Ночь длинных ножей

3:30 8 января 2030 года Трасса М4, Московская область, Российская Федерация Сумрак был густым, почти осязаемым, но метель, на наше счастье, утихла. Вместо слепящей белой пелены — колючий, неподвижный воздух, в котором фонари над шоссе растягивали длинные, уродливые тени от нашей техники. Мы двигались в этой гробовой тишине, нарушаемой лишь рёвом моторов и скрежетом гусениц. Цепочка стальных хищников, плюющих в ночь выхлопами. Я сидел в кабине своего броневика, чувствуя каждым позвонком вибрацию железа. В ушах стоял не стихающий гул — отзвук прошедшего дня, марша, что начался в Ростове и вот-вот должен был упереться в сердце власти выскочки из АП. Москва. Проклятый муравейник, где копошились все эти Сурковы и Медведевы, решившие, что они вправе вершить судьбы. Поворот на Варшавское шоссе. Город обнял нас тёмными пастями улиц, слепыми окнами многоэтажек. И в этот момент тишина взорвалась. Не криком, не сигналом. А густым, рвущим барабанные перепонки шквалом огня. Спереди, где шла колонна «Русского Ударного Корпуса» Шарова, и сзади, где тащились союзники-ополченцы, вспыхнули ослепительные факелы. Броневики вздрогнули, застыли с развороченными боками. Пули застучали по броне, как град по жестяной крыше. (Р) — Засада! — кто-то проорал в эфир, но это было лишним. Хаос уже вскипел вокруг. Я инстинктивно рванул к люку, уже слыша, как мои «Совы» сыпятся с машин на асфальт, занимая позиции. Глаза за долю секунды засекли шевроны на форме стрелков, мелькавших в окнах домов и за бетонными блоками: белый Х-образный крест на красном ромбе. «Безликие». Личная гвардия Суркова. Так вот как он нас встречает. И странная мысль, холодная и острая, как осколок, резанула сознание: стреляют избирательно. Бьют по головам и хвостам колонны, бьют по союзникам. Но наш броневик, машины моего отряда, словно находятся в неком мёртвом секторе. Снаряды ложатся рядом, пули рикошетят, но не пробивают. И Шарова тоже словно щадят. Игра? Или приглашение? Мысль испарилась, сожжённая адреналином. Хаос — наша стихия. (Р) — «Совы», на меня! Очищаем подъезды! «Килька», правый фланг! «Алладин», левый! «Филин», подави огневые точки на втором этаже! — мой голос прорвал грохот, привычной командой возвращая реальность. Мы не отсиживались. Мы атаковали. Спешившись, мы стали стаей, текущей по тёмным улицам. «Безликие» были хорошо экипированы, но они были статистами. Мы же — хищниками, выросшими в позиционном аду от Сирии до двух украинских войн. Я видел, как «Килька», прижимая к плечу свой короткий АКСУ, короткими очередями укладывал бойцов в камуфляже с ромбами. Точно, без суеты. Экономно. «Зэкам работы не дают», — услышал бы я его циничное оправдание, будь у нас время на болтовню. Слева грохнула граната Алладина — его «первый аргумент». Взрыв осветил на мгновение его высокую фигуру с ПКМ, протез уверенно упирался в землю. Рядом с ним, с диким рёвом, орудуя тесаком, работал «Пан». Его белые шнурки на берцах были призрачными пятнами в темноте. — За братьев! — донёсся его хриплый крик, и очередная голова в шлеме с красным ромбом покатилась по асфальту. Шаров, как демон, нёсся по центру улицы. Его морпеховский калаш строчил не умолкая, а его рык был слышен даже поверх стрельбы. Он не кричал, он вещал, изливая свою ярость потоками свинца и какими-то отрывками языческих ругательств. И над всем этим цирком, с холодной, нечеловеческой точностью, работал «Калькулятор». С где-то раздобытым ПТРК он с первого выстрела превратил в груду металла вражеский пулемётный расчёт, выглянувший из окна. Снаряд влетел прямо в амбразуру, будто его туда засунули рукой. (Р) — В форточку, блядь! — кто-то восхищённо выдохнул в эфире. Филин и его люди, тени в балаклавах, тем временем методично прочесали первые этажи. Ни криков, ни шума. Только короткие очереди и тишина после. Работа палача. Атака была дерзкой, яростной и, чёрт побери, успешной. «Безликие» не выдержали натиска. Их огонь захлебнулся. Через двадцать минут всё было кончено. Дымящиеся остатки вражеской техники стаскивали в сторону. Наши ребята, вместе с уцелевшими «ударниками» Шарова, уже ставили блокпост, занимали позиции в отбитых домах. Воздух пах гарью, порохом и смертью. Я стоял посреди дороги, переводя дыхание. Шаров подошёл ко мне, его лицо было перепачкано копотью, но в глазах горел знакомый огонь безумия и удовлетворения. — Словно жнецы на ниве, Кравнич, — прохрипел он, сбрасывая пустой магазин. — Жнецы на ниве господней. Они сеют ветер, а мы… мы являемся бурей. Я лишь кивнул, вставляя свежую обойму в свой автомат. Философствовать было некогда. Засада была лишь первым щелчком по носу. Первым «не входить» от хозяев города. Я окинул взглядом свою стаю. «Килька» перевязывал руку «Штопору», который, судя по всему, опять тащил кого-то из-под огня. «Пан» и «Алладин» чистили стволы, братаны, нашедшие друг друга в этом аду. «Филин» отдавал тихие распоряжения своим людям, его балаклава была безупречно чиста. Колонна, поредевшая, но не сломленная, снова оживала, готовясь к движению. Они могли поджидать нас. Они могли пытаться остановить. Но они не смогли. Мы проломили их первую линию обороны. И мы могли двигаться дальше. В самое сердце змеиного гнезда. «Держись, Сурков, — подумал я, влезая обратно в броневик. — Совы летят на охоту». Ростов был лёгкой разминкой, игрой в одни ворота для успевших остервенеть от ожидания волков. Москва же встретила нас зубами. Стальными, готовыми к укусу. Признаю, эти «безликие» Суркова оказались не просто парадными швейцарами. Укрепиться в такой срок, организовать узлы сопротивления на всех ключевых точках... Респект. Но это лишь значит, что и ломать их будет приятнее. Колонна Шарова, получив свой приказ, отвалила в сторону Рублёвки. «Судья» рванул на свою охоту, обещая принести в жертву своим новым богам пару генералов. Ну что ж, удачи, фанатик. А мне и своего хватает. Мы продолжали давить вглубь города, на юг, к Садовому кольцу. Каждый перекрёсток, каждый высотный квартал – потенциальная могила. Из окон, с чердаков, из-за бетонных мешков строчили пулемёты. Ракеты из РПГ шлёпались в броню наших ведущих машин. Город горел, и мы были одним из факелов, что несли этот огонь в его сердце. (Р) – «Сова» «Калькулятору», видишь ту высотку слева, с припаркованным краном? – бросил я в эфир, прижимаясь к прицелу. – Гаси окна на третьем этаже. Оттуда нам весь бок светят. (Р) – Вас понял. Дайте тридцать секунд на расчёты, – невозмутимый голос учёного был похож на лёд. – Или двадцать. Погода благоприятствует. Через мгновение чей-то выстрел из гранатомёта с нашего фланга уложил снаряд прямо в указанное окно. Взрыв выбросил наружу язык пламени и клубы дыма. (Р) – Корректировка, – сухо добавил «Калькулятор». – Цель уничтожена. Я усмехнулся. Образованный ублюдок. Мы пробирались дальше, оставляя за собой дорогу, устланную горящей техникой и телами – и их, и наших. «Килька» работал с холодной эффективностью метронома, его АКСУ отстукивал короткие, смертельные очереди. «Алладин» с ПКМ в руках и протезом, не знающим усталости, был живым щитом, его гранаты решали споры, которые нельзя было уладить словами. «Пан» бежал в первых рядах, его зиги и дикие крики на ломаном русском были таким же оружием, как и его тесак. А где-то в тени, невидимый, как призрак, работал «Филин», обеспечивая наш тыл. Впереди показался мост. Прямой путь на ту сторону реки, к вожделенному центру. И он был забит баррикадами, а огневые точки на том берегу простреливали всё насквозь. Лобовой штурм стал бы самоубийством. – Ищем объезд, – скомандовал я. – Следующий мост. Не даём им время на перегруппировку. Мы рванули дальше, вдоль набережной. Нашли другой переход, менее укреплённый. Приказ был тот же – прорываться. И вот тут начался цирк. Наша колонна, под прикрытием дымовых завес, понеслась по мосту. Я ждал, что вот-вот откроют шквальный огонь, что мы потеряем половину... но ничего. Тишина. Лишь рёв наших моторов и треск горящих где-то позади зданий. Я видел, как по соседнему мосту, в полукилометре от нас, пыталась прорваться другая группа вагнеровцев. По ним работали всё, что могло стрелять. Пулемёты, снайперы, гранатомёты. Они горели, как свечки. А по нам – ни единого выстрела. Мы пронеслись на ту сторону, как будто нас и не видели. Моя мысль, та самая, что мелькнула на Варшавском шоссе, вернулась, окрепшая и наглая. Они стреляют выборочно. По кому-то – на убой. А кого-то... пропускают. В эфире творился кромешный ад. Сплошной треш и угар. (Р) – ...командир «Бурана» убит! Снайпер! Чёрт, они везде!... (Р) – ...группа «Вепрь», группа «Вепрь», мы под плотным... мы не можем... И тут же другой голос, почти спокойный: (Р) – ...проходим перекрёсток у метро «Тульская». Сопротивления нет. Повторяю, нулевое сопротивление. Как по проспекту в мирное время... Одни гибли в огненном аду, а другие ехали, будто на парад. Как будто они из президентского кортежа. И я такой не один. Это чувствовали и мои ребята. Видел их настороженные взгляды. – Что, блядь, происходит? – прошипел «Килька», вскидывая свой АКСУ на очередную тёмную улицу, где не было ни души. – Они с нами играют? – Может, Сурков хочет поговорить? – ехидно предположил «Калькулятор». – Приглашает на чай с печеньками в Кремль. Вежливо, однако. – Молчать! – рявкнул «Филин», его голос в наушниках был резок, как удар хлыста. – Сосредоточьтесь на задаче. Но задачей был прорыв к центру. А тут нас... впускали. И это было страшнее любого встречного огня. Мы въехали в Китай-город. Узкие старые улицы, тёмные арки. И снова – тишина. Ни выстрелов, ни засад. – Что вообще здесь творится? – тихо, больше для себя, пробормотал я, сжимая рукоять автомата. Ответа не было. Было только гнетущее ощущение, что мы не столько прорываемся с боем, сколько нас ведут по какому-то чудовищному сценарию. И я поклялся, что тому, кто его написал, мы вскоре устроим свою, финальную правку. Вырваться на Лубянку было как глотнуть ледяного воздуха после угарного дыма. Площадь, широкая и серая, лежала перед нами, молчаливая и пустынная. А впереди – оно. Тот самый монолит, желтый и давящий, символ всей этой системы, что десятилетиями давила страну. Здание ФСБ. (Р) – «Совы», с ходу! Зачистка! – крикнул я, выскакивая из броневика. – Первый этаж – «Килька» с «Паном»! Верхние этажи – «Алладин» со штурмовиками! «Филин», обеспечь периметр! Ответом были лишь короткие, деловые «Понял» в эфире. Мои ребята уже знали, что делать. Они влились в общий поток вагнеровцев, хлынувших в зловещий портал главного входа. Ожидали, что упрёмся в лоб в отчаянную оборону спецназа или хоть каких-то верных режибу силовиков. Но нет. Весь аппарат, вся эта набухшая от важности бюрократия, сбежала, как крысы с тонущего корабля. Зато «безликих» было натыкано, будто гвоздей в доске. Они окопались в кабинетах, в коридорах, на лестничных клетках. Бой внутри был не эпичной битвой, а грязной, комнатной склокой, умноженной на смерть. Короткие, яростные стычки в тесных коридорах, взрывы гранат, глушащие звук в замкнутом пространстве, очереди, оставляющие на стенах узоры из штукатурки и крови. Они дрались отчаянно, эти солдаты без лиц, но против нашей, отточенной в украинских котлах звериной хватки, у них не было шансов. Через час организованное сопротивление рухнуло. Огонь сменился на беспокоящий – редкие перестрелки с оставшимися в изоляторах снайперами, попытки контратак с чердаков. Но здание было нашим. В наушниках раздался спокойный, властный голос Уткина. (Р) – «Сова», это «Вагнер» приём. Оставайтесь на Лубянке. Ваша задача – удержать здание. Сделать его нашей крепостью. Как понял? (Р) – Понял, «Девятый». Будет сделано, – ответил я, автоматически. Отдав распоряжения по расстановке постов и организации обороны, я отправился бродить по захваченному лабиринту. Бесконечные коридоры, одинаковые двери, ковры, впитавшие запах страха и власти. Я шёл мимо своих ребят, которые уже раскуривали, разливали трофейный чай по алюминиевым кружкам, стаскивали с убитых «безликих» бронежилеты и патроны. И вот я дошёл до него. Кабинет директора фебесов. Массивная дверь была распахнута, внутри – ни души. Я вошёл. Просторное помещение, огромный стол из тёмного дерева, кожаные кресла. На стене – пустое место, где, должно быть, висел портрет Путина. Его уже сняли. Я медленно обошёл стол и опустился в кресло директора ФСБ. Кожа затрещала подо мной. Оно было неудобным, чересчур высоким и жестким. Ироничная ухмылка сама поползла на моё лицо. Сербский головорез, военный преступник, командир из ЧВК в кресле главы самой могущественной спецслужбы бывшей империи. История зло подмигнула. Достал планшет, подключился к раздолбанной, но работающей сети. Инфополе взорвалось. Новости неслись сплошным потоком: Кремль в кольце! Здание Госдумы и Белый дом под контролем сил «Вагнера»! Сурков продолжает выпускать обращения из осаждённого Кремля, призывая к верности и обещая скорый разгром мятежников! Карты контроля чётко показывали – почти весь центр Москвы в пределах Садового Кольца, все ключевые точки, были под нами. Под вагнеровцами. Оставался лишь Кремль, островок в море нашего гнева, и пара прилегающих зданий. Все подходы к столице – наши. Все понимали простую истину: падёт Москва – падёт и Сурков. Режим треснул по швам. На планшет пришло сообщение от Шарова. Не текст, а видео. Я открыл его. Камера тряслась, залитая заревом пожаров. «Судья» стоял на фоне пылающего особняка, его лицо было искажено экстазом. – Смотри, Алексей! Смотри на очищение! – его голос был хриплым рёвом. – Рублёвка горит! Их гнёзда, их золотые клетки! Мы сравниваем их с землёй! Во славу наших богов! Он повернул камеру – десятки дач и дворцов полыхали, как гигантские костры. Вокруг сновали его ударники, подливая бензин в огонь. Дикое, языческое зрелище. Я кивнул про себя. Пусть жжёт. Всё равно этому месту не бывать прежним. И последняя новость, финальный аккорд. Сообщение от штаба. «Первый» и «Девятый» вылетели в Москву. Ожидайте прибытия. Всё. Карта бита. Пригожин и Уткин летят сюда, в самое пекло, чтобы принять победу. Или чтобы довершить агонию. Я откинулся в неудобном кресле, глядя в потолок. Лубянка была нашей. Кремль – в осаде. Рублёвка – в огне. А хозяева летели. Конца этой ночи не было видно, но чувствовалось – главное только начинается.