Таисии, по Антонину, который резко вскочил с табуретки, и наконец упёрся в Радамиру — та даже не вздрогнула от шума.        — Ну вот и я! — провозгласила Ванда, входя внутрь и позволяя двери захлопнуться за спиной. Её голос, звонкий и громкий, казалось, сотряс стены. — Боже, как тут у вас… уютно. И пахнет затхлостью и страхом. Та-а-ася, выглядишь в соответствие с обстановкой. Круги под глазами это часть образа?        Таисия побледнела ещё сильнее, губы сжались в тонкую белую полоску. Ненависть к Ванде была в ней чем-то глубинным, идущим ещё со школьных времён: ненависть к её лёгкости, к её безнаказанности, к её умению всегда быть на вершине. А теперь эта «вершина» вломилась в её последнее убежище.        — Как ты… нашла? — выдавила Таисия.        — О, милая, — Ванда махнула рукой, отставив саквояж. — После того как Управление благополучно развалилось, как карточный домик (спасибо Кругу и нашим героическим «радикалам», которые, кстати, сейчас делят портфели в новом-старом здании), архивы стали… доступнее. Особенно архивы отдела регистрации магической недвижимости. Искать домик, записанный на твою покойную бабушку, труда не составило. Тем более, — её взгляд снова упал на Раду, и в нём на миг промелькнуло что-то сложное, но тут же скрылось за маской лёгкости, — когда знаешь, что ищешь. — Ванда снова усмехнулась, переводя взгляд на Таисию. — Твоя мама, кстати, передаёт, что ты — безмозглая предательница семьи, но это, думаю, ты и так знаешь.        Она подошла к столу и, не дожидаясь приглашения, опустилась на стул напротив Рады. Та медленно подняла на неё глаза. В её взгляде не было узнавания, но и не было пустоты. Было… любопытство. Как к яркой незнакомой птице, залетевшей в комнату.        — Привет, солнышко, — сказала Ванда, и её голос на секунду потерял напускную бравурность, став на удивление мягким. — Вид у тебя, конечно, тот ещё. Но жива — уже хорошо.        Она протянула руку через стол, чтобы коснуться тыльной стороны ладони Рады. Та не отдернулась, позволила. Ванда нахмурилась, почувствовав холод кожи.        — Есть-то ты хотя бы будешь? Или решила стать эльфийской феей и питаться росой? — Она без церемоний отодвинула тарелку Рады к себе, зачерпнула ложку супа, попробовала. — Фу. Это что, твои потуги, Таисия? На воде и тоске? Сейчас я всё исправлю.        И прежде чем Таисия успела что-то сказать, Ванда ловко взмахнула палочкой. На столе с лёгким хлопком появилась плетёная корзинка. Из неё потянулись волшебные ароматы: свежеиспечённый хлеб с хрустящей корочкой, копчёная рыба, сладкие пироги с вишней, кружка парного молока с пенкой.        — Всё с лучшей кухни «Серебряного Феникса», — с самодовольством объявила Ванда, расставляя угощения. — Знаю, ты всегда любила их вишнёвые. Помнишь, как мы в седьмом классе сбегали с алхимии и покупали целую корзинку? Да… а я всегда ненавидела вишнёвые. Кислые, как яблоки, что росли у… — её взгляд всего на секунду стал задумчивее, печальнее, — у школы.        Она говорила легко, с улыбкой, глядя на Раду, будто пытаясь вызвать в ней хоть какой-то отклик. И, к удивлению всех, кроме, возможно, Тома, который молча наблюдал из дверного проёма спальни, Рада отреагировала.        Её нос слегка дрогнул, уловив знакомый запах. Она медленно потянулась к пирогу, взяла его в руку. Не ела. Просто держала, смотрела на тёмные пятна вишни, проступившие сквозь тесто.        — Липкий, — прошептала она.        — Конечно липкий, — рассмеялась Ванда, и в её смехе не было злобы, только какая-то облегчённая нежность. — Руки потом отмоешь. Ешь.        Рада осторожно откусила маленький кусочек. Жевала медленно, сосредоточенно. Потом ещё. Это было первое за неделю, что она ела с каким-то подобием интереса, а не потому, что её кормили с ложки.        Таисия, наблюдая за этой сценой, почувствовала, как внутри закипает что-то тёмное и горькое. Она столько дней пыталась, варила пресные каши, тёртые супы, боялась лишний раз слово сказать. А эта влетает, как ураган, приносит еду из ресторана и получает результат за пять минут.        — Не надо её перекармливать, — резко сказала Таисия. — У неё желудок ослаблен. Эта жирная пища…        — Расскажи хоть с первых уст, что происходит, — лениво отозвался Антонин, перебивая её возмущения. Газеты он читал, с людьми говорил, однако перед ним впервые встал кто-то, не прикрытый маской лицемерия. — Окончательно распалось всё?        Ванда вздохнула, откидываясь на спинку стула.        — Управление? Да. Официально — распущено за превышение полномочий и совершение преступлений против магического сообщества. Неофициально — его разорвали на куски. Белевцова поймали на границе. Судили три дня, насколько знаю; его в камере Сумраграда уже убили, обнародуют через годик другой. Большую часть его палачей — тоже. Остатки либо сбежали за границу, либо сидят в казематах, которые сами же и построили. Мир? — Она горько усмехнулась. — Какой уж там мир. Полстраны в руинах после драконьих налётов и битв. Колдовстворец — наполовину пепелище. Новая Временная Коллегия пытается что-то собрать, но это… это как из осколков разбитого кувшина слепить крепость. Папа, — её голос дрогнул, — папа удрал. В Швейцарию, кажется. Пока его не объявили в розыск. Он успел. У него всегда получалось успевать.        Она помолчала, глядя в стол.        — Прости, что не пришла раньше. Сама еле ноги унесла. Пришлось… помогать разгребать завалы. В прямом смысле.        — А другие? — спросила Рада, и её голос прозвучал чуть громче, настойчивее. Таисия замерла, удивлённо расширив глаза, а Реддл сдавленно выдохнул, узнавая этот тон. Не пространственный, а её голос. Конкретный.        Ванда подняла на неё глаза, и в них мелькнуло облегчение.        — Я расскажу, но может… — даже Ванда боялась сейчас сказать лишнего, но в глазах Рады вдруг пробилось, среди этого тумана, что-то серьёзное, приказывающее. — Жертв много: Виктория, Елена, Дана, Александр, Павел, Владислав… Октябрина, Инга… их много, — сглотнула Ванда, стараясь стереть ту мемориальную доску из своей памяти. — Стас выжил, Град, а Вероника в лечебнице, но не из-за ран. То есть не из-за физических… Все восстанавливаются, но к прежней жизни вряд ли кто вернётся.        Рада закрыла глаза на секунду. Её пальцы сжали хлеб так, что крошки посыпались на стол. Когда она открыла их, в них не было слёз. Только пустота, чуть более глубокая, чем раньше.        — Многие сейчас входят во Временную Коллегию. Пытаются что-то сделать из этой кучи обломков. А я… я вроде как враг народа теперь. Неофициальный, но… — она махнула рукой, кажется давно смирившись, — пусть думают что хотят.        Рада кивнула, будто этого было достаточно. Она наконец поднесла хлеб ко рту и откусила. Жевала медленно, сосредоточенно.        Таисия, всё это время стоявшая как истукан, не выдержала.        — И ты сюда со своим… репортажем с поля боя?! — её голос взвизгнул, теряя остатки самообладания. — Ты думаешь, ей сейчас нужно это слушать? О смертях? О казнях? Ей нужен покой! Она и так на грани! Пришла пожаловаться на свою судьбу? Проваливай, Ванда.        Ванда медленно повернула голову к ней. В усталых глазах вспыхнули зелёные молнии чистого, неподдельного презрения.        — А что ей нужно, по-твоему, а, припадочная? Сидеть в четырёх стенах и смотреть в стену, пока ты дрожишь в углу и боишься собственную тень? Покой? Она с ума от него сходила! Я вижу человека! Которому, может, как раз и нужно знать, что мир снаружи — реальный, даже если он жестокий! Что люди живут и умирают, что борьба была не зря, что все люди погибли не просто так! Может, это для неё важнее твоего диетического бульона!        — Ты ничего не понимаешь! — закричала Таисия, и слёзы брызнули из её глаз. — Ты всегда такой была! Влетаешь, как снаряд, всё крушишь, наступаешь на больные мозоли, а потом удивляешься, почему все в шоке! Она не вынесет этого! Она сломается окончательно!        — ОНА УЖЕ СЛОМАНА! — рявкнула Ванда, вскакивая со стула. Её голос грохнул по маленькой кухне. — И ты со своим трепетом и страхом только загоняешь её глубже в эту скорлупу! Ты не лечишь — ты консервируешь её в этом состоянии! Потому что так тебе спокойнее! Не надо ничего решать, не надо рисковать!        Их крики висели в воздухе, острые и ядовитые. Антонин замер, не зная, куда деться. Том, стоявший у двери, не вмешивался. Его взгляд переходил с одной девушки на другую, а потом пристально фиксировался на Раде.        А Рада… Рада слушала. Она откусила ещё кусок, взгляд блуждал между Вандой, размахивавшей руками, её живым яростным лицом, и Таисией, которая сжалась в комок обиды и страха, её губы дрожали. И на лице Рады не было ни страха, ни беспокойства. Появилось что-то другое. Лёгкое… узнавание? Смущение? Нет. Скорее, привычка. Будто этот спор, эта яростная, не знающая запретов перепалка, была для неё чем-то настолько знакомым, настолько вписанным в её прошлую жизнь, что она действовала на неё успокаивающе. Хаос голосов был предсказуемым хаосом. В нём была структура. Она знала, как он развивается. Значит, здесь и сейчас было что-то от того «тогда».        Но спор продолжался, и Рада наконец положила на стол недоеденную булку, медленно встала и повернулась к Тому. Она сделала несколько шагов и остановилась перед ним, запрокинув голову, чтобы встретиться с его взглядом. Её пустые глаза искали что-то в его лице.        — Я хочу зашить им рты, — произнесла она, прерывая спор. — Но я не помню, как зашивать и… — Рада опустила голову, взгляд из пустого стал совсем стеклянным. — Она врёт. Говорит, всегда новые покупала, но она их штопала.        Том смотрел на неё. Ни одна мышца не дрогнула на его лице, но в тёмных глазах произошла мгновенная, стремительная переоценка ситуации. Ванда принесла не только хаос. Она принесла триггер. И реакция Рады была идеальной — она не убежала в себя. Рада инстинктивно искала в нём ответы, ведь он отвечал на всю ту чушь, что она несла. Всего на мгновенье ему показалось… но это мгновенье дало какую-то опору.        — Ты вспомнишь, как зашивать, — тихо ответил он. Его голос, ровный и холодный, разрезал напряжённую тишину после криков. — А если нет, я тебя научу.        Он сделал паузу, взгляд скользнул к Ванде — оценивающе, без вражды, но и без приветствия.        — Мисс Аверина принесла тебе прошлое, Радамира. Шумное, живое, болезненное. Ты можешь принять его. Или можешь попросить его удалиться. Выбор — твой. Как всегда.        Он не вставал на чью-либо сторону. Он давал ей власть. Власть решать, какой шум допустим в её реальности. И этим жестом он разом поставил и Ванду, и Таисию на место — они были всего лишь частью обстановки, которой Рада могла распоряжаться.        Ванда, услышав его голос и увидев, как Рада к нему обратилась, замерла. Её ярость угасла, сменившись пристальным, изучающим взглядом. Она смотрела на Тома Реддла — своего бывшего профессора, человека, о связи с которым Рада сама призналась. И сейчас она видела это не на словах, а на деле. Видела, как Рада, потерянная для всех, для него — ориентирована. Как она ищет в нём точку опоры. Это не было слепым послушанием. Это было… признанием его как единственной неизменной величины в её рухнувшем мире. Ванду это не напугало. Это заставило насторожиться. Она уважала силу. А он ею истекал. Но видеть эту близость, эту немую договорённость между ними — было странно. Почти неловко.        — Профессор, — кивнула она ему, коротко и без подобострастия, но с оттенком уважения. — Я не хочу причинять вред. Я хочу помочь.        — Ваши методы, — произнёс Том, глядя на неё прямо, — грубы. Но эффективны. Она отозвалась. Вопрос в том, какую цену вы готовы за это заплатить. И какую цену заплатит она.        — Я не буду её ломать, — твёрдо сказала Ванда. — Я хочу быть рядом.        Рада, всё ещё глядя на него, медленно кивнула. Потом взгляд её снова вернулся к недоеденной кислой сладости на столе.        — Можно… ещё? — спросила она уже у Ванды, но полуобернувшись, будто проверяя, не против ли он.        Том едва заметно кивнул.        Ванда, выдохнув, подошла к столу, взяла булку и протянула её Раде.        Таисия, наблюдая за этой сценой, почувствовала, как почва окончательно уходит у неё из-под ног. Её старания, её страх, её попытки создать хрупкий стерильный мир — всё это было в мгновение ока сметено. Ванда своим напором получила право остаться. Она беззвучно выдохнула, подобрала осколки разбитой когда-то тарелки (давно, не сейчас) и вышла из кухни — там стало тесно от чужих голосов и чужих решений.        Ванда села рядом с Радой, не обращая внимания на уход Таисии.        — Ладно, — сказала она уже спокойнее. — Расскажу лучше про то, как Людочка пыталась после всего этого организовать «восстановительный субботник» в главном зале, а Николай не взорвал то, что уцелело, пытаясь призвать духов уборки. Идиот. Но живой идиот.        И она начала говорить. Громко, с жестами, временами цинично, временами с горькой нежностью. О живых. О глупостях, что творились среди руин. О попытках наладить жизнь.        Рада ела пирог и слушала. Не улыбалась. Не плакала. Но слушала. И её плечи, казалось, немного расслабились. Потому что этот шум, эта ярость, эта жизнь — даже в таком исковерканном виде — была ей знакомее, чем гробовая тишина отчаяния.

***

       Три дня пролетели как один долгий, странный, лихорадочный сон.        Присутствие Ванды изменило атмосферу в домике, но не успокоило её, а перевело в новое, более сложное состояние. Ванда была как громоотвод — она притягивала к себе ярость Таисии, которая теперь кипела, убираясь и готовя с таким остервенением, будто ненавидела каждую крупинку соли. Антонин держался в стороне, выполняя функции часового и наблюдателя. Реддл же наблюдал за происходящим с холодной аналитической отстранённостью.        Рада в эти три дня казалась… лучше. Она чаще реагировала на прямые вопросы, пусть и с задержкой. Она ела пищу, которую приносила Ванда, иногда даже высказывала предпочтения — «не хочу рыбу», «молоко холодное». Она слушала, как Ванда болтает о прошлом, о смешных случаях из школы, о глупостях, и в её глазах иногда вспыхивали крошечные искорки чего-то похожего на воспоминание. Она даже один раз коротко, сухо усмехнулась, когда Ванда рассказывала, как они с Марией умудрились перекрасить волосы Станислава в розовый цвет с помощью просроченного зелья для блеска, пока разгребали завалы в школе.        Но это не было выздоровлением. Это было оживление манекена под током. Её движения оставались чуть замедленными, взгляд слишком часто уходил в себя, в какую-то внутреннюю точку, где, как казалось Тому, она вела непрекращающийся диалог с призраками своего разума. Иногда она тихо что-то бормотала, глядя в стену: «…нельзя штопать шёлк грубой ниткой…», «…пепел щекочет нос…».        А ещё она стала болезненно чуткой к звукам. Скрип половицы заставлял её вздрагивать. Звон посуды — зажмуриваться. Шёпот за стеной (даже если это были просто перебранки Ванды и Таисии) — прислушиваться с напряжённым, испуганным выражением лица. Она будто существовала внутри тонкой стеклянной скорлупы, которая трещала от любого внешнего воздействия.

***

       Четвёртый день после прихода Ванды выдался грозовым. С утра небо заволокло тяжёлыми свинцовыми тучами. Воздух стал вязким, наэлектризованным. Давление падало, и это чувствовалось даже в доме — у всех болели виски, настроение было на нуле.        Вечер тянулся, густой и душный, пропитанный запахом сырой земли из открытого окна. Дождь стучал по крыше ровным, убаюкивающим ритмом — пока ещё не гроза, а монотонный плач неба.        В спальне царила хрупкая, выстраданная тишина. Том сидел на кровати, прислонившись спиной к стене в изголовье. Он сидел прямо, ноги вытянуты вдоль матраса и слегка разведены в стороны, образуя своеобразную рамку. В этом пространстве, спиной к его груди, сидела Радамира. Её позвоночник был плотно прижат к его торсу, левая рука покоилась у неё на талии — не сжимая, а просто обозначая присутствие. В правой руке, вытянутой перед ними обоими, лежал открытый том — «Трактат о фантомных сущностях и их связи с подсознанием». Тяжёлая скучная книга, но с чёткой, почти математической логикой изложения.        Рада читала вслух. Её голос был тихим, монотонным, но удивительно чётким. Она выговаривала сложные термины, не спотыкаясь, словно сознание, отключённое от эмоций, идеально цеплялось за сухую структуру текста.        — …и потому фантом, рождённый не из магического резонанса местности, а из непережитой травмы разума, несёт в себе не эхо события, а его искажённый, субъективный слепок, наделённый силой, пропорциональной силе вытесненного аффекта…        Она читала, а его губы изредка касались её виска — как тактильная точка, напоминающая, что он рядом. В один из таких моментов её левая рука, лежавшая на его колене, медленно поднялась. Её пальцы, холодные и тонкие, осторожно вплелись в пальцы его левой руки, лежавшей у неё на животе. Он не прервал её чтения, лишь слегка сжал её ладонь в ответ.        Она читала, но взгляд иногда соскальзывал со строк. Не в окно — в угол комнаты, где сгущались вечерние тени. Голос замедлялся, в нём появлялись паузы.        — Радамира, — тихо произнёс он, не отрывая глаз от книги. Его указательный палец легонько ткнул в строку, по которой она должна была идти. — Концентрация. Здесь. Сейчас.        Она вздрогнула, будто очнувшись, и снова уткнулась в текст, пальцы крепче сцепились с его.        — …попытка изгнать такой фантом стандартными методами ведёт лишь к его усилению, ибо борется не с причиной, а с симптомом, питая его энергией сопротивления…        Он снова поцеловал её в висок. Она на мгновение замерла, затем повернула голову и посмотрела на его губы, на их чёткую холодную линию. В глазах мелькнуло смущение, почти стыд, и она быстро отвернулась, уткнувшись носом в страницы. Но рука в его не дрогнула.        — И снова гости, — тяжело выдохнул он, ощущая присутствие на пороге дома.        Сначала снаружи донеслись приглушённые крики — гневный, перекрывающий всё мужской голос и испуганные, пытающиеся что-то объяснить возгласы Таисии. Потом тяжёлый топот по крыльцу, яростный удар в дверь — не в щеколду, а в самое полотно. Дверь с треском распахнулась, ударившись о стену.        В дверном проёме стоял Борислав Бартенев.        Он был не в себе. Одежда мятой и забрызганной грязью, волосы поседели. Лицо, обычно надменное и холодное, пылало не столько яростью, сколько отчаянной слепой решимостью отца, который потерял сына и теперь видел, как теряет дочь. За его спиной маячила Варвара, мать Таисии, — её лицо было бледным и испуганным, но в глазах читалось осуждение и брезгливость.        Борислав впился взглядом в картину на кровати. Его дочь. Сидит в объятиях этого… этого человека, который, он был уверен, и довёл её до этого состояния. Она читает ему книгу, как послушная ученица, а он целует её в висок. Это была картина такой интимной, такой приручённой близости, что она резанула его больнее, чем любая сцена ярости или боли.        — Руки прочь от моей дочери! — проревел он, и голос сорвался на хрип. Он шагнул вперёд, рука с кольцом сжалась в кулак. — Я доверил тебе, а ты… только ты в этом виноват, Реддл!        Том не отпустил Раду. Не изменил позы. Он медленно поднял глаза от книги. Взгляд его был абсолютно пустым и от этого невыносимо тяжёлым. Краем глаза Том видел, как Долохов выжидающе смотрит на него, готовый сорваться по единому безмовному вгляду.        — Вы врываетесь без приглашения, директор, — спокойно констатировал Реддл. — В частное жилище. Я требую, чтобы вы немедленно удалились.        — Она моя дочь! — Борислав не слушал. Взгляд его метнулся к Раде. — Радамира! Иди ко мне. Сейчас же. Я заберу тебя. Отвезу туда, где о тебе позаботятся. Вылечат. Забудь всё это. — В его голосе прозвучала мольба, зажатая тисками отцовского авторитета.        Рада не шевельнулась. Она сидела застыв, взгляд был прикован к странице, но пальцы вцепились в руку Тома так, что побелели костяшки. Дыхание участилось.        — Не надо, — прошептала она, но не Бориславу, а в пространство. — Не надо громко. Они проснутся.        — «Они»? Кто «они»? — сдавленно выдавила Варвара, заглядывая из-за плеча Борислава. Её взгляд скользнул по Раде с явным отвращением. — До чего тебя довели, бедняжка. Совсем крыша поехала. И всё из-за этих… твоих увлечений. — Она бросила быстрый, полный ненависти взгляд на Тома. — Велес никогда не учил ничему хорошему!        — Замолчи, Варвара, — сквозь зубы процедил Борислав, но внимание его было приковано к Реддлу. — Что вы с ней сделали? Что вы в неё вложили? Она убила… она… — он не смог выговорить «сына». — А теперь она… это. Кукла на ваших коленях! Вы сломали её!        — Я ничего не ломал, — холодно ответил Реддл. Его рука на талии Рады оставалась неподвижной, но в позе чувствовалась готовность к мгновенному удару. — Её сломали вы. Ваша система. Ваше Управление. Ваш Сумраград. Я лишь подобрал осколки. И сейчас пытаюсь сделать из них нечто цельное.        — Ценное для вас! — взорвался Борислав. — Инструмент! Я не позволю! Я её отец! Я заберу её и буду лечить, как подобает, а не… не читать книжки! Ей нужно лечение, и если вы хоть отчасти заботитесь о ней…        Он сделал резкий шаг вперёд. И это стало спусковым крючком.        Рада вдруг резко вскинула голову. Она вырвала руку из руки Тома и встала. Не плавно, а рывком, спотыкаясь, отходя от кровати, но не к отцу, а к центру комнаты, будто ставя себя между ними. Глаза её были широко раскрыты, но смотрели не на Борислава, а куда-то сквозь него, на пустоту за его спиной.        — Ты… ты пришёл за мёдом, — сказала она Бориславу, и голос её звучал странно, словно она говорила с кем-то другим. — Но улей пуст. Пчёлы улетели. Или их съел дым. Дым от… от горящих книг. Они пахнут… пахнут старой кожей и вином. Ты пахнешь вином.        Это был бред. Безумный, метафорический бред, но в нём угадывались обрывки памяти: его кабинет в Колдовстворце, запах его кожи и коньяка, который он иногда позволял себе. И дым. Всегда дым.        Борислав побледнел. Не от страха, а от ужасающего понимания, насколько глубоко она потеряна.        — Рада, милая, это я, папа…        — Папа не тот, — перебила она его всё тем же отстранённым тоном. — Его зашили в стену. Вместе с пчёлами. И теперь из щелей течёт мёд. Липкий. Как кровь. Или как слова.        Она говорила, и воздух вокруг неё начал меняться. Не искривляться, как в прошлый раз, а сгущаться. Становиться тяжёлым, вязким, как сироп. На бледной коже выступили капельки пота. Она обхватила себя за плечи, начала раскачиваться из стороны в сторону.        — Твои иголки… они ржавые, — сказала она вдруг, поворачивая голову к Варваре. — Ты штопала дырки, но они всё равно расползаются. Потому что ткань гнилая. Изнутри.        Варвара отшатнулась, как от пощёчины. «Штопала дырки» — намёк на её попытки залатать распавшуюся семью Бартеневых? Или просто бред?        — Видишь, Борис? — с истеричной нотой в голосе сказала Варвара. — Она совсем не в себе! Её нужно в лечебницу! Срочно!        — Никто никуда её не повезёт, — раздался ледяной голос Реддла. Он поднялся с кровати. Движения были плавными, бесшумными, но каждый мускул готов к действию. Он подошёл к Раде, но не стал её трогать. Встал рядом, чуть сзади, создавая своей фигурой тень, укрытие. — Она останется здесь.        — Она моя дочь! — закричал Борислав, и в его крике была агония. Он направил руку на мужчину.        И Рада взорвалась.        Не магией хаоса. Не разрушением. А истерикой, в которую выплеснулись все её страхи, ярость, боль и это странное искажённое восприятие реальности.        — НЕТ! — завопила она, и голос сорвался на визг. Она рванулась не к отцу, а за Тома, прячась за его спину, цепляясь пальцами за его рубашку. — Не дам! Не дам его забрать! Он… он будет зашивать! Иголками! Ржавыми! Я не хочу в стену! Я не пчела!        Она говорила полнейшую околесицу, но каждое слово было выстрадано и наполнено таким животным ужасом, что даже Борислав на миг остолбенел. Она искала защиты не у отца, пришедшего её «спасти». Она искала её у своего тюремщика. Потому что в его власти была хоть какая-то предсказуемость. А отец, со своим прошлым, своими «иголками» и «стенами», был частью того кошмара, от которого она бежала.        Том почувствовал, как её ногти впиваются ему в спину даже через ткань. Он не обернулся. Не успокаивал её. Он просто выпрямился во весь рост, и его присутствие, его воля заполнили комнату, придавив к полу истерику Рады, ярость Борислава, страх Варвары.        — Вы видите, — произнёс он, будто вынося приговор. — Она боится вас. Ваше присутствие для неё — пытка. Вы пришли не помочь. Вы пришли забрать последнее, что у неё осталось — иллюзию безопасности, которую даю ей я. Я повторю последний раз: убирайтесь.        — Я не уйду без неё! — Борислав направил сжатый кулак на Тома.        Том даже бровью не повёл.        — Антонин, — сказал он просто, не повышая голоса.        Как из тени, из угла комнаты, где он стоял на страже всё это время, появился Долохов. Он не выхватывал палочку. Он просто взял Борислава под локоть — твёрдо, профессионально, как охранник в хорошем заведении.        — Директор, прошу вас, — тихо, но неумолимо сказал Антонин. — Не заставляйте применять силу. Вам же хуже будет.        Борислав пытался вырваться, но Антонин был сильнее и моложе. Он стал мягко, но неотвратимо выводить его из комнаты. Варвара, видя это, с визгом бросилась за ними, осыпая Таисию, выглядывавшую из-за двери кухни, проклятиями.        — Радамира! — последний отчаянный крик Борислава прозвучал из прихожей. — Очнись же ты...        Но Рада не очнулась. Она стояла, прижавшись лбом к спине Тома, вся дрожа, бормоча что-то неразборчивое про ульи, дым и ржавые ножницы.        Дверь захлопнулась. Наступила тишина, звенящая от только что отгремевшей бури.        Том медленно развернулся. Рада не отпускала его рубашку. Её глаза были полны слёз, но в них не было осознания произошедшего. Только дикий первобытный испуг.        — Ушли? — прошептала она.        — Ушли, — подтвердил он.        — Они… они вернутся? С иголками?        — Нет. Больше никогда.        Она выдохнула, и всё напряжение разом вышло из неё. Она обмякла, и он подхватил её, чтобы она не упала. Она не сопротивлялась, позволила ему снова усадить себя на кровать — уже не в прежнюю позу, а просто рядом, прислонившись к нему боком.        — Я не пчела, — тихо сказала она, будто убеждая себя.        — Нет, — согласился он, глядя на дверь, за которой стихал шум уезжающей машины. — Ты не пчела. Ты нечто куда более сложное. И куда более ценное, моя дорогая.        Он обнял её за плечи, чувствуя, как дрожь постепенно уходит из её тела. Кризис миновал. На этот раз. Но цена была очевидна. Каждое такое столкновение с прошлым, с нормальностью, отбрасывало её назад, обнажая самые тёмные, самые повреждённые уголки психики. И он видел в её глазах, когда она искала защиты у него, не любовь и не доверие, а признание простой истины: он был самым сильным в её мире. А с сильным можно договориться. Или спрятаться за его спину.        Он знал, что Борислав не сдастся. Значит, времени осталось ещё меньше. Ритуал «пересборки» из отдалённой перспективы превращался в насущную жестокую необходимость.        Он смотрел в окно, где дождь усиливался, переходя в грозу, и пальцы его автоматически, почти нежно, перебирали прядь её волос. Она уже почти спала, измученная всплеском эмоций.        Впереди была ночь. А за ней — решение, которое уже нельзя было откладывать. Решение стереть Радамиру Бартеневу, чтобы спасти то ценное, что скрывалось в её сломанной оболочке. Даже если это ценное пока что умело только читать книги, бояться теней и искать спасения у самого Тёмного Лорда своего времени.

***

       Следующее утро Рада провела, сидя на подоконнике в гостиной и глядя на темнеющий лес. Она была тихой и неподвижной, как статуя. Ванда пыталась её расшевелить, рассказывая шутку про профессора зельеварения, но Рада даже не кивала, всё так же не отрывая взгляда от окна.        К обеду гроза начала набирать силу. Первые раскаты грома прокатились где-то за горизонтом, низкие и угрожающие. Потом хлынул дождь — не мелкий и моросящий, а стеной, с рёвом обрушившийся на крышу и стены. Свет померк, в доме стало сумрачно.        Именно в этот момент что-то в Раде надломилось.        Возможно, это был гром — особенно оглушительный удар прямо над домом, от которого задрожали стёкла. Возможно, внезапная вспышка молнии, осветившая комнату на миг слепящим, неестественно синим светом и отбросившая на стену искажённые, прыгающие тени. А может, всё вместе — давление, звук, свет, это ощущение, будто сама реальность трещит по швам.        Рада сорвалась с подоконника. Не медленно, а резко, как пружина. Её глаза, до этого пустые, вдруг наполнились диким животным ужасом, смешанным с яростью. Она отшатнулась от окна, как от огня.        — Нет, — прошептала она, но шёпот был слышен даже сквозь шум дождя. — Нет, не сюда. Не сейчас.        — Рада? — осторожно поднялась с дивана Ванда.        Но Рада её не слышала. Она обхватила себя за плечи, тело начало трястись мелкой частой дрожью. Она металась взглядом по комнате, ища что-то или кого-то. Дыхание стало частым и поверхностным.        — Они в стенах, — забормотала она, отступая к центру комнаты. — Они вылезают. От дождя. От грома. Он сказал… он сказал, что гром — это крик земли. От боли. Им больно. И они злые.        — Кто, солнышко? — попыталась подойти Ванда, но Том, стоявший в дверном проёме кухни, резким жестом остановил её. Его лицо было напряжённым. Он видел — это не обычная вспышка. Это было нечто глубже. Темнее.        Если присутствие Ванды помогало, то Борислав словно отодвинул все их попытки назад, далеко назад. Обнажая психику дочери, ломая её и перемалывая своим беспокойством — ничего нового для него в этом не было. Он не умел останавливаться и слышать.        — Те, кто в стенах! — почти закричала Рада, и голос сорвался на визг. — Тени! Они мокрые! Они текут! Смотри!        Она указала пальцем на угол комнаты, где смыкались обои. Там была лишь тень от шкафа. Но она видела что-то другое. Паника нарастала, переходя в чистую неконтролируемую истерику.        — Не подпускай их! Не подпускай! Они липкие! Они полезут в рот, в уши, закроют глаза!        Она начала бить руками по воздуху вокруг себя, будто отмахиваясь от невидимого роя. Движения были резкими, нескоординированными, опасными. Она задела полку с книгами, несколько томов с грохотом упали на пол.        — Радамира, успокойся, — твёрдо, но без повышения голоса произнёс Том, делая шаг вперёд. — Никаких теней нет. Это гроза. Просто гроза.        Но его слова не дошли до неё. Она услышала только голос. Чужой голос, который пытался её обмануть. В помутнённом сознании всё смешалось: грохот битвы в Колдовстворце, скрип половиц в Сумраграде, рёв драконов, а теперь ещё и этот всесокрушающий гром. И сквозь эту какофонию прорывался тихий настойчивый шёпот — тот самый внутренний голос кого-то из прошлого; такой громкий и презрительный; или её собственный, сошедший с ума.        — Лжёшь, — выдохнула она, с обвинением глядя на Тома. — Все лжёте. Ты тоже. Ты хочешь, чтобы они забрали меня. Чтобы я стала одной из них. Мокрой. Тихой.        Она отступила, споткнулась о ножку стула и чуть не упала. Выпрямившись, она увидела на полу упавшую книгу — старый том по истории магии с иллюстрациями. На открытой странице был изображён гоблинский мятеж: маленькие, искажённые яростью существа с копьями.        — Здесь! — завопила она, указывая на иллюстрацию. — Вот они! Они уже здесь!        И с этим криком в ней что-то окончательно порвалось. Ярость, копившаяся неделями — ярость на боль, на предательство, на собственную беспомощность, на мир, который не переставал пытаться её сломать, — вырвалась наружу в виде слепого разрушительного импульса.        Она не думала о заклинании. Она даже не подняла руку. Она захотела, чтобы этот образ, этот символ угрозы, исчез. Чтобы бумага, на которой он был изображён, перестала существовать.        Воздух вокруг упавшей книги дрогнул. Не от магии в привычном понимании. Он словно сжался, искривился, как в жаркий день над раскалённым асфальтом. И книга… не воспламенилась, она начала расползаться. Бумага темнела по краям, превращаясь в чёрную липкую жижу, которая растекалась по полу, издавая тихое противное шипение и запах горелой кожи. Чернила с иллюстраций поплыли, смешиваясь, образуя уродливые абстрактные кляксы.        Это было не заклинание огня. Это было что-то иное. Нечто, нарушающее саму структуру материи на самом примитивном уровне. Магия абсолютного распада, вырвавшаяся из самой глубины её травмы.        Все в комнате застыли в ужасе. Даже Том на миг остолбенел. Он видел многое, но это… это было за гранью обычной тёмной магии. Это была магия чистого, недифференцированного хаоса.        Рада, увидев результат, сама, казалось, испугалась того, что натворила. Её глаза расширились. Но страх тут же сменился новой волной ярости — теперь уже направленной на саму себя, на эту вырвавшуюся наружу чудовищность.        — НЕТ! — закричала она, хватая себя за волосы. — НЕТ, НЕТ, НЕТ! УБРАТЬ! НАЗАД!        Она рванулась к чёрной лужице на полу, будто хотела её собрать, втолкнуть обратно в книгу, куда угодно. Антонин инстинктивно сделал шаг, чтобы остановить её, опасаясь, что эта субстанция опасна для прикосновения.        — Не трогай её! — скомандовал Том, но было уже поздно.        Рада, увидев движение Антонина, восприняла его как новую угрозу. Она развернулась к нему. Лицо её было искажено гримасой такой первобытной ненависти, что он отпрянул.        — ТЫ! — прошипела она. — Ничтожество! Хотел зашить меня в стену, ведь он так велел.        Это была бредовая логика безумия, но для неё она была абсолютной истиной. В её сознании Антонин, Мирослав, смерть Наги, боль — всё сплелось в один тугой ядовитый клубок.        Она взмахнула рукой — не для заклинания, а в яростном отчаянном жесте отвержения.        И Антонина отшвырнуло.        Пространство между ним и Радой словно резко вытянулось, истончилось, и он, с подавленным криком, полетел назад, врезавшись в стену с такой силой, что штукатурка посыпалась. Он осел на пол, оглушённый, но, кажется, целый. Магия не хотела его убивать. Она хотела его убрать. Стереть с поля зрения.        — Хватит!        Голос Тома прогремел, как ещё один раскат грома, но в нём была не просто сила, а та самая абсолютная, не терпящая возражений воля. Он шагнул вперёд, не обращая внимания на расползающуюся по полу чёрную жижу, на оглушённого Антонина, на кричащую Ванду, которая пыталась подбежать к Раде.        Он дошёл до неё за два шага и схватил за запястья. Резко. С такой железной хваткой, что кости хрустнули. Он притянул её к себе.        — Смотри на меня, — приказал он, взгляд был как ледяное копьё, вонзающееся в самую гущу её безумия. — Только на меня. Всё остальное — иллюзия. Шум. Тени не в стенах. Они у тебя в голове. И я их сейчас выжгу. Понимаешь? Я. Выжгу. Дотла.        Радамира вырывалась, но его хватка была неумолима. Она захлёбывалась рыданиями, смешанными с воплями, тело билось в истерике.        — Больно! — выла она. — Там всё горит! Всё режет!        — Знаю, — сквозь зубы произнёс он. Его лицо было близко к её, дыхание смешалось. — Но это мой огонь. И он сожжёт только лишнее. Доверься. Доверься мне, Радамира. Как тогда в Хогвартсе. Как тогда, когда только я понимал, кто ты на самом деле.        Он говорил о самом сокровенном. О тех редких моментах настоящей близости, когда маски падали, и они признавали друг в друге равных — в амбициях, в силе, в одиночестве.        Его слова, кажется, на секунду пробились сквозь бурю. Она замерла, смотря в его глаза. В них не было жалости. Не было страха. Была только та самая знакомая, леденящая и одновременно притягательная сила. Сила того, кто не боится ни её, ни её демонов. Кто видит в них не угрозу, а… потенциал.        Он стоял над ней, глядя на её лицо, теперь спокойное и беззащитное. На его собственном лице не было ни гнева, ни разочарования. Была усталость. И та самая холодная неумолимая решимость, которая теперь кристаллизовалась в окончательное понимание.        Она не просто сломалась. Её магия мутировала, став оружием самоуничтожения. То, что произошло, было не вспышкой безумия — это был прорыв. Прорыв той самой чудовищной силы, что убила Мирослава, но теперь, будучи направленной внутрь, грозила разъесть остатки её личности.        И тогда Радамира, в полусне, в забытьи, сделала движение. Не осознанное. Инстинктивное, как раненый зверь ищет тепла. Она повернулась к нему, лицо уткнулось в его бок, а потом она потянулась выше, к шее, и прижалась лбом к его ключице. Её дыхание, горячее и влажное, обожгло его кожу. Рука слабо ухватилась за складку его рубашки.        Это был не жест любви или доверия. Это была капитуляция. Полная, абсолютная. Животная потребность в единственной твердыне в рушащемся мире. В единственном существе, которое не боялось её чудовищности, а видело в ней лишь повреждённый, но невероятно ценный инструмент.        Том замер. Затем, медленно, почти нерешительно, он обнял её. Его рука легла на её спину, ощущая под тонкой тканью хребет, каждый позвонок. Он притянул её чуть ближе. В этом жесте не было нежности в человеческом понимании. Была обречённость.        Последняя обречённость.        Её дрожь стала медленнее. Рыдания стихли, превратившись в прерывистые всхлипы. Она обмякла в его руках, вся энергия ярости, казалось, мгновенно испарилась, оставив после себя только опустошённую истощённую оболочку.        — Устала, — потерянно прошептала она.        — Знаю, — повторил он, уже тише. Он не отпускал её запястья, но хватка стала менее жёсткой. — Сейчас всё закончится.        Он обернулся, не выпуская её. Ванда стояла рядом, бледная как смерть, с глазами, полными слёз и ужаса. Таисия выглядывала из кухни, зажимая рот рукой.        — Таисия, — отчеканил Реддл. — Седативное. Двойная доза. Сейчас же. Антонин, — он кивнул в сторону мужчины, медленно поднимавшегося у стены, — проверь периметр. Усиль чары. Чтобы ни один звук, ни одна молния не проникли внутрь.        Они бросились выполнять приказы, спасаемые от собственного паралича его холодной решимостью.        Том поднял Раду на руки — она была лёгкой, как пушинка, — и понёс в спальню. Он уложил её на кровать. Глаза её были закрыты, из-под век текли тихие слёзы.        Таисия вбежала с пузырьком. Том взял его, аккуратно, почти бережно, влил содержимое в рот Рады, заставив её сглотнуть. Через несколько минут дыхание стало глубже, ровнее, тело окончательно обмякло. Она погрузилась в искусственный беспробудный сон.        Он вышел из комнаты, закрыв дверь.        В гостиной царила гробовая тишина, нарушаемая только затихающим за окном дождём. Антонин, бледный, стоял у стены, потирая плечо. Таисия сидела на стуле, сжавшись в комок, глаза её были пусты. А Ванда…        Ванда стояла посреди комнаты, глядя на ту самую чёрную липкую жижу на полу, что когда-то было книгой. Она смотрела на это, и всё её тело начало трястись. Сперва мелкой дрожью в руках, потом затряслись плечи, содрогнулась спина. Она обхватила себя руками, будто от холода, но это была не дрожь страха. Это была дрожь от сокрушительного вселенского ужаса и осознания. Осознания того, что она только что увидела.        Она видела, как её лучшая подруга, девушка с самым острым умом, какого она знала, превратилась в вопящее неконтролируемое существо, извергающее магию, похожую на некротическую язву на самой реальности. Она видела пустоту и ярость в её глазах. Видела, как та узнавала в иллюстрации реальных врагов. Видела, как профессор Реддл, которого она уважала и немного побаивалась, сжимал её запястья с такой силой, будто пытался сломать, и говорил о выжигании.        И самое страшное — она поняла, что Таисия, которую она презирала за слабость и нытьё, была в чём-то права. Это не та Рада, с которой можно было выпить чаю и посмеяться над старыми воспоминаниями. Та Рада, её Рада, была там, в этой комнате, лишь на мгновение, когда спросила об одноклассниках. А потом её снова поглотила тьма, и выплеснулось нечто совершенно другое.        Слёзы, наконец хлынули у Ванды. Они текли по её грязным щекам молча, без рыданий, но от этого были только горше. Она проиграла. Не Таисии. Не Реддлу. Она проиграла безумию. И болезни. И той чудовищной травме, которая съела её подругу изнутри.        Таисия подняла на неё взгляд. В её глазах не было торжества. Была лишь та же пустота и какое-то жуткое похоронное спокойствие.        — Ну что? — прошептала Таисия, и голос её был хриплым от слёз, которые она, кажется, уже давно выплакала. — Думала, будет легко? Придёшь, расскажешь пару смешных историй, она проснётся, обнимет тебя, и вы побежите куда-нибудь за пирожками, как в старые добрые? — Она горько фыркнула. — Радамиры нет, Ванда. Её больше нет. Осталось только… это. Оболочка, в которой живёт боль и эта… эта зараза. И он, — она кивнула в сторону спальни, — он теперь будет делать с этой оболочкой то, что сочтёт нужным. Переплавит. Пересоберёт. Сотрёт всю память и будет вкладывать обратно отрывки, как ему удобно. Потому что это единственный способ не дать ей убить себя и всех вокруг в следующем приступе.        Ванда замотала головой, но это был жест отчаяния, а не отрицания. Она понимала. Она всё понимала сейчас с леденящей ясностью.        — Это же… это же кощунство, — выдохнула она. — Это убийство. Убийство того, кто она есть.        — Она сама себя убила, — холодно сказала Таисия. — Той магией. Тем, что сделала с Мирославом. Тем, что не выдержала.        Реддл вышел из спальни. Он слышал их разговор, но не счёл нужным комментировать. Его лицо было каменной маской. Он подошёл к чёрному пятну на полу, взмахнул палочкой — и пятно исчезло, будто его и не было. Лишь на паркете остался едва заметный матовый след.        — Антонин, приготовь всё для длительного ритуала, — произнёс он без эмоций. — Нам понадобится абсолютная тишина и изоляция на несколько дней. Никаких внешних контактов. Ванда, — он повернулся к ней, и взгляд его был безжалостно прям. — Вы можете остаться. Но вы будете молчать и следовать указаниям. Или вы можете уйти. Выбор за вами. Но если вы останетесь, вы станете свидетелем того, что не должно иметь свидетелей. И забудете об этом, когда всё закончится.        Это был не вопрос. Это был ультиматум. Он предлагал ей стать соучастницей в акте величайшего надругательства над личностью её подруги — или быть изгнанной и лишённой памяти.        Ванда смотрела на него, на след на полу, на закрытую дверь. В её душе боролись любовь, ужас и чувство долга. Остаться — значит признать поражение и позволить этому свершиться. Уйти — значит бросить Раду на произвол судьбы в самые тёмные часы. Часы, где Рада устраивала такую магию без кольца. Её треснувшее кольцо бессмысленно лежало в тумбочке. Его передали Таисии ещё после Сумраграда, когда та на правах теперь официально сводной сестры её забирала.        Слёзы всё ещё текли по лицу Ванды, когда она медленно, тяжело кивнула.        — Я остаюсь.        Она сказала это не потому, что верила в успех. А потому, что не могла поступить иначе. Даже если её подруги больше нет, даже если на её месте будет создано что-то новое, чужое — она должна быть рядом. До конца. Это был её долг. И её наказание.        На улице гроза бушевала, но в доме воцарилась тишина, более зловещая, чем любой гром. Решение было принято. Обратного пути не было.        Они стояли на пороге самого тёмного из всех возможных экспериментов. Эксперимента над разумом, душой и самой сутью того, что делало Радамиру Радамирой. И единственным проводником в этой тьме был человек, для которого понятия добра и зла давно утратили смысл, оставшись лишь категориями эффективности и контроля.        Ванда кивнула, слёзы всё ещё текли по её лицу, но в глазах появилась отчаянная решимость. Она не могла уйти. Но и не могла просто стоять и смотреть.        — Подождите, — хрипло сказала она и, не дожидаясь ответа, рванулась к своему рюкзаку, валявшемуся у двери. Она нащупала в одном из боковых карманов маленькую тёмную склянку из толстого стекла, заткнутую восковой пробкой. Склянка была наполовину полна мутной зеленоватой жидкостью, которая слабо светилась изнутри.        Она вернулась к Тому, протягивая склянку дрожащей рукой.        — Возьмите. Это… это её. То, что она пила. Раньше. Но… — Ванда сглотнула, — она отказалась от них. Говорила, что стала зависеть. Что это делало её… пустой. Я… мне кажется, она отвыкла от них.        Том медленно взял склянку. Его пальцы сомкнулись вокруг холодного стекла. Он знал. Он помнил те недели в Хогвартсе, когда Рада стискивала зубы, чтобы не выпить новую порцию. Как её трясло по ночам. Как она срывалась на него, на себя, на весь мир, а потом, обессиленная, плакала в бессильной ярости от этой зависимости. Он видел её силу воли, когда она в конце концов сломала привычку. Это было одно из тех немногих человеческих проявлений, которые он в ней уважал — нежелание быть рабом даже собственного спокойствия.        — И почему вы думаете, что это поможет сейчас? — спросил он ровным тоном, но в глазах его читался холодный анализ.        — Потому что её мозг… он узнает это, — с отчаянием прошептала Ванда. — Это не ваше седативное. Это… часть её старой боли. Знакомая. Может, оно не успокоит приступ. Может, оно его… усыпит. Загонит глубже. Но она заснёт. Даст вам время. На подготовку. На что угодно. А без этого… — её взгляд метнулся к спальне, — …следующий приступ будет хуже. Она… она может не выйти из него. Совсем.        Таисия, всё это время молчавшая, подняла голову. Её лицо было искажено горьким пониманием.        — Она права, — тихо сказала Таисия. — После таких срывов… она не засыпает. Она проваливается куда-то. Туда, где ей ещё хуже. Где тени становятся реальными. Она просыпается… другой. Ещё более разбитой. Ещё более опасной. Каждый раз — это шаг в пропасть.        Том смотрел на склянку в своей руке. Два выбора, оба плохих. Дать бездейственное или слишком грубое седативное — рисковать новым прорывом магии хаоса здесь и сейчас. Дать это, старый яд-спаситель — рискнуть усугубить внутренний кризис, возможно, навсегда загнав остатки её сознания в химический туман зависимости, из которого она уже однажды с таким трудом выбралась.        Но времени на раздумья не было. За дверью послышался слабый стон. Не спящий. Тревожный. Её сознание, даже под грузом зелья, боролось с кошмарами.        Он взвесил склянку в руке. Взвесил риски. Взгляд его стал твёрдым.        Но через минуту он повернулся и снова вошёл в спальню. Рада уже не лежала спокойно. Она металась в полусне, веки дёргались, пальцы сжимали простыню. На лбу выступил холодный пот.        Том присел рядом, приподнял её голову. Она слабо замотала головой, бормоча что-то неразборчивое о струнах и ножницах.        — Пей, — тихо приказал он, поднося склянку к её губам.        Она инстинктивно отпрянула, почувствовав знакомый запах — горький, травяной, с оттенком корня валерианы, что когда-то означал для неё единственное спасение от внутреннего ада. Её глаза на мгновение открылись, в них мелькнуло дикое паническое узнавание.        — Нет… не хочу… назад… — выдохнула она, пытаясь оттолкнуть его руку.        — Я не спрашиваю, — его голос был мягким, но не допускающим возражений. Он аккуратно, но твёрдо влил ей в рот половину содержимого склянки, зажав нос, чтобы она сглотнула.        Она подавилась, кашлянула, глаза наполнились слезами — не от боли, а от предательства. От того, что её силой вернули в тот самый химический туман, от которого она так отчаянно бежала.        Но эффект был почти мгновенным. Напряжение спало с её лица. Дрожь в руках утихла. Паника в глазах сменилась тяжёлой влажной пустотой. Она обмякла в его руках, взгляд стал стеклянным и направленным в никуда. Не сон. Не бодрствование. Сумеречное состояние, знакомое ей до боли. Состояние, в котором боль притуплялась, а мир превращался в размытую акварель.        Она медленно перевела на него взгляд. В нём не было ни ярости, ни мольбы. Только глубокая бездонная усталость и что-то вроде горького понимания.        — Ты тоже, — прошептала она так тихо, что он едва расслышал. И закрыла глаза.        На этот раз она погрузилась в сон без сновидений, тяжёлый и беспробудный, который даст им несколько часов. Но цена была заплачена. Они не просто усыпили приступ. Они отравили источник. Даже половинная доза могла разбудить старую жажду, ослабить те хрупкие барьеры, которые она сама возвела против этой химической тюрьмы.        Том осторожно уложил её, вытер влагу с её губ краем простыни. Он смотрел на её спящее лицо, и впервые за много лет что-то холодное и тяжёлое, похожее на сожаление, шевельнулось в самой глубине его существа. Не о планах. Не об инструменте. О той девушке, которая отказалась быть рабой даже своего спокойствия. Ту девушку он сейчас, ради сиюминутной выгоды, возможно, окончательно похоронил.        Он вышел из комнаты, держа пустую наполовину склянку. Ванда и Таисия смотрели на него.        — Она спит, — констатировал он. — У нас есть ночь. Антонин, начинай подготовку. Малейшая ошибка будет стоить ей рассудка, а вам... жизней.        Его голос был лишён эмоций, но в воздухе повисла новая, ещё более жуткая тишина. Они перешли Рубикон. Теперь обратной дороги не было.        Они не просто готовились к ритуалу пересборки. Они готовились к последнему акту милосердия над тем, что осталось от Радамиры Бартеневой. Или к созданию чего-то совершенно нового на её месте.        А в склянке на столе догорал последний отсвет её прошлой борьбы — борьбы, которую они только что предали, влив ей в глотку ядовитое спокойствие.