Точка невозврата

5:30 7 января 2030 года База ЧВК «Вагнер» в Молькино, Краснодарский край, Российская Федерация Адский холод впивался в легкие, как тысячи стеклянных осколков. Минус тридцать, а то и ниже. Погода сошла с ума, как и всё в этой стране. Я стоял у бронетычки, курил, наблюдая, как пар от дыхания мгновенно превращается в ледяную пыль. Мы были на взводе уже две недели. С тех самых пор, как старик откинулся. Все ждали, когда дерьмо попадет в вентилятор. И вот оно. Из дверей штаба выскочил связной, лицо синее от мороза и возбуждения. Сунул мне в руку планшет. На экране – лаконичный приказ за подписью «Девятого». Уткин. Читаю. Уголком губ не могу не тронуть. Наконец-то. «Сова, сбор. Формируем колонну. Цель – Ростов. На взаимодействие с «Судьей» и союзными подразделениями». Я вертел планшет в руках, глядя на заснеженный периметр базы. Ростов. Логично. Чертовски логично. Там же, в той самой ставке, откуда год назад они руководили своим пирром, сейчас сидят самые сытые генералы. Те, что решили, что война закончилась, и пора разводить паствам по казармам, распуская по домам тех, кто еще не сдох в ихних мясорубках. Они думали, что после смерти Царя можно просто взять и остановиться. Как в игре. Сохраниться и выйти. Не на той игре играли, мудаки. – «Филин!» – крикнул я, не поворачиваясь. Из тени бронемашины материализовалась знакомая фигура в балаклаве. Всегда поражала его способность появляться бесшумно, даже в этом хрустящем снегу. – Я здесь, «Сова». – Подъем. Готовим всех. Боезапас по полной. Броня, всё, что на ходу. Час на сборы. – Уже отдал распоряжения, – холодно ответил Филин. – Ждали твоего подтверждения. Я кивнул. Он всегда на пять шагов впереди. Преданность этой железной машины была куплена не деньгами, а долгами, которые в нашем мире ценились куда дороже. Первым делом пошел будить своих уродов. Казарма встретила меня знакомой смесью запахов пота, машинного масла и оружия. «Штопор» уже был на ногах, тихо будил пацанов, похлопывая их по плечам. Его лицо было серьезным, но спокойным. – Батень, подъем. Работа нашлась. – Слышал, командир, – он перекрестился. – Господи, помилуй. – Господь сегодня уехал в Вегас, – проворчал я, проходя дальше. «Килька» сидел на своей койке и с остервенением чистил свой короткий АКСУ. Его прищур стал еще уже, почти исчез в шрамах. – Сова, это оно? – спросил он без лишних предисловий. – Оно. Ростов берем. Лампасню захватывать. Циничная ухмылка исказила его лицо. – Зэкам работы не дают. Пойдем работу дадим. «Пан» уже был в полной боевой раскраске, с белыми шнурками на берцах. Он что-то яростно нашептывал, натирая клинок своего топора каким-то маслом. Увидев меня, резко вскинул руку в своем дурацком приветствии. – Сова! В бой! За братьев! – Засядь, орёл, – отрезал я. – Без самодеятельности. Приказ – взять объект, а не устроить там Варшавское гетто. Он кивнул с горящими глазами, но я знал – первый же вид крови выбьет из него все предохранители. В углу, заваленный схемами и калькуляторами, копошился «Калькулятор». Вареников умудрился нацепить поверх ушанки каску, выглядело это идиотски. – Адам, брось свои графики. Сегодня твои попадания в форточки не нужны. Будешь как все – из ствола палить. – Скучно, Алексей, – вздохнул он, снимая очки и протирая их. – Без математики это просто банальное хулиганство. – Сегодня и займемся хулиганством. Серьезным. Последним поднялся «Алладин». Его протез отстукивал по бетонному полу мерный ритм. Он уже тащил на себе свой ПКМ и полную разгрузку. – Мехм... Михаил, всё в порядке? – Как всегда, «Сова», – он улыбнулся своей спокойной улыбкой. – Мои мальчики готовы. Спросили, много ли неверных будет в этом Ростове. Я сказал – посмотрим на их глаза. Увидим доброту – пощадим. Я фыркнул. Его «пощада» обычно заканчивалась тем, что он просто убивал врага быстро, одной гранатой, вместо того, чтобы возиться с пытками. Через сорок минут мои «Совы» были построены у техники. Мороз сковал всё, металл жгло руки. Вдали, со стороны лагеря Шарова, послышался рёв моторов и дикие крики. «Судья» собирал свой Русский Ударный Корпус. Скоро мы двинемся. На Ростов. Я забрался на броню, глотнул ледяного воздуха и посмотрел на своих солдат. На уродов, преступников, фанатиков и циников. На моих псов войны. – Слушайте все! – мой голос прорубил морозную тишину. – В штабе в Ростове сидят те, кто считает, что можно нас использовать, а потом выбросить. Они проигрывали войну, которую мы выигрывали. Они хотят разоружить нас и распустить. Они хотят вернуть всё как было. Я выдержал паузу, глядя в их глаза. Я видел не страх, а холодную ярость. Они понимали. – Мы им покажем, как всё вернуть. Мы вернем им их долг. С лихвой. Садимся! Вперед! За Россию! Ура! Громовое «Ура!» прокатилось по плацу, заглушая рев двигателей. Колонна тронулась. Мы ехали на юг. Начинался мятеж. Мой отряд влез в бронетехнику, что дышала раскаленным металлом и соляркой посреди этого ледяного ада. Знакомое дело. Такие же мобильные колонны мы гоняли под Триполи, только там был пеключий песок, а тут – дыхание ледяного дракона. Наши «шишиги» и БТРы облепили расчеты ПЗРК, словно насекомые-симбиоты. Рядом урчали машины РЭБ – наш щит от всевидящего ока дронов-камикадзе. Без этого сейчас – никуда. Война научила. Колонна выползла из Молькино, словно стальная гусеница, и поползла на север. Снежная пыль столбом. В голове крутились карты, расчеты, возможные точки сопротивления. Мы ехали не на слепую авантюру. Мы ехали бить по мозгам армии. По Ростову. В условленной точке, на заснеженном разбитом шоссе, к нам пристроилась другая колонна. Более разношерстная, более... дикая. БТРы были исписаны языческими символами, сваргами, и похабными лозунгами. На броне стояли фигуры в камуфляже с нашивками Имперского движения и РНЕ. А в центре этого безумия, на командирской машине, возвышался он. Шаров. «Судья». Его высокую, сухую фигуру не спутать ни с кем. Он не носил балаклавы, его лицо, испещренное морщинами ярости и усмешками, было открыто всем ветрам и пулям. Он поймал мой взгляд и медленно, как ритуал, поднял сжатый кулак – его приветствие. Я в ответ кивнул, стуча костяшками пальцев по броне. Наше братство скреплено не сентиментами, а кровью Шарапова и общим презрением к той системе, что сейчас гнила на корню. Объединенная колонна, теперь уже вдвое более грозная, покатила дальше. Мои «Совы» внутри техники молчали, проверяя оружие. «Килька» со своим АКСУ выглядел как хищный гном в этой железной коробке. «Пан» напевал какую-то польскую блажь, водя пальцем по лезвию топора. «Алладин» спокойно молился, перебирая четки. Они были готовы. И вот он – первый рубеж. Крупный блокпост, перекрывший шоссе. Бетонные ежи, мешки с песком, пара БРДМ. Солдаты в армейской форме, не ополченцы. Видели виды. Их командир, майор с озабоченным лицом, вышел вперед, поднял руку с мегафоном. Его голос, искаженный электроникой, прозвучал громко и неестественно в морозном воздухе. – Колонна, остановитесь! Вы действуете без санкции верховного командования! Приказываю сложить оружие и сдаться! Не допускайте кровопролития! Я вышел из люка, чувствуя, как холод тут же обжигает лицо. Рядом, со своей техники, спрыгнул Шаров. Он подошел вплотную, его дыхание клубилось паром, как у разъяренного быка. – Слышишь, «Сова»? – его голос был низким, почти ласковым, но в нем змеилась стальная насмешка. – Говорят, мы – предатели. Они, те, кто торгует родиной на разборках кремлевских башен, – патриоты. Забавная диалектика, не находишь? Я не ответил, глядя на майора. – У нас приказ, майор. Уступи дорогу. Не лезь под пули. – Мой приказ – не пускать мятежников! – парировал он. Я видел, как его люди нервно переминаются за мешками. И тут началось разделение. Часть солдат на блокпосте, видимо, поняв, против кого и чего они стоят, медленно, подняв руки, начала отходить от позиций, бросая оружие. Они не хотели умирать за Суркова или Медведева. У них была своя правда – выжить. Но другая часть, человек двадцать, во главе с тем самым майором, осталась. Их лица были окаменелыми. – Мы не пропустим предателей! – крикнул майор, и в его голосе была обреченность. – Мы присягу давали! – Присягу давали России, ублюдок! – внезапно взревел Шаров, и его рык был страшнее любого мегафона. – А не тем крысам, что её грызут! Вы – последние псы гниющего строя, и ваша судьба – быть сметенными! Он обернулся ко мне, и в его глазах плясали черные демоны. – Кравнич? Твое слово. Я посмотрел на этих солдат. Глупцы. Верные призракам. Они сделали свой выбор. (Р) – «Сова» всем подразделениям под моим командованием, – сказал я тихо, но так, чтобы меня услышали в рации. – Огневые группы. Блокпост. Очистить. Сопротивляющихся – уничтожить. Это не было приказом для Шарова. Его люди уже двигались. Его «Ударный Корпус» пошел в атаку без единого выстрела, с одними ножами и топорами, с диким, нечеловеческим воем. Это было зрелище, леденящее душу вернее любого мороза. Послышались первые, короткие очереди. Это работали мои, хладнокровно и методично. «Филин» со своими людьми зашел с фланга, отсекая пути к отступлению. «Килька» с его «ССовским» подходом просто поливал огнем из-за укрытий. Где-то слышался тяжкий, влажный хруст – это «Пан» пустил в ход свой топор. Бойня была быстрой и односторонней. Те, кто решил остаться, были перебиты за считанные минуты. Их сопротивление было отчаянным, но бесполезным. Первая кровь этого мятежа растеклась по снегу, алым и горячим на фоне белой стужи. Шаров не участвовал в общей свалке. Он стоял в стороне, наблюдая за резней с хищным, почти эстетическим удовольствием. Его люди работали ножами и прикладами — выстрелов почти не было, только хруст, хрипы и чавкающие звуки. Но когда майор, тяжело раненный в ногу, попытался отползти к бетонному блоку, Шаров двинулся к нему. Майор лежал на спине, пытаясь нащупать пистолет в кобуре. Шаров наступил сапогом на его руку, ломая запястье. Майор закричал, но крик тут же захлебнулся — Шаров присел на корточки рядом, наклонился к его лицу. — Ты присягу давал? — спросил он почти ласково. — Родине? А знаешь, кто я? Я — Судья. Я приговор выношу. Он вытащил из-за пояса тесак — широкий, самодельный, с грубой деревянной рукоятью. Майор задергался, замычал, но Шаров уже приставил лезвие к его горлу. Не резал, просто давил, наблюдая, как глаза жертвы расширяются от ужаса. — Славянские боги любят справедливость, — прошептал Шаров, поднимая взгляд к небу. — Перун видит тебя. Ты — пёс режима. Твой череп будет моим кубком. Резкое движение — и лезвие вспороло горло. Кровь хлынула на снег, заливая майору грудь, лицо, разгрузку. Он захрипел, дернулся и затих. Шаров не торопился. Он аккуратно, почти хирургически, отсек голову. Затем, приказав одному из своих подручных принести котелок с водой, он опустил голову в снег, чтобы смыть кровь. Достав из рюкзака небольшой топорик, он принялся вырезать череп — методично, сноровисто, будто делал это тысячу раз. Через несколько минут в его руках был окровавленный, но уже узнаваемый кубок — череп с отпиленной нижней челюстью. Он поднял его над головой, подставляя морозному ветру. Глазницы черепа смотрели в серое небо. — Перун! — закричал Шаров, и его голос прокатился над полем боя. — Прими жертву! Мы идём очищать землю русскую от нечисти! Он опустил череп, повернулся ко мне. Его лицо было залито кровью, но глаза горели таким жутким, первобытным огнём, что даже у меня по спине пробежал холодок. Он улыбался — медленной, безумной улыбкой. — На, Сова, — он протянул мне череп. — Первый трофей. С этого дня каждый верный пёс режима будет знать свою участь. Я взял череп, чувствуя его ледяную тяжесть. Кровь ещё капала из затылочного отверстия. Я смотрел в пустые глазницы и понимал: это только начало. Шаров не шутил. Его языческое безумие станет нашим знаменем в этой войне. — Убери, — сказал я, возвращая череп. — Пригодится. Для устрашения. Шаров довольно хмыкнул и приторочил череп к своему рюкзаку. Бойня закончилась. Мы двинулись дальше. Ростов вырос на горизонте, серый и спящий в утренней морозной дымке. Но этот сон был обманчив. К нашему стальному кулаку уже присоединились другие пальцы – еще несколько колонн Вагнера, вышедших с разных направлений. Узнавал технику, знакомые лица на броне. В воздухе висело низкое гудение – наши штурмовики делали свою работу. Где-то на окраинах города рвались бомбы, но не ковровые налеты, а точечные, хирургические удары. Выбивали узлы связи, КПП, склады ГСМ. Работали чисто. Как и учили. Мы въехали в город по трассе А135. Без единого выстрела на въезде. Словно янки в том самом Багдаде, который показывали в старых хрониках 2003-его года. Только холод был не пустынный, а русский, пронизывающий до костей. Сопротивление началось, лишь когда мы углубились в улицы. Но оно было жалким, неорганизованным. Лоялисты – кто это вообще был? Отдельные взводы, оставшиеся верными Суркову? Местные гарнизонные части, ошеломленные скоростью? Они отстреливались из окон, пытались строить баррикады из машин. Однажды грохнул выстрел, и головной танк нашей колонны окутался дымом. Сердце на мгновение ушло в пятки. Но танк лишь дернулся, сбросил с себя дымовую завесу и продолжил движение. Экипаж не пострадал. Не та была работа у этих защитников, чтобы подбивать современную броню. (Р) – Скучно, – услышал я в наушнике голос «Калькулятора». – Стреляют, как в тире. Без фантазии. (Р) – Молчи, «Калькулятор», – буркнул я. – Радуйся, что живой. Колонна катила вперед, и я видел, как в переулках мелькали фигуры людей Шарова. Его «Ударный Корпус» не ехал – он бежал, расчищая путь, как стая голодных волков. Слышны были короткие перестрелки, взрывы гранат, иногда – дикие крики. Они наслаждались. И тут я отдал приказ, который, уверен, стал для них полной неожиданностью. (Р) – Все колонны, внимание. Поворот налево. Цель – штаб Южного Военного Округа. Не УФСБ, не мэрия. Головной мозг всей военной машины на юге. Там, где должны были быть они. Генералы. Шаров на связи лишь хрипло рассмеялся. Он понял. Всегда понимал с полуслова. Штаб ЮВО предстал перед нами – огромное, монументальное здание, оплот власти и системы. Ворота были заблокированы, у входа – усиленная охрана. Но вид нашей лавины, несущейся на них, вызвал у них ступор. Не давая им опомниться, мы пошли на штурм. Мои «Совы» действовали как отлаженный механизм. «Филин» с группой заблокировал все подъезды. «Алладин» и его «шахиды» пошли на пролом, забрасывая гранатами огневые точки. «Пан» с диким воплем ворвался в вестибюль, его топор засвистел в воздухе. «Килька» методично очищал этаж за этажом, его короткий АКСУ строчил без остановки. Я шел в центре, с «Штопором» за спиной. Он крестился, шепча молитвы, но его автомат был наготове – он бы порвал любого, кто попробует тронуть «его ребят». Шаров творил свое судилище. Он не стрелял. Он входил в кабинеты, и его голос, низкий и спокойный, вещал о предательстве, о падении режима, о грядущем очищении. А потом раздавались выстрелы его людей. Мы взяли центральный зал оперативного управления. На столах дымились компьютеры, на экранах застыли карты. Несколько человек в генеральской форме сидели за столом, бледные как полотно. Часть штабных крыс, самых шустрых, успела сбежать через черные ходы. Но те, что остались… они были нашими трофеями. Живыми трофеями. К полудню над зданием штаба ЮВО уже висел флаг Вагнера. Город был наш. Сопротивление превратилось в отдельные, беспомощные перестрелки на окраинах. И тогда прибыли Они. Сначала пришел Уткин. «Девятый». Высокий, подтянутый, с лицом, не выражающим никаких эмоций. Он обошел зал, кивнул мне и Шарову. – Чисто поработали. Как и ожидалось. А следом, с подъехавшего черного внедорожника, вышел Он. Евгений Пригожин. «Первый». Он был в простой полевой форме, без знаков отличия, но его властная аура ощущалась физически. Он осмотрел захваченных генералов, и на его лице появилась та самая, знаменитая, язвительная ухмылка. – Что, герои? За высочку из АП воевать собирались? – бросил он им, и его голос, грубый, с характерной хрипотцой, был полон презрения. Он прошел дальше, и его оператор начал снимать. Пригожин стал говорить в камеру, размахивая руками, его речь была гневной, насыщенной уголовными словечками. Он обвинял кремлевских «башенников» и белодомовских «бюрократов» в предательстве, в развале армии, в том, что они хотели сдать все, за что мы проливали кровь. Я стоял в стороне, прислонившись к стене. Шаров подошел ко мне, его глаза горели. – Видишь, Сова? Началось. Старая гвардия трещит. Пришло время новых богов. Я молча кивнул, выпуская струйку дыма. Мы взяли Ростов. Мы взяли штаб. Мы взяли в заложники генералов. Теперь мы были не просто мятежниками. Мы были силой, с которой придется считаться. Или уничтожить. А позади, на фоне карт бывшей Украины, Пригожин вещал в камеру, объявляя войну всей системе. Игра пошла по-крупному. И отступать было некуда. Пригожин, закончив свой спектакль для камер, удалился вместе с Уткиным, оставив за собой запах дорогого табака и невысказанных угроз. В оперативном зале воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием пленных генералов и отдаленными автоматными очередями, где Шаров довершал «зачистку». Я махнул рукой «Штопору». – Дай им воды. И перевяжи того, что в крови. Мертвые нам сейчас не нужны. Он кивнул и двинулся исполнять, шепча что-то успокаивающее испуганным штабникам. Отойдя в сторону, я нашел в углу кабинета начальника связи старенький, но работающий телевизор. Включил. Экран мигнул, и я принялся листать федеральные каналы. На первом – патриотический клип, на втором – старый советский фильм. «Играют в нормальность», – пронеслось в голове. Но на третьем канале... На третьем канале был он. Владислав Сурков. Сидел в том самом кремлевском кабинете, за тем самым пустующим теперь столом. Осанка идеальная, лице – маска холодной, нечеловеческой уверенности. Ни тени страха или сомнения. Хороший политтехнолог. Очень хороший. Я прибавил громкость. «...в связи с экстраординарной ситуацией, представляющей прямую угрозу конституционному строю и территориальной целостности Российской Федерации, в соответствии со статьями 87 и 88 Конституции, мной, как председателем Высшей Президентской Коллегии, введен режим чрезвычайного положения на всей территории страны...» Он говорил ровно, веско, подбирая каждое слово. Харизма лилась через экран, пытаясь гипнотизировать миллионы. «...вооруженная группировка, именующая себя ЧВК «Вагнер», вероломно, воспользовавшись политической нестабильностью, совершила акт государственной измены. Их действия – не мятеж во имя народа, а удар ножом в спину России, инспирированный предателями и врагами нашей государственности...» Я усмехнулся. «Инспирированный». Всегда любил это словечко у таких, как он. Все, что они не могут контролировать, – «инспирировано извне». «...в этой связи, и до преодоления кризиса, на меня возлагаются полномочия временно исполняющего обязанности президента Российской Федерации...» Вот оно. Главное. Он не просто «председатель коллегии» теперь. Он – и.о. президента. Законный, по ихним бумажкам, правитель. Ход был предсказуем, но от этого не менее силен. И тут его взгляд, холодный и пронзительный, будто уставился прямо на меня через экран. «Я обращаюсь к тем, кто пошел за этими предателями. Одумайтесь. Сложите оружие. Силы законной власти уже принимают все необходимые меры. Мятежники не добьются своего. Порядок будет восстановлен. Справедливость восторжествует». Фраза прозвучала как приговор. Вежливый, без крика, но оттого еще более беспощадный. Телевизор выключился. Я не стал смотреть дальше. Всю нужную информацию я получил. В дверях появился Шаров. Он тоже видел трансляцию. Его лицо было искажено гримасой ярости и... восторга. – Слышал, Сова? «Справедливость восторжествует», – он изрыгнул эти слова, как яд. – Он сидит в своем золотом гнезде и говорит о справедливости. ОН! Тот, кто зарабатывал на войне на Донбассе и пилил на нём бабки! Он подошел вплотную, его глаза пылали. – Это война. Настоящая война. Не с хохлами, не с НАТО. Война за душу этой страны. Я молча смотрел в черный экран телевизора, где только что говорил человек, объявивший нас предателями. Человек, ставший нашим главным врагом. Война уже началась. Не с выстрелов в Ростове, а с этих вежливых, убийственных слов из кремлевского кабинета. – Да, – тихо сказал я, поворачиваясь к Шарову. – Война началась.