Приказано выжить

22:30 8 января 2030 года Кабинет директора ФСБ, штаб-квартира ФСБ на Лубянке, г. Москва, Российская Федерация В кресле главы ФСБ сидеть было неприятно. Слишком высоко, слишком мягко, пахнет дорогой кожей и страхом прежнего хозяина. Отсюда, с этого чертова трона, открывался вид на батареи мониторов, превращавшие стену в лоскутное одеяло из оперативной обстановки. Москва лежала под нами, как трофейная девица, напуганная, но еще не смирившаяся. Мои «Совы» окопались в этом каменном улье надежнее, чем в любом полевом укрепрайоне. Лубянка была наша. От подвалов, где водились призраки чекистов прошлого, до крыши, с которой открывался вид на горящий Охотный ряд. Штаб-квартира врага стала нашей крепостью. Ирония, которой бы позавидовал сам Шаров со своим языческим бредом о карме. На центральном мониторе висела карта центра города. Наша зона, в пределах Садового кольца, светилась ядовито-зеленым. Кремль, упрямая красная точка, которую мы пока не трогали. И «серая зона» — Старая Площадь, дом 4. Тот самый шестиэтажный уродец в стиле рационализма, где сегодня решалась судьба всей этой балаганной постановки под названием «Российская законная власть». Пригожин и Уткин уже были там. «Первый» и «Девятый». Вошли в ту самую контору, где Сурков, карлик с манией величия, начинал свои паучьи игры. Теперь в эту его святыню вломились два волка в бронежилетах, пахнущих порохом и бензином. Переговоры. Слово, которое в нашем лексиконе всегда пахло ложью и подготовкой к удару в спину. Но здесь, сейчас, оно было выгодно обеим сторонам. Пригожин приходил как победитель, дошедший до стен самого Кремля. Он был в военной экипировке, в грязи своих колонн, с запахом ростовского асфальта и московских окраин. Он был сила. Сурков — как треснувшая, но не рухнувшая власть. Как администратор, пытающийся договориться с цунами. Оба считали себя тактиками. Оба были пешками в игре, правил которой уже не существовало. Я сгреб с подноса оставленный кем-то бутерброд, откусил кусок. Икра была свежей. Государство трещит по швам, а икра на Лубянке все еще пахнет Каспием. – «Филин», — не оборачиваясь, бросил я в пространство кабинета. Тень отделилась от стены. Вадим подошел к мониторам, его балаклава скрывала все, кроме ледяного взгляда. – Связь с «Судьей» есть? – Есть, — голос Филина был ровным, как прицельная нить. — Докладывает с Рублевки. Занял особняк, предположительно, министра обороны. Наблюдает. Я фыркнул. – Наблюдает. Наверняка нашел винный погреб какого-то коррупционера и теперь попивает бордо, рассуждая о тщете бытия и крови, удобряющей ниву грядущей империи. – В точности так и доложил. Цитировал, кажется, Ницше. – Черт с ним, с Ницше. Пусть пьет. Лишь бы не начал приносить жертвы своему Перуну в бассейне с шампанским. — Я откинулся в кресле, и оно противно заскрипело. — Все на своих местах? – Все. «Калькулятор» ведет расчеты для Д-30. «Килька» прочесывает подземку «Лубянки». «Штопор» раздает гуманитарку местным, читает им проповеди. «Пан» и «Алладин» держат периметр на лубянской площади. Готовы к любым сюрпризам от «безликих». Хорошо. Мои ребята. Мои чокнутые, жестокие, но преданные псы. Каждый на своем месте. Каждый – гвоздь, вбитый в крышку гроба старого мира. Я перевел взгляд на монитор с «серой зоной». Тихая, неосвещенная улица. Ничего не происходило. Но вся эта гребаная страна замерла перед экранами, наблюдая, как в одном комнате в здании в стиле рационализма договариваются палач и пиарщик. – А что думаешь, Филин? Сурков сломается? Мой правый человек молчал пару секунд, что для него было равноценно длинной философской тираде Шарова. – Сурков – трус, — наконец произнес он. — Но трус, у которого нет пути назад. Он будет драться до конца. Не физически. Словами, интригами, ложью. – А Пригожин? – Пригожин уже победил. Он здесь. В Москве. Он может проиграть только на этих переговорах. Вот именно. Военная часть была выиграна. Политическая – начиналась. А политика – это дерьмо, в котором тонут лучшие из нас. Я взял со стола тяжелую пепельницу в виде советской звезды, поймал себя на мысли, что хочу швырнуть ее в монитор. В это самодовольное, наглое лицо Суркова, которое, я был уверен, сейчас строит умные гримасы перед Пригожиным. Вместо этого я просто положил пепельницу на место. – Держи всех в готовности. Какая бы хуйня ни вышла из этих переговоров... мы будем к этому готовы. Если Сурков думает, что может переиграть «Первого»... он сильно ошибается. Филин молча кивнул и растворился в тенях кабинета. А я остался сидеть в кресле врага, смотреть на горящий город и ждать. Ждать, когда мои друзья-враги решат, кому достанется эта разоренная, безумная страна. И я знал одно: чья бы взяла, «Совы» с своего куска не уйдут. Мы слишком дорого за него заплатили. Тишина в кабинете была оглушающей. Ее нарушал только шипящий в динамиках голос Суркова – ровный, вежливый, ядовитый. Прямой эфир с переговоров заставил фронт застыть. По всем камерам я видел одно и то же: мои вагнеровцы и сурковские «безликие» замерли в своих укрепах, уставившись в экраны планшетов или телефонов. Негласное перемирие, рожденное любопытством к собственной судьбе. – ...вы хотите взять Москву, Евгений Викторович, я это понимаю, – лился медовый голос Суркова. – Но башни Кремля всё ещё за мной. Я всё ещё лидер этого государства. И я выстою. Я пережил опалу. Сложите оружие. Не ради моей власти – ради сохранения России перед её настоящими врагами, которые уже трут руки на окраинах. Я сжал кулаки. Какая красивая, какая наглая ложь. Он прятался за словом «Россия», как за щитом, зная, что в него будут бить. Он превратил себя в символ государственности, в единственный оплот против хаоса, который сам же и породил. А потом заговорил Пригожин. Его голос, грубый, с характерной хрипотцой, прозвучал как вызов. – Взятие Москвы – вопрос времени, Владислав Юрьевич. Я пришёл сюда не для того, чтобы сдать всё тебе, а потом умереть в безымянной авиакатастрофе. Жребий брошен. Назад я не отступлю. Мне нужны гарантии. Рычаги. Иначе мы будем драться до победного конца. Тупик. Абсолютный и беспросветный. Два паука в банке, и ни один не мог проглотить другого. И тут Сурков, этот мастер тонких движений, сделал свой ход. – Я понимаю вашу позицию, – сказал он с притворной усталостью. – Но такие решения... мне нужно посоветоваться с Белым домом. С Белым домом. С Медведевым. С тем самым «общим камнем преткновения». Это был не просто уход от ответа. Это был намеренный щелчок по нервам Пригожина, напоминание о второй силе, о другом центре власти, который ненавидел их обоих. А потом пауза. И тихий, почти ласковый голос, от которого кровь стыла в жилах: – Уверен, мы найдем решение, которое... удовлетворит все стороны. И позволит нам избежать ненужных... жертв. В этих словах был лед. Лед и смерть. Я не стал дожидаться продолжения. Рука сама потянулась к защищенному спутниковому телефону. Набрал номер Шарова. Он ответил с первого гудка. На фоне слышалось бульканье вина и далекий гул вертолетов. – «Сова», – его голос был низким и напряженным, без обычной философской расслабленности. – Ты тоже это слышишь? – Слышу, – бросил я. – Он только что пригрозил им смертью, прикрыв это бюрократической болтовней. «Посоветоваться с Белым домом»... Чёртов гений провокаций. – Он не будет советоваться, Алексей, – прошипел Шаров. – Он покупает время. Он их уже приговорил. Чувствуешь? Воздух дрожит от измены. Я почувствовал. Сквозь бронированные стекла Лубянки, сквозь стены – до меня доходила та же вибрация. Древний, животный страх перед западней. На мониторе, показывающем панораму с камер наружного наблюдения, мы увидели это одновременно. Вертолет «Ансат», бело-голубой окрас, оторвался от старой площади и набрал высоту. Он был их шансом, их козырем, их путем к отступлению или к новой атаке. Он пролетел всего несколько сотен метров. Яркая, ослепительная вспышка, не оставляющая сомнений в природе взрыва. Пламя рвануло изнутри, разорвав фюзеляж пополам. На секунду он повис в небе – огромный, горящий шар, факел, которым Сурков поджег последние мосты. Потом начал падать. Медленно, нелепо, сыпля обломками и пеплом на крыши старых московских особняков. Грохот удара донесся до Лубянки как приглушенный стон. Тишина. Сначала в динамиках переговоров. Потом – во всем кабинете. Потом, мне показалось, – во всей Москве. Я не выпускал телефон из руки. Слышал, как на том конце провода Шаров медленно, с наслаждением выдохнул: – ...и падут высокие башни, и прах их развеет ветер... Я бросил трубку на рычаг. Больше не было нужды в словах. Все было сказано. Предательство свершилось. На глазах у всей страны, у всего моего штурмового отряда, у меня. Мой взгляд упал на мониторы. Зеленые точки наших позиций замерли. А потом, одна за другой, они начали оживать. Яростно, ядовито. Перемирие умерло вместе с «Ансатом». Я поднял голову и встретился взглядом с Филином. Он стоял в дверях, его балаклава скрывала все, но я видел – он все понял. – Шаров? – спросил он одним словом. – Он уже молится своим богам о грядущей резне, – встал я с кресла. Оно больше не казалось мне чужим. Оно стало командным пунктом на войне, которая только что перешла в свою последнюю, самую кровавую фазу. – Отдай приказ всем «Совам». Перемирие окончено. Сурков только что подписал себе смертный приговор. И мы будем палачами. Горящий шар в ночном небе был не концом. Он был сигналом. Началом конца. И мы, «Совы», выпьем эту чашу до дна. Тишина, последовавшая за падением горящего «Ансата», длилась ровно до того момента, пока первый снаряд не разорвался на площади Восстания. И понеслось. Воздух содрогнулся от знакомой какофонии – треск автоматных очередей, сухие хлопки выстрелов из гранатометов, глухие взрывы. Перемирие было мертво, и мы принялись с яростью хоронить его вместе с нашими надеждами. Мои «Совы», будто разбуженные электрическим разрядом, ринулись в бой с молчаливой, отчаянной яростью. Я видел на тактическом планшете, как загорались значки по всему периметру. Но чем дольше я смотрел, тем тяжелее становился камень у меня в груди. Наша ярость упиралась в холодную, выстроенную стену. «Безликие» не просто оборонялись. Они сжимали клещи. – «Филин!» – мой голос прозвучал хрипло. – Смотри! Он склонился над картой. Его палец ткнул в юго-западный сектор. – Варшавское шоссе. Перерезано. Они отсекают нас от основных сил, идущих с юга. Черт. Черт возьми. Так вот их план. Дать нам войти в город, как в ловушку, а потом захлопнуть крышку. Уничтожить «Вагнер» не в поле, а в каменных джунглях, превратив в мясо. Мы были тигром, загнанным в узкий тупик. Ярости – море, но пространства для манера – ноль. Казалось, всё. Мятеж, наш великий и кровавый марш на Москву, захлебнётся здесь, в этих проклятых московских переулках. Мы станем просто очередной кровавой главой в учебниках истории, которую назовут «ликвидацией вооруженного путча». И в этот момент, когда отчаяние начало подбираться к горлу холодными щупальцами, в общий эфир, на частоте, которую слушал каждый вагнеровец и каждый «безликий», прозвучал новый голос. Низкий, безэмоциональный, стальной. Голос, который я не слышал с пыльных сирийских равнин, но узнал бы из тысячи. (Р) – Внимание всем подразделениям. Всем бойцам. Говорит ваш новый командир Владимир Макаров, позывной «Царь-9 Главный». Я замер. Макаров. «Царь». Тот самый призрак, террорист, которого не смогли поймать, командир «Внутреннего Круга». Человек, для которого не существовало понятий «свои» и «чужие», а были только «цель» и «препятствие». (Р) – В связи с гибелью высшего руководства ЧВК «Вагнер», – его голос был чист и лишен каких-либо чувств, – я, как наиболее авторитетный командир среди выживших в Совете командиров, беру на себя оперативное командование всеми подразделениями. Перевожу их под свою юрисдикцию. В кабинете повисла гробовая тишина. Филин смотрел на меня, и даже его закаленная сталью воля дала трещину. Макаров. Теперь он наш командующий. (Р) – «Марш справедливости» зашел в тупик, – констатировал Макаров, словно читал сводку погоды. – Дальнейшее сопротивление в условиях оперативного окружения не имеет тактического смысла. Приказываю всем подразделениям прекратить огонь. Начать организованный вывод из Москвы по согласованным коридорам. Повторяю. Прекратить огонь и начать отход. И… всё. Сначала на тактической карте замерла одна горячая точка. Потом другая. Третья. Автоматные очереди сменились настороженной тишиной. Грохот боя, еще секунду назад заполнявший город, стал затихать, словно кто-то выключил звук у гигантского приемника. Огонь прекратился. Марш справедливости – вместе с ним. Я откинулся на спинку кресла, выдохнув струю воздуха, которую, казалось, держал в легких целую вечность. Потеряв «Первого» и «Девятого», «Вагнер» потерял стальной стержень. И Макаров, этот ледяной стратег, увидел это мгновенно. Он не стал бросать нас на амбразуру. Он отступал, чтобы сохранить костяк. Силу. Чтобы жить и сражаться в другой день. Я посмотрел в окно на темное небо Москвы, где еще недавно горел вертолет Пригожина. Война не закончилась. Она просто сделала паузу. И теперь у нее было новое, безжалостное и непредсказуемое лицо. Лицо Владимира Макарова. – Что будем делать, командир? – тихо спросил Филин. Я медленно повернул голову к нему. Камень в груди сменился холодной, тяжелой решимостью. – Будем выполнять приказ, – сказал я. – Отводим «Сов». Мы уходим. Но это не конец, Филин. Это только начало. Игра только что сменила игрока.