Без слов..

Хилс... На душе коты, а в душе плесень. Вот и думайте теперь, что к чему. Жизнь, в принципе, всегда полна казусов, которые, чисто теоретически, способен собрать один человек. А может, для кого-то это вовсе не казус, а приятное удовольствие. Он ненавидит... нет, слишком громко... Его не принимают шумные компании. Он не понимает людей и вот уж точно ненавидит долбаную бюрократию. Обожает зелёный чай по утрам, но вечно забывает его пить. Любит красивые закаты и бессонные ночи, растянутые до рассвета. А может, и не любит. В его блондинистой голове слишком много противоречий — он хочет быть принятым, но сам себя не принимает. Каждое его утро начинается в полдень, а день, если повезёт, заканчивается солнцем где-то на востоке. Он любит свой режим сна, но в то же время ненавидит чёртову бессонницу. Для него вся жизнь — гаденькая штука. Но он всё равно пьёт остывший чай и смотрит в окно. Окно — его главный собеседник. Оно не задаёт глупых вопросов, не ждёт от него правильных ответов. Оно просто есть: холодное, прозрачное, иногда запотевшее от его дыхания. За ним — мир, который слишком громкий, слишком яркий, слишком... навязчивый. Он мог бы выйти. Но зачем? Чтобы снова наткнуться на чужие ожидания, на эти вечные «как дела?», на которые надо отвечать «нормально», даже если всё давно уже ненормально? Нет уж, спасибо. Лучше уж третья кружка чая, остывшего ещё вчера. Лучше уж полумрак комнаты, где пыль на полках складывается в узоры, которые никто, кроме него, не разглядит. Интернет говорит ему, что он «должен социализироваться». Книги шепчут, что «одиночество — это болезнь». А он просто тупит в потолок, слушая, как за стеной соседский кот скребёт дверь. Может, и ему так стоит? Поцарапать жизнь когтями, оставить на ней следы — не для того, чтобы что-то изменить, а просто чтобы напомнить: «Я тут был. Я ещё живой». Но он не кот. Он даже не плесень — та хотя бы тихо растёт, не спрашивая разрешения. А он... Он просто лежит. Ждёт, когда ночь станет достаточно длинной, чтобы в ней можно было потеряться. И, возможно, так и не найтись. Полное упоение он постигает исключительно рядом с ней. Рядом с любимой сестрёнкой. А она - самовозгорающийся фейерверк в человеческой оболочке. Если мир и вправду театр, то Кэрри не просто главная героиня - она одновременно и антагонист, и режиссёр, и зритель, яростно свистящий с галёрки. В дешёвых подростковых сериалах она была бы той самой чирлидершей, что сводит с ума всю школу, но при этом запросто может разбить бутылку о голову тому, кто посмеет к ней приставать. Во вселенной DC она бы не просто стала Харли Квин — она бы переиграла её, потому что её безумие не требует ни Джокера, ни зрителей. Оно просто есть — яркое, неудержимое и совершенно не нуждающееся в чьём-либо одобрении. Она живёт на разрыв аорты: шумные тусовки до рассвета, музыка, бьющая по ушам, короткие юбки, из-под которых видны царапины на коленях — следы слишком бурной жизни. И шоколад. Горячий, сладкий, с горкой взбитых сливок, который она пьёт, развалившись на кухне в четыре утра, когда весь мир уже спит. Готова продать душу за ещё одну чашку. Нет, чёрт возьми, готова продать душу Хилса — он всё равно слишком серьёзен для неё. Её ненависть — это отдельное искусство. Дресс-коды, эти жалкие попытки загнать её в рамки, цветочные духи, от которых воротит нос, слезливые ромкомы с их фальшивыми хэппи-эндами. А ещё — любые попытки приручить её волосы. Это не причёска, это рыжий бунт, оранжевый манифест, и если кто-то осмелится назвать это «волосами», она тут же скорчит рожу и убежит, оставив за собой лишь смех и лёгкий хаос. Кэрри — это взрыв, после которого уже ничего не будет прежним. Она целуется так, будто это последний поцелуй в её жизни, смеётся так, будто бросает вызов самой вселенной, и живёт так, будто завтра не существует. А если и существует — то пусть само о себе позаботится. И если Хилс — это тихий ураган в стакане остывшего чая, то Кэрри — это пожар. И ей совершенно плевать, кто обожжётся. Жизненное кредо Кэрри — "А что если?.." — и оно ещё ни разу не привело ни к чему хорошему. Впрочем, "хорошее" — это скучно. "Хорошее" — это когда всё по плану, когда шторы подобраны в тон обоям, а соседи не звонят в полицию после полуночи. Кэрри терпеть не может "хорошее". Последний раз она уже и не помнит, с чего началось. То ли с идеи устроить вечеринку в стиле "всё наоборот" (гости в пижамах, алкоголь в чайниках, а танцы строго на кухонном столе). То ли с эксперимента "а что будет, если поджечь ароматическую свечу кулинарной горелкой?" То ли с того момента, когда она решила, что стенам их съёмной квартиры "ужасно не хватает экспрессии" и принялась "оживлять" их при помощи баллончика с краской. Хилс, конечно, предупреждал. Он всегда предупреждает. Стоит в дверях, бледный как мел, с остывшей кружкой чая в руках, и говорит что-то вроде: "Кэрри, это плохая идея". Но Кэрри плохие идеи обожает. Они — как те самые взбитые сливки на шоколаде: чем больше, тем лучше. В итоге они оказались на улице. Точнее, не совсем на улице — у Хилса как-никак есть машина, в багажнике которой теперь хранится всё их имущество: три сумки с одеждой, ноутбук Хилса (к счастью, уцелевший), коллекция странных кружек, которые Кэрри собирала "потому что красивые", и та самая злополучная краска в баллончике. — Ну что, — говорит Кэрри, развалившись на переднем сиденье и закинув ноги на торпеду, — теперь мы настоящие бунтари. Бездомные и гордые. Хилс вздыхает. Он уже ищет в телефоне объявления о новых квартирах. — Ты хотя бы поняла, что в этот раз перегнула? — Нууу... — она тянет гласную, крутя в руках свой телефон. — Я поняла, что в следующий раз надо выбирать квартиру без такого вредного арендодателя. Хилс закрывает глаза. Господи, дай ему сил. А Кэрри тем временем уже листает ленту соцсетей в поисках новых "а что если?". В конце концов, если уж начинать новую жизнь, то с размахом. И желательно — до того, как Хилс окончательно поседеет.