Я согласен на медаль

10:34 18 сентября 2029 года Военный госпиталь ЧВК «Вагнер», Приднепровская область, Российская Федерация Блять, как же хреново. Голова раскалывалась, во рту – будто кошки насрали, а по всему телу пробегала дрожь, от которой зубы стучали так, что, казалось, сейчас раскрошатся. Сука, никогда не думал, что наркота так держит. В пизду их амфетамин, будь он проклят. С утра проснулся весь в поту, хотя в палате было ни хуя не жарко. Простыня насквозь мокрая, хоть выжимай. Руки трясутся, в глазах то темнеет, то вспыхивают какие-то искры. Каждые пять минут бросает то в жар, то в холод. Мышцы сводит судорогой, особенно по ночам – просыпаешься от того, что ногу свело так, что война хочется. Вагнеровский госпиталь — это не тебе санаторий, тут всё по-спартански: голые стены, кровать металлическая, да вонь антисептиков. Сегодня выписка, и я чувствую себя так, будто меня заново пиздили. Всё это, сука, ради побега, ради того, чтобы выжить. Только вот теперь расплата. Врач сказал, что ломка может длиться неделями, а зависимость психологическая – годами. Но выбора нет. Надо терпеть. Дверь распахнулась, и в проёме появился Кравнич. Здоровенный серб, с этой своей хитрой усмешкой, но глаза – сталь. Его взгляд всегда пробирал до костей, даже когда он просто молчал. Он был из тех, кто не прощает ошибок – ни себе, ни другим. Я видел, как он рубил головы пленным, и делал это с таким спокойствием, будто картошку чистил. Для него дисциплина была не просто словом – это был закон, по которому он жил и заставлял жить других. Любое нарушение каралось мгновенно и жестоко. И при этом он был справедлив – по-своему, по-звериному, но справедлив. — Шарапов младший у нас всё же выжил? — произнёс он своим низким, басовитым голосом, который, кажется, мог дробить камни. — Пошли, есть разговор. И нечего тут раскисать. Вставай, солдат. Война не ждёт, пока у тебя живот пройдёт. Я скрипнул зубами. Живой, блядь, но не совсем. Попытался встать – ноги подкосились, перед глазами всё поплыло. Кравнич только хмыкнул, протянул руку. Я схватился, и он дёрнул меня так, что чуть руку не вырвал. Ну да, ему-то похуй, что я тут еле стою. Для него есть задача – и её надо выполнять. Всё остальное не имеет значения. — Чего там? Ломка? — спросил он, когда мы вышли из палаты и пошли по коридору. — Привыкай. Война не терпит слабых. И наркоманов тоже не терпит. У меня в отряде за дозу – сразу расход. Без разговоров. Так что если хочешь жить – забудь про эту дрянь навсегда. Я молчал, лишь сжимал кулаки, пытаясь унять дрожь. Ломка – это мягко сказано. Я чувствовал, как каждая клетка тела требует эту дрянь, чтобы заткнуть боль, заглушить эти воспоминания. Но Кравнич прав, здесь не до соплей. Закинув меня в свой «Тигр», он завёл двигатель. Дорога до его лагеря, о котором я уже слышал, была неблизкой. Я сидел, прижавшись к холодной обшивке, пытаясь унять дрожь. Тело трясло, зубы стучали, по спине бежал холодный пот, хотя в машине было тепло. Кравнич посмотрел на меня, но ничего не сказал. Только усмехнулся уголком рта. Для него любая слабость была поводом для презрения, но, видимо, он понимал, что это не просто слабость, а цена за тот ад, через который я прошёл. Лагерь у «Сов» видно было хорошо выстроен, так как наш «Тигр» встретили за 5 км от него самого. Маленький блиндаж в метрах 7 от дороги был оснащён КПВТ и шестью солдатами. Один из них вышел и затребовал пропуск. Скорее всего, он знал своего командира и большинство сослуживцев, однако того требовал устав. Кравнич, не говоря ни слова, достал из-под воротника жетон с изображением черепа и позывного. Жест был чётким, выверенным – никакой суеты, никаких лишних движений. Дисциплина здесь была не просто словом, а образом жизни. После этого нас пропустили. И вот спустя минут двадцать мы приблизились к их базе. Маленькая деревня в глубине леса. Первое, что привлекло внимание – установленная в земле ЗУшка. Они были готовы к обороне своего лагеря. Но это не вся оборона – окопы, скрытые сетками, с десяток солдат с РПГ, дежурящие на перевес с автоматами. Каждый знал своё место, каждый был начеку. Кравнич окинул взглядом посты – и я понял, что он замечает малейшие огрехи. Если бы кто-то стоял не так, как надо, разговор был бы коротким и жёстким. Внутри лагеря было всё чисто – отдельно в ямах мусор, все ходят в бронежилетах и с личным оружием. Никто не расслаблялся, даже в тылу. В общем, лагерь хоть и находился далеко от ЛБС, они были готовы к любым атакам. Кравнич построил эту систему с нуля, и она работала как часы. Повертев головой, я узрел картину, от которой было мне двояко – легче от их дисциплины и жуть. Жуть, которая настигает кролика при виде голодного волка. Жуть человека перед лицом мерзости, выходящей за черту человека – трупы. На окраине лагеря, от которого было ощущение безопасности, висели тела. На трупах были таблички. Первый был в «мультикаме» и был повешен за пояс. Он выглядел как самый старый из трупов. Его уже порядком подъели вороны, и череп уже в некоторых местах оголился. На табличке красовалась надпись: «ИЗ-ЗА ЕГО ТРУСОСТИ ПОГИБЛО 3 ЧЕЛОВЕКА» Кравнич перехватил мой взгляд и спокойно сказал: — Он в первом бою ссыкнул и бросил позицию. Трое парней погибли, прикрывая его отход. Мы нашли его через неделю в соседнем селе, прятался в подвале. Суд был коротким. Таких не прощаем. Второй труп выглядел уже более свежим, однако начал гнить. Он выглядел полноватым мужичком, был повешен за шею. На табличке: «АЛКАШ. ПРОЗЕВАЛ НАСТУПЛЕНИЕ ВРАГА» — Этот, – Кравнич кивнул на него, – в карауле нажрался. Проспал прорыв ДРГ. Четверо раненых. Теперь висит, чтоб другим неповадно было. У нас за пьянку – сразу расход. Война не прощает ошибок. Ну довольно понятно, за это они реально могли казнить. Они же всё-таки отбитые ребята, в чём я уже убедился. Третий труп был повешен от силы недели две. Он активно разлагался и выглядел довольно молодым. Буквально мальчишка лет двадцати. От таблички меня передёрнуло. «ДЕЗЕРТИР. УБЕЖАЛ С ВЧ ДОМОЙ» — Молодой был, – голос Кравнича стал чуть тише, но не мягче. – Два месяца продержался. Потом не выдержал, сбежал. Думал, дома спрячется. Нашли через три дня. Приказ командира – вешать. И правильно. Дезертиры хуже врагов. Они заражают остальных своим страхом. Они воистину звери... Но в этом зверином была своя логика. Жестокая, кровавая, но логика. Здесь каждый знал цену ошибки. Сам лагерь состоял из 10-12 домиков. В центре деревни стоял невысокий домик, который отличался надписью на стене, написанной краской: **«СМЕРТЬ ИЛИ ПОБЕДА»**. За боевым настроем им лезть в карман не надо. Слева от дороги стояли несколько домиков. Они были перетянуты между собой камуфляжной сеткой. Как оказалось, там находилось их основное расположение. Как после выяснится, это их не единственный лагерь. Они разбросаны по всему лесу, и, как мне сказал Кравнич, их около двадцати таких деревушек. Каждая со своими полевыми командирами, солдатами, медсанчастями и прочим. Справа от главной дороги располагалась пара зданий, откуда выходили люди в белом. Это были медики. Оттуда же выходили и раненные в бою солдаты. В их глазах горело желание дальше биться за своё дело. — Ну, рассказывай, Шарапов, — Кравнич бросил на меня быстрый взгляд. — Из какой ты части? Хоть бы знать, куда тебя возвращать, если ты ещё нужен. Я тяжело выдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. — ВЧ 11806, командир. Только... меня там, скорее всего, в мёртвые записали. Кравнич на секунду задумался, потом его губы растянулись в привычной усмешке. — Неплохое перерождение. Разъебал танк, двадцать вражеских рыл в плену положил... Позволил своим отойти. Не каждый так сможет, Шарапов. Не каждый. Такие, как ты, — редкость. Дисциплина – это хорошо, но без ярости в бою тоже нельзя. Ты показал, что у тебя есть и то и другое. Его слова, сказанные с каким-то странным уважением, немного заглушили мою ломку. Хоть кто-то оценил, что я там не сдох зря. — Раз так, — Кравнич прервал мои мысли. — Значит, передохнём здесь и едем к твоим. Раз ты там вроде как умер, то и возвращать тебя должны с почетом. Или по крайней мере, не как сбежавшего обоссанного пятисотника. Как оказалось, каждое здание было соединено с другим подземными ходами, и там уже располагались ребята. Поэтому от лагеря не было толком теплового следа. Вся жизнедеятельность кипела под землёй. Там были неплохо сделанные укрепления на случай удара ракетами. Чем-то напомнило подземные города по типу как в Газе, только чуть по-русски. Кравнич провёл меня по одному из ходов, показывая, как организован быт. Всё было продумано до мелочей – запасы воды, продовольствия, боеприпасов. На случай осады они могли держаться месяцами. В принципе устройство лагеря намекало лишь на мелкую дислокацию маленькой группы, но никак не на хорошо сделанную базу. А машины? Они их загоняли в рвы и накрывали сетками. Так получалось, что сверху его очень тяжело обнаружить. А ДРГ противника натыкались намного чаще на патрули и постовые места, нежели на само подразделение. Вот такое интересное место обитания одного из стремительных и жестоких подразделений в округе, если не на всей войне. Какая же может быть пощада врагу, если они своих вешают как собак за провинности? Побыли в том чуде военной инженерии не сильно долго. И, спустя ещё пару часов, мы подъехали к моему родному лагерю. С виду обычная полевая ВЧ 11806, похожая на большую деревню из палаток и времянок. Ничего такого, как у «Сов», конечно, но тоже, блядь, не курорт. Кравнич сам повёл меня в казарму. Ноги еле передвигал, в голове кружилось, трясло так, что приходилось сжимать кулаки до хруста, чтобы скрыть дрожь. Но я старался держаться молодцом. Сержанты на входе в казарму выпучили глаза, увидев меня с Кравничем, и быстро ретировались. Зашли внутрь, и там, среди пацанов, чистящих автоматы и играющих в карты, я увидел его. Витька Степанцов. Каштанововолосый, всегда улыбчивый. Его лицо сначала вытянулось, а потом на нём проступило такое выражение шока, что я чуть не рассмеялся, если бы мог – сил не было. — Шара?! Ты, блять, живой?! — Он сорвался с места, будто ему под жопу дали огненного пня, и налетел на меня с объятиями. Обнял крепко, по-братски, аж рёбра затрещали. — Сука! Мы же тебя... мы думали, ты умер... пиздец! Я еле выдавил из себя улыбку. Ломка, сука, всё ещё скручивала, и от его объятий меня чуть не вывернуло наизнанку. — Привет, Витёк. Живой, как видишь. Хуже стало, правда. На шум уже обернулись все. Мой взвод. Отделение Петрова. Димка Петров, с его неряшливыми усами и козлиной бородкой, смотрел на меня, как на привидение. У него отвисла челюсть, и он перекрестился. Кто-то выронил карты. Кто-то замер с тряпкой в руках. Все, абсолютно все, считали меня мёртвым. А потом я увидел Симонова. Он стоял в углу, прислонившись к стене, и смотрел на меня. В его взгляде не было радости. Не было удивления. Только холодное, тяжёлое недовольство, смешанное с чем-то, что я не мог распознать. Он смотрел на меня так, будто я был проблемой, которую он надеялся уже решить, а она вот она, снова здесь. Не проронив ни слова, он резко развернулся и вышел из казармы. Просто взял и ушёл. В наступившей тишине его шаги звучали особенно отчётливо. Я почувствовал, как внутри всё оборвалось. Симонов... он никогда не прощал. И, видимо, не простил. Кравнич, словно наслаждаясь эффектом, громко и чётко начал рассказывать про плен, про ранения и, главное, про побег из плена под кайфом, убивая надзирателей. Он расписал это так, будто я там лично всех чертей в аду перебил. Говорил кратко, по-военному, без прикрас – только факты, только цифры. Но от этого его рассказ звучал ещё более впечатляюще. Когда он закончил, в казарме повисла тишина. Петров, первым очнувшись, перекрестился снова. — Ну, ни хуя себе, лейтенант. Воскрес, блядь. Мы тут за тебя уже помянуть собирались. Я только кивнул. Сил говорить не было. Ломка накатывала волнами, и каждая следующая была сильнее предыдущей. Через час, когда я немного пришёл в себя и даже смог нормально стоять, я нашёл Симонова. Он сидел в пустом кабинете, который использовали для допросов пленных, и тупо смотрел в стену. На лице – новый шрам, через всю челюсть, ещё розовый, не до конца заживший. Я вошёл, прикрыл дверь. Симонов даже не повернулся. — Чего тебе, лейтенант? – голос его был глухим, безразличным. Я сел напротив. Руки снова затряслись, и я сжал их в кулаки, пытаясь скрыть. — Поговорить надо, Симонов. — О чём? – он наконец повернул голову. В глазах – та же холодная пустота. – О том, что ты воскрес? Или о том, что мне теперь с этим делать? — О том, что ты бросил меня там. На высоте. Симонов усмехнулся – криво, через шрам. Усмешка вышла страшной. — А ты думал, я буду тебя на горбу тащить? Ты отдал приказ – я его выполнил. Уходим, брось его, он уже труп. Я и бросил. И знаешь что, лейтенант? Я не чувствую за это вины. Ни капли. Его слова ударили наотмашь. Я ждал чего угодно, но не такого прямого, жестокого признания. — Почему? – выдавил я. — Потому что ты был мёртв, – Симонов подался вперёд. – По всем признакам – мёртв. Я видел, как ты упал. Видел кровь. Слышал, как пули в тебя входят. И если бы я начал тебя вытаскивать, мы бы все там остались. Ты сам это знаешь. Твой приказ был единственно правильным. Идиотским, самоубийственным, но правильным. Он откинулся назад, провёл рукой по шраму. — Ты знаешь, откуда это? – он кивнул на свою челюсть. – Когда мы отходили, осколком зацепило. Ещё немного – и перерезало бы горло. Но я жив. И Шлыков жив. И Петров жив. И ещё восемь человек из твоего взвода – живут благодаря тому, что ты остался там умирать. Так что не надо мне тут про вину. Я свою вину давно искупил кровью. Я молчал, переваривая его слова. Ломка отступила на второй план, уступая место тяжелым мыслям. — Значит, ты считаешь, что я правильно сделал? – спросил я наконец. Симонов посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. — Слушай сюда, лейтенант. Я тебя никогда не любил и вряд ли полюблю. Ты был самодовольным щенком, который думал, что ему всё можно. Ты угробил людей своим эго. Ты лез на рожон, чтобы доказать, что ты крутой. И из-за тебя погибли мои пацаны. Я тебе этого не простил и не прощу. Он сделал паузу, и я увидел, как в его глазах что-то меняется. — Но там, на высоте... ты сделал то, что должен был сделать командир. Ты не думал о себе. Ты думал о нас. О тех, кто остался. Ты прикрыл наш отход ценой своей жизни. И это... это высшая стадия милосердия, лейтенант. Жертвовать собой ради других. Я такого не ожидал. И здесь ты меня не разочаровал. Впервые за всё время. Он встал, подошёл к окну, за которым уже темнело. — Ты, может быть, когда-нибудь станешь настоящим командиром. Не Громовым, конечно, – он усмехнулся, – до него тебе как до неба. Но хоть что-то из тебя выйдет. Если не сдохнешь раньше времени. И если башку свою дурную не потеряешь окончательно. Я смотрел на его широкую спину и не знал, что сказать. Это было больше, чем я мог ожидать. Симонов, который всегда меня презирал, признал, что в одном я не ошибся. Это дорогого стоило. — Спасибо, – только и выдавил я. — Не за что, – он повернулся. – Но знай: я буду за тобой следить. Оступишься – и я первый скажу, что ты говно. А пока... пока можешь считать, что я даю тебе шанс. Один шанс. Не просри его, как всё остальное. Он вышел из кабинета, оставив меня одного. Я сидел, пытаясь унять дрожь, и думал о том, что только что произошло. Симонов... он никогда не говорил просто так. Если он сказал это – значит, действительно так думал. И это было... важно. — Так, мужики, – Петров посмотрел на всех, потом на Кравнича. – К генералу, будем выбивать награды и выписывать «летёху» из мёртвых. Комаров, Степанцов, и ты, Кравнич, с нами, на всякий случай. Я заметил, что он не назвал Симонова. Видимо, после того разговора никто не ожидал, что тот пойдёт. Блядь, вот этого мне сейчас меньше всего хотелось – к генералу. Но, видимо, надо. Кабинет генерала Быкадорова был вылизан до блеска, слишком уж вылизан для фронтового штаба. Сам генерал, лет под 60, с сытым лицом, сидел за столом, развалясь в кресле, потягивая чай из кружки. Типичная штабная крыса, как его Петров всегда называл. Сразу видно, ЛБС он только по картам видел. Кравнич, с хладнокровной, но в то же время едкой усмешкой, начал свой доклад. Говорил чётко, по-военному, без лишних эмоций, но каждое слово звучало как приговор. — Товарищ генерал, лейтенант Владимир Комаров, ценой себя прикрыл отход группы на высоте 107. Уничтожил танк, несколько пехотинцев. Попал в плен, откуда успешно сбежал, уничтожив двадцать надзирателей и спасая при этом несколько десятков бойцов, которые были там. Лично проверил, всё подтверждается. Быкадоров кивнул, попивая чай. — Всё это, конечно, хорошо, товарищ... — он чуть запнулся, видимо, вспоминая, как к Кравничу обращаться. — Лейтенант Комаров, ваш статус военнослужащего будет восстановлен. Что касается награды... Думаю, за проявленное мужество и доблесть, вы достойны грамоты. Грамоты? Блядь, опять эта грамота! Я почувствовал, как ломка внутри меня вспыхнула с новой силой. Степанцов тут же возмутился. — Товарищ генерал! Вы сейчас серьёзно?! Человек танк уничтожил, из плена с боем вышел, двадцать рыл положил, спас людей! Какая, нахуй, грамота?! Кравнич тоже нахмурился, его глаза стали ещё холоднее. — Товарищ генерал, – его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась угроза, – у нас в «Вагнере» за такие заслуги как минимум медаль дают, а то и представляют к званию. Я понимаю, у вас тут свои порядки, но это уже перебор. Человек кровь проливал, а вы ему бумажку? Быкадоров медленно поставил кружку на стол, его взгляд стал жестче. — Товарищ Кравнич, я понимаю ваше возмущение, но нынче медали, а особенно звание Героя России, выдаются посмертно. И будьте уверены, если бы лейтенант Комаров погиб, я бы незамедлительно ходатайствовал о присвоении ему Звезды Героя посмертно. Но он жив. Все замолкли. Это был такой откровенный, такой циничный пиздец, что даже Кравнич, кажется, потерял дар речи. Я чувствовал, как меня колотит. Ноги дрожали, голова кружилась, руки тряслись так, что пришлось спрятать их за спину. Это всё наркота, сука, выжигала меня изнутри, а теперь ещё и это. И тут, к всеобщему удивлению, дверь кабинета открылась, и вошёл Симонов. Все обернулись. Он выглядел так же хмуро, как всегда, но в его глазах горел какой-то недобрый огонёк. Он подошёл ближе, остановился рядом со мной и посмотрел прямо на генерала. — Товарищ генерал, – его голос был холодным, как сталь. – Разрешите? Быкадоров опешил от такой наглости, но кивнул. — Я был в том бою. Я видел, что сделал лейтенант Комаров. Если бы не он, мы бы все там остались. Я лично прикрывал его, когда он подрывал танк. И я лично... – он запнулся на секунду, – я лично бросил его там, выполняя его приказ. Так вот, если человек, который ценой себя прикрыл отход, заслужил только грамоту, то я не знаю, за что тогда вообще дают награды. В кабинете повисла гробовая тишина. Симонов, который никогда никого не хвалил, который всегда смотрел на меня с презрением, сказал это. При всех. При генерале. Быкадоров выглядел слегка ошарашенным. Он переводил взгляд с Симонова на меня, потом на Кравнича. Понимал, что если сейчас не пойти на компромисс, этот скандал может выйти за пределы его кабинета. — Хорошо... – генерал прочистил горло. – Тогда, в качестве компромисса... Повышение до старшего лейтенанта. Как вам такое? Я кивнул, не в силах говорить. Старлей. Это давало не славу, а что-то другое. Возможность влиять. После того, как мы вышли из кабинета, Симонов молча пошёл в сторону казармы. Я окликнул его: — Симонов! Спасибо. Он остановился, не оборачиваясь. — Я не для тебя это сделал, лейтенант. Для ребят. Чтобы знали, что их командир не просто так там остался. А ты... ты сам знаешь, что я о тебе думаю. Не обольщайся. И ушёл. Степанцов хлопнул меня по плечу, Кравнич одобрительно кивнул. А я смотрел вслед Симонову и думал: может, не всё ещё потеряно. Может, из этого ада можно выйти не только живым, но и другим.