Раскол у Вечного Огня

22:04 21 сентября 2029 года Здание правительства Ставропольского края, г. Ставрополь, Российская Федерация Тихо шелестят страницы отчётов под моими пальцами в просторном кресле ставропольского правительственного здания. За окном сумерки сгущаются над горами, которым я отдала столько сил. Первый отчёт – моё детище – десятки новых отелей, горнолыжных курортов и оздоровительных комплексов, разрастающихся в этих самых горах. Строительство идёт активно, и каждая цифра в документе отзывается во мне чем-то тёплым. Это моё, я это сделала. Второй отчёт, лежащий сверху, описывает очередную «зачистку» этнической группировки. Методы были жёсткими, я это знаю. Слишком жёсткими. Когда я вспоминаю ту ночь в ресторане, выстрел, кровь на полу, тела, которые потом увозили... внутри что-то сжимается. Но они сами выбрали свою судьбу. Они пытались перечеркнуть то, что я строила. Я не могла позволить. Где-то среди бумаг лежит аккуратный буклет с моей предвыборной программой на пост губернатора. Александра Вишневская, беспартийный кандидат. Поддержка "Единой России". Я смотрю на этот буклет и чувствую, как внутри всё переворачивается. Та самая партия, которую я с детства ненавидела вместе с отцом. Мы дома высмеивали этих "единороссов", называли их бездушными бюрократами, приспособленцами. А теперь я иду на выборы с их поддержкой. И хуже того – мне это начинает нравиться. Нравится чувствовать эту машину за спиной, нравится, что двери открываются, что чиновники, которые раньме смотрели сквозь меня, теперь заискивают. Я становлюсь тем, кого презирала. И почему-то это не вызывает во мне прежнего отвращения. Внезапно раздался звонок. На экране высветилось "Отец". Я вздохнула, собираясь с мыслями. Разговор с ним всегда был игрой, в которой я редко выигрывала. – Привет, пап, – произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Шура, рад слышать твой голос, – его тон был мягким, но я знала, что за этой мягкостью скрывается стальная хватка. – У меня к тебе предложение. Я промолчала, ожидая продолжения. – Сегодня вечером в Москве государственный ужин. Седьмая годовщина референдума о воссоединении новых территорий. Приглашена вся верхушка. Тебе необходимо быть там. Это шанс завести нужные связи для выборов. Он знал, что это правда. И знал, как надавить. – Я понимаю. Когда вылет? – спросила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение на собственную беспомощность. – Через два часа тебя будет ждать мой борт. До встречи. После долгого перелёта Москва встретила меня привычной суетой и холодным ветром, который пробирал даже сквозь пальто. Государственный ужин проходил в одном из залов Кремля. Отец уже ждал меня, приветствуя с показной нежностью. – Вот и ты, – он поцеловал меня в лоб. – Идём, я представлю тебя нужным людям. Держись уверенно, Шура. Здесь все свои, но свои – понятие растяжимое. Он взял меня под локоть и повёл сквозь толпу, шепча на ухо комментарии, словно проводник. – Видишь вон того мужчину? – указал он на группу людей. Высокий, с проницательным взглядом, Владислав Сурков. – Председатель Высшей Президентской Коллегии. Фактический правитель, серый кардинал. «Десница Путина». Избегай разговоров о Минских соглашениях, это его больная тема. Он – глава фракции "Башни Кремля". Властолюбивы, но эффективны. Я смотрела на Суркова, чувствуя, как под взглядом этих холодных глаз мне становится не по себе. Он производил впечатление хищника, который всегда знает, как получить желаемое. И я была здесь чужой. Дальше отец указал на другую группу. Там стоял Дмитрий Медведев, окруженный министрами и олигархами. – А это Дмитрий Медведев. Глава правительства, второй человек в государстве по конституции. Фракция "Белого дома". Бюрократы и государственники. Они тебе пригодятся, когда нужно будет проталкивать законодательные инициативы, но рассчитывать на их серьёзную поддержку в критический момент – наивно. Я кивнула, пытаясь запомнить лица, имена, расклады. Голова шла кругом. Слишком много информации, слишком много напряжения. Союзников в Ставрополе у меня почти не было, а здесь, в этом зале, я чувствовала себя песчинкой. В этот момент мимо нас проследовала группа. Впереди шёл мужчина крепкого телосложения, с бритой головой и резкими чертами лица. Его сопровождали несколько человек в военной форме без опознавательных знаков. Отец шагнул навстречу. – Евгений Викторович, – голос отца прозвучал радостно, но я уловила в нём деловую хватку. Крепкий мужчина обменялся с отцом рукопожатием, его взгляд скользнул по мне. Острый, оценивающий. От него исходила странная смесь опасности и прагматизма. – Владимир Александрович, – произнёс Пригожин. Его тон был обветренным, без сантиментов. – Позвольте представить вам мою дочь, Александру, – отец положил руку мне на плечо. – Она теперь у нас... ну, в Ставрополе пытается что-то строить. Я внутренне сжалась. "Пытается что-то строить" – это было так далеко от той уверенности, которую я пыталась в себе культивировать. Но здесь, среди этих людей, я действительно чувствовала себя маленькой и неумелой. Пригожин посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес. – Наслышан. Диаспоры там ваши... поработали, – он усмехнулся. – Жёстко, но правильно. Такие кадры нужны. Удачи на выборах. Он кивнул и двинулся дальше со своей свитой. Я выдохнула, сама не заметив, что задержала дыхание. Отец, удовлетворённый знакомством, повёл меня к нашему столику. Я шла механически, переваривая этот короткий диалог. Пригожин не осудил жестокость, а скорее поприветствовал её как необходимое качество. И это заставило меня задуматься. Может, они все здесь такие? Может, это и есть та самая реальность, в которой мне теперь предстоит жить? Не успела я допить первый бокал, как по залу пробежал шепоток. В дверях появился Владимир Путин. Он был предельно собран, несмотря на годы. Неожиданно для всех, Путин жестом указал своим помощникам на столы. Началась пересадка гостей. Это был его ход – попытка скрыть раскол между фракциями, свалив всех за один стол, изобразить видимость единства. Я почувствовала, как меня подтолкнули, предлагая переместиться. Оказалось, я теперь сидела рядом с какой-то важной дамой из фракции Медведева, которая смотрела на меня с подозрением. Напротив меня оказался один из генералов, ранее стоявших со Сурковым – его лицо было каменным. Напряжение было почти осязаемым. Наконец, все расселись, и Путин поднялся на трибуну. Его голос заполнил зал. Речь началась с поздравлений, быстро перетекла в рассуждения о величии России, истории и единстве. Я слушала вполуха. Единство? Здесь, в этом зале, где каждый взгляд выдавал скрытую вражду, говорить о единстве было смешно. За окном шла война, на фронте гибли люди, а здесь игрались спектакли. Усталость навалилась с удвоенной силой. Голос Путина превратился в фоновый шум. Глаза начали слипаться. Я поймала себя на том, что перестала вникать в смысл. Я медленно прикрыла глаза, позволяя словам унестись куда-то вдаль. Заснула. Просто заснула, отбросив прочь эту ненужную болтовню. Я очнулась, когда речь уже закончилась. Зал гудел, и я, к счастью, не была замечена в своём забытьи. Чувство стыда быстро сменилось безразличием. Какая разница? Рассадка, предложенная Путиным, действительно выглядела как попытка скрыть раскол, но на деле лишь подчёркивала его. За каждым столом, где сидели вперемешку «кремлёвцы» и «белодомовцы», ощущалось напряжение. Улыбки были натянутыми, разговоры – о погоде. Никто не горел желанием общаться с оппонентом. Я, однако, пыталась не терять время. Отец не зря привёз меня сюда. Я переходила от одной группы к другой, представлялась, улыбалась, старалась говорить уверенно, хотя внутри всё дрожало. Мой статус беспартийного кандидата с поддержкой «Единой России» оказался странным мостом. Я не была полностью «своей» ни для кого, но и не была чужой. Особенно мне запомнился Дмитрий Беликов, полковник ФСБ. Мы столкнулись у фуршетного стола. — Александра Вишневская, правильно? – его голос был тихим, но уверенным. – Слышал о вашей работе. Диаспоры, скандалы... Впечатляет. Я кивнула, чувствуя, как под его взглядом мне становится не по себе. — Приятно слышать, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы работу делаете хорошо, – он слегка улыбнулся. – Надеюсь, наши пути ещё пересекутся. Наша служба всегда ценит людей, которые не боятся принимать решения. Я почувствовала, что за этой фразой кроется больше, чем просто похвала. Но сил анализировать уже не было. Когда ужин подошёл к концу, последовала церемония возложения цветов к Могиле Неизвестного Солдата. Путин первым подошёл к Вечному огню. За ним, словно тени, двигались Медведев и Сурков. В воздухе повисло напряжение. Кто будет вторым? Кто встанет рядом? В итоге Путин остановился перед могилой, а затем чуть отступил, позволяя обоим одновременно подойти к пьедесталу. И вот они встали – один по правую руку, другой по левую. Медведев с напряжённым лицом, Сурков с лёгкой, хищной улыбкой. Оба опустили букеты, их движения были синхронными, но в этой синхронности чувствовался не союз, а вынужденный паритет. Я смотрела на эту картину, понимая, что это символ глубокого раскола. Две фигуры, вынужденные стоять рядом, но разделённые незримой стеной. И я оказалась в самом эпицентре. Когда последние вспышки камер стихли, я почувствовала, что пора уезжать. Увидела отца, стоявшего чуть поодаль. Наши глаза встретились. Он слегка кивнул. Я подошла. — Шура, – произнёс он спокойно. – Церемония прошла достойно. — Да, отец, – ответила я. — Вижу, ты спешишь. Дела в Ставрополье? — Именно. До выборов осталось немного. Он усмехнулся. — Удачи тебе. Мои люди будут следить. — До встречи, отец. — До скорого. Он повернулся и ушёл. Я смотрела ему вслед, затем глубоко вздохнула и направилась к машине. — В аэропорт, – бросила я водителю. Последующие дни были чередой нервного ожидания. Каждый отчёт, каждый опрос тщательно изучался. Борьба была ожесточённой. Союзников у меня было мало, оппозиция финансировалась хорошо, а политический ландшафт, расколотый кремлёвскими баталиями, делал каждый шаг рискованным. Будучи «беспартийным» кандидатом, даже при поддержке «Единой России», я должна была идти по тонкому льду. 27 сентября. День выборов. Долгие часы ожидания, бесконечные потоки данных, тревожные лица моей команды. Я старалась сохранять самообладание, просматривая отчёты, обсуждая стратегию, но напряжение было невыносимым. К ночи цифры стали сходиться. Явка была низкой – люди не хотели идти на выборы, не верили никому. Но те, кто пришёл... они голосовали за меня. Процент был высоким, но из-за низкой явки моя победа казалась шаткой, зыбкой. Слишком близко. Слишком опасно. Наконец, рано утром следующего дня раздался звонок. Мой руководитель кампании, голос хриплый от усталости, сообщил новости. — Александра Владимировна... мы это сделали. Официальные данные только что поступили. Вы победили. Но явка низкая, очень низкая. Ваша власть... она будет шаткой. Оппозиция может оспорить результаты. Я закрыла глаза. Губернатор Вишневская. Это звучало правильно. Но внутри не было триумфа – только усталость и понимание, что самая трудная битва только начинается. Я выиграла выборы, но война за реальную власть в регионе – впереди. И у меня почти нет союзников. Только я сама и те жёсткие методы, которые я уже однажды применила. Битва за Ставрополье была выиграна. Но цена этой победы и её хрупкость пугали меня больше, чем любая открытая угроза.