Абсурд и порядок

10:22 30 января 2030 года Авиабаза ВС РФ «Хмеймим», провинция Латакия, Сирийская Арабская Республика Тупой рёв турбин сменился воющим свистом, а затем и вовсе затих, оставив в ушах назойливый звон. Я распахнул глаза. Отпуск кончился. Кончился там, в России, где пахло морозом, дорогим парфюмом Шурочки Вишневской и запахом денег, которые решают всё. А начался здесь, в Сирии, где пахнет керосином, пылью и войной. Потянулся, хрустнув позвонками. Спина ныла от неудобного кресла чартерного «Боинга», который ВКС используют как маршрутку для личного состава. «Гражданка» в зоне боевых действий – звучит как анекдот. Но стюардессы, надо отдать должное, подбирали знатные. На последнем отрезке, уже где-то над Ираном, одна блондинка с глазами, как у Шуры, так на меня поглядывала, что я даже на секунду задумался – а не агент ли? Отвык уже от простых человеческих взглядов, не несущих в себе угрозы, оценки или приказа. Хотя, какая разница. Дверь уже открыли, и внутрь ворвался густой и тёплый воздух Средиземноморья, смешанный с выхлопами аэродромной техники. Я встал, потянулся за вещмешком с полки. В голове, как на повестке дня, прокручивались итоги этих двадцати дней. Шура сдержала слово. Не обманула. В этом была её главная ценность в моих глазах – предсказуемость в своей непредсказуемости. Наши отношения – не романтика, не любовь. Сделка. Чёткая, ясная, взаимовыгодная. Она вкладывает ресурсы, связи, деньги в мой рост, а я, когда вырасту из капитанов во что-то более серьёзное, стану её шпагой и щитом в больших играх. Просто и цинично. И от этого как-то спокойнее. Результат её «вложений» я ощутил ещё в Новороссийске, когда пришёл приказ о присвоении звания. Капитан. Звучало солидно. А главное – развязывало руки. Теперь я не замкомроты, вечно оглядывающийся на Петренко, хоть он и давал мне карт-бланш. Теперь я – командир разведроты 104-го полка. Роты, которую создали специально под нас, под наших ребят, отличившихся на том берегу Днепра. Как в старые времена, при отце. Он ведь тоже командовал разведротой в Чечне. Получалось, я ступал на его след. Осознание было тяжёлым, как бронепластина, и гордым, как знамя. Петренко стал майором. Справедливо. Мужик заслужил, будь он неладен своей праведностью и трезвым умом. Но самое неожиданное – Симонов. Он теперь младший лейтенант. Его давно уже, ещё до всей этой украинской мясорубки, должны были произвести, бумаги где-то в канцелярии Ленинградского ВО затерялись, а потом всем стало не до того. Про него словно забыли. А тут – раз, и приказ. Симонов, когда узнал, лишь хмыкнул и провёл ладонью по шраму на щеке: – Значит, и на старых псов обращают внимание. Но в глазах, этих холодных, презирающих всё на свете глазах, мелькнуло что-то вроде удовлетворения. Теперь он мой зам. Идеально. С ним можно в ад и обратно, зная, что за спиной не предаст и не сломается. Цена вопроса наших звёздочек на погонах стала ясна утром, перед вылетом. В штабе полка столкнулся нос к носу с Быкадоровым. Генерал сиял, как новенький рубль. И не только от сознания собственной значимости. На его пухлой запястье красовались новые часы. Не наши, утилитарные, армейские. А массивные, золотые, блестящие так, что в глазах рябило. Дорогие. Очень дорогие. Он что-то бурчал мне о «ответственности нового звания» и «доверии командования», а я смотрел на эти часы и думал: «Вот он, ставропольский клад, генерал. Спасибо тебе за наши новые погоны. И передай спасибо Шурочке. Или её деньгам». Петрова с нами не было. Раны, полученные на высоте 107 и потом в Днепре, дали о себе знать — в пехоту ему уже нельзя. Но старый вояка не ушёл на покой. Слухи говорят, он теперь в танковых войсках, где-то подальше от передка, учит молодых механиков-водителей. Для него это, наверное, лучшая доля, чем гнить в учебке. Воевать с его подорванным здоровьем — смерть, а здесь и при деле, и под броней поспокойнее. Хотя, зная Петрова, он и там найдёт способ вляпаться в историю. Огляделся вокруг, медленно поворачиваясь на каблуках берцев. База была огромной, шумной, как улей. Но за её колючей проволокой и КПП простиралась другая реальность. У самого периметра, на выжженной солнцем земле, громоздились лагеря. Не просто палатки, а целые города из брезента и пластика, от которых тянуло запахом человеческой беды – щиплющим дымом костров, пылью и отчаянием. Тысячи людей. В основном старики, женщины, дети с пустыми глазами. Алавиты и христиане. Те, кому «цивилизованная оппозиция» и её турецкие хозяева оставили выбор: смерть или бегство. Беженцы. Этнические чистки в Латакии шли полным ходом, а мы тут, на этой суперсовременной базе, только разгружаемся. Виноваты в этом бардаке были, конечно, «садыки». Точное название, чёрт возьми. Вагнеровцы всегда умели подобрать слово. «Садык» – «друг». Армия Асада, которая десятилетиями была нашим «другом», «партнёром», «союзником». А на деле – разложившаяся бюрократическая машина, где генералы воруют, офицеры продают топливо, а солдаты разбегаются при первой же угрозе, бросая технику и мирняк на растерзание. Из-за их «дружбы» теперь эти люди ютятся в палатках под нашим прикрытием. Горечь подкатила к горлу. Мы воюем не за Сирию, а вопреки ей. Я махнул рукой Симонычу, показывая, чтобы он занимался погрузкой, и сам двинулся вдоль ангаров, куда-то в сторону складов ГСМ, чтобы просто пройтись, выбросить из головы картинки лагерей. Нужно было переключиться на дело. И почти сразу наткнулся на них. Группа человек двадцати. Они не строем шли, а именно двигались – легко, экономично, занимая всё пространство вокруг себя так, что казалось, их гораздо больше. Камуфляж был не наш, но и не классический сирийский. Качественный, многослойный, с разгрузками не российского, а какого-то западного образца, но до боли знакомой, продуманной эргономики. Оружие – в основном М4А1 с обвесами, пара снайперских винтовок с глушителями. Шлемы, очки, тактические перчатки. Идеальная, стерильная картинка спецназа. Но на их плечах красовались шевроны, от которых у меня в глазах потемнело. Зелёное знамя с поднятой рукой, сжимающей АК-47. Хезболла. Ливанская «Партия Аллаха». Мозг тут же выдал справку: шииты, проиранский прокси, союзник Асада. Логично их здесь видеть. Но не в таком виде. Эти ребята выглядели не как фанатики-ополченцы, а как профессионалы высшей лиги. И один из них, высокий, широкоплечий, с коротко стриженными седыми волосами, стоял ко мне полубоком, отдавая тихие распоряжения. Его профиль, жёсткий, как из гранита, и этот специфический, собранный, как пружина, покой – всё это било в память, как молотком. И вдруг флешбек накрыл с головой. Не картинка, а ощущение. Запах политуры в рязанской аудитории военной академии. Скучный голос преподавателя по тактической подготовке. И он, в штатском, но с такой выправкой, что любое начальство перед ним инстинктивно вытягивалось. Капитан, а тогда, кажется, уже майор, Егор Фиров. Он приходил к нам не с лекциями, а для «бесед». Вербовка. ССО искало будущие кадры среди курсантов. Он задавал вопросы не о теории, а о мотивах. – Почему вы здесь, Комаров? Я тогда, молодой и глупый, что-то ляпнул про «служить родине». Он лишь усмехнулся уголком губ, а в глазах, холодных и пронзительных, читалось: – Посмотрим. – Крёстный отец, машина подъезжает к четвёртому ангару, – доложил один из «бойцов Хезболлы», мужчина с бородой и спокойным голосом убийцы. Крёстный отец. Позывной. Всё встало на свои места. Фиров кивнул и, словно почувствовав мой взгляд, медленно повернул голову. Его глаза, серо-стальные, безошибочно нашли меня в тени ангара. Ни тени удивления. Он всё знал. Всегда всё знал. – А вот и наша смена караула подтягивается, – произнёс он спокойно, и его люди обернулись. Взгляды были оценивающими, без дружелюбия, но и без вражды. Как на потенциальный актив. Или проблему. Я подошёл ближе, автоматически приняв стойку «смирно», хотя в погонах капитана уже не обязан был этого делать перед майором, а он сейчас и вовсе был без знаков различия. Старая привычка. – Товарищ подполковник Фиров, – отчеканил я. Один из бойцов, молодой парень с хитрой физиономией, фальшиво на ломанном русском возмутился: – Какой подполковник? Мы простые инструкторы из Сопротивления. Учим братьев-мусульман рыть окопы против сионистов. – Его сосед хмыкнул. Фиров едва заметно мотнул головой, и шутка мгновенно затихла. Его взгляд скользнул по моим новеньким погонам с четырьмя маленькими звёздочками. – Капитан Комаров. Поздравляю с повышением. Вижу, не зря время потратил. Хотя в академии я прочил тебе другую карьеру, – его голос был ровным, без интонаций. Но в словах «не зря время потратил» слышался скрытый смысл. Вероятно, он знал про Украину. Знает всё. – Планы меняются, товарищ подполковник. Как и обстановка, – парировал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Этот человек вызывал странное чувство – смесь уважения, которое испытываешь к настоящему мастеру, и первобытной осторожности перед хищником. – Они всегда меняются, – согласился Фиров. – И ты, капитан, уже не тот юный максималист из тёплой аудитории. Запахло порохом, и кремня в тебе прибавилось. Это хорошо. С тобой, наверное, даже сработаться будет интересно. Если, конечно, задачи совпадут. Он не сказал «если прикажут». Сказал «если задачи совпадут». Это было важно. Он видел во мне не просто винтик, а инструмент. Возможно, даже коллегу на поле боя. От этого стало и лестно, и жутковато. – Будем надеяться, товарищ подполковник. Надеюсь, ваши… ученики, – я кивнул на его группу, – тоже оправдают ваше доверие. На лице одного из «бойцов Хезболлы» промелькнула улыбка. Они все прекрасно понимали игру. – Они уже оправдали, капитан. Многократно, – Фиров посмотрел куда-то за мою спину, где, видимо, заканчивалась погрузка моей роты. – Тебе пора. Ваш садык-проводник уже нервничает. И точно, с вышки КПП помахал фонарём. В эфире зашипела рация у меня на разгрузке. Голос Петренко, спокойный, но властный: (Р) – «Спартак», к машине. Колонна строится. Маршрут уже на планшете. Основные силы догонят на точке сбора. Не задерживай обед. Я исполнил воинское приветствие перед Фировым. Он ответил лёгким, почти невежливым касанием пальцев к виску. Его люди уже растворялись в тени ангара, бесшумные и неосязаемые, как призраки. – Удачи на фронте, капитан, – бросил он напоследок. – Там сейчас жарко. В прямом и переносном смысле. Я развернулся и быстрым шагом пошёл к своим «Уралам», которые уже ревели моторами, готовые везти меня и мою новую роту из этого островка порядка в самое пекло сирийского хаоса. В голове гудело от встречи. Фиров здесь. ССО и Хезболла в таком симбиозе. Значит, игра идёт на уровне, куда выше моего капитанского понимания. И наша роль в ней только начиналась. Мой «Урал» шёл в голове колонны, глотая километры раскалённого асфальта, а затем – пыльной грунтовки, ведущей от побережья вглубь провинции. Картина за окном медленно менялась. Исчезли аккуратные, хоть и пропылённые, постройки около авиабазы, сменившись выжженными холмами, редкими оливковыми рощами и развалинами деревень, по которым было невозможно сказать – это следы старой войны или уже новой. Всё чаще попадались блокпосты: наши, сирийские, иногда – ополченческие, с флагами, в которых я не сразу мог разобраться. На каждом нас проверяли, сверяли маршрут, пропускали дальше. И вот, наконец, она появилась впереди – наша новая «фазенда». С первого взгляда было ясно: постройка ещё советская, времён, когда наши военные советники учили садыков воевать против израильтян. Стиль – типичный совковый, адаптированный под арабские реалии совдеповскими инженерами. Массивные бетонные коробки, плоские крыши, выцветшая на солнце краска защитного цвета. Главное здание штаба, пара ангаров, которые, судя по въевшимся в бетон масляным пятнам, служили мастерскими, и длинная-предлинная прямая асфальтированная полоса – «танкодром». Место, где поколения сирийских танкистов учились водить свои Т-55 и Т-72 по прямой и делать разворот на месте. Отсюда и название, которое само пришло на язык. – Ну, прибыли. Танкодром. Красота, – процедил я, вылезая из кабины. Тёплый воздух ударил в лицо, неся с собой запах раскалённого асфальта, мазута и чего-то кислого, устоявшегося. Нас встретил какой-то наш же замыкающий по тылу, прапорщик с озабоченным лицом и планшетом. Быстро, без лишних слов, он распределил роту по казармам, указывая пальцем на длинные низкие бетонные бараки, выстроившиеся вокруг огромного плаца, заросшего редкими колючками. – Капитан, ваши люди – в третью и четвёртую с конца. Комсостав может в штабку, там комнаты есть. – Спасибо, – кивнул я. – Сначала разместим людей». Я пошёл за своими к указанным казармам. И обалдел. Это была не казарма. Это было что-то среднее между бомбоубежищем, гаражом и раздутой бетонной автобусной остановкой. Длинное, узкое помещение с высоким потолком и маленькими зарешеченными окошками под самым потолком. Воздух внутри стоял спёртый, пыльный и холодный, несмотря на жару снаружи – бетон за день не прогревался, а ночью выстужался насквозь. Вдоль стен тянулись двухъярусные кровати. Не просто старые. Это были реликты, вероятно, пережившие все арабо-израильские войны. Рамы из покоробленного времени и влагой металла, а вместо панцирных сеток – натянутая, провисшая и рваная в десятках мест сетка-рабица. Лежать на таком – всё равно что на гамаке из колючей проволоки. – Ну и хоромы, – раздался за моей спиной голос Симонова. – Прямо как в санатории. Только сон лечебный. В начале и в конце казармы были предусмотрены кирпичные печки-буржуйки, с выведенными через крышу трубами. Рядом с одной валялась канистра, из которой сочилась на песок тёмная лужица солярки. Логика сирийского строителя была проста и бесчеловечна: без печки – холодно и сыро. Две печки – жарко и душно. Поэтому ставят одну. И пусть народ сам решает, кому мёрзнуть у дальнего торца, а кому изнывать от жары у печки. – Выгружаемся, обживаемся! – скомандовал я. – Симонов, организуй. Кровати все – нахер! Снесём в конец, сделаем из них столы или баррикады. Спать на них всё равно невозможно. Будем раскладушки ставить, кто привез, или на карематах. Сначала – проветрить этот склеп! Ребята, молча ковыряясь, начали выносить на плац эти железные реликвии. Я вышел из казармы, чтобы осмотреться. Казарм таких вокруг плаца было штук шесть, может, восемь. Все одинаковые, унылые, как гробы. А между ними, в отдалении, виднелось небольшое отдельное строение – квадратное, с дверью и дырой в крыше. От него даже на таком расстоянии тянуло таким амбре, что слезились глаза. Туалет. Видимо, на все восемь казарм. Запах представлял собой гремучую смесь десятилетиями нечищеного выгреба, хлорки, которой тщетно пытались забить предыдущее, и всепроникающей пыли. После этого аромата боевые отравляющие вещества типа зарина или иприта и правда могли сойти за элитный парфюм. Хотя бы потому, что от них умирали быстро. Петренко подошёл ко мне, изучая планшет с картой местности. – Что, Владимир, нравится курорт? – Да уж, Дима. Прямо как в Сочи. Только море подальше, и сервис… специфический, – ответил я, закуривая. Дым перебивал запах туалета, но ненадолго. – Место проверенное, – сказал Петренко. – Раньше тут сирийский учебный центр был. Танкистов готовили. Отсюда и «танкодром». Потом бросили. Сейчас – наш опорный пункт. С одной стороны – относительная безопасность от миномётных обстрелов, бетон крепкий. С другой – до передовой километров пятнадцать. Удобно для резерва и для разведгрупп. – То есть нас сюда как на передовой склад закинули, – уловил я суть. – Примерно так. Быстро обустроиться, получить задачи. Основные силы батальона подтянутся завтра-послезавтра. А нам уже завтра, возможно, светит первый выезд на рекогносцировку. Я кивнул, докурил и бросил окурок, растерев его сапогом о пыльный асфальт «танкодрома». Справа двое моих разведчиков, споря, пытались приладить походную печку к вытяжной трубе старой буржуйки. Слева Симонов ругался матом, пытаясь открыть намертво заржавевший вентиль на водопроводной колонке. Вот он, новый дом. Танкодром. Заброшенная сирийская учебка, пропахшая соляркой, дерьмом и войной. Идеальное место, чтобы начать всё сначала. Когда казармы были хоть как-то приведены в человеческий вид (дрянные кровати сбросили в кучу у дальней стены, застелили пол карематами и раскладушками), нас потащило наружу. Нужно было понять, где тут что, и как-то заземлиться на новом месте. Недалеко от наших бараков, через узкую, протоптанную в пыли тропинку, виднелось низкое здание столовой. Туда мы и двинулись гурьбой. Путь наш лежал мимо небольшой площадки, служившей, видимо, парковкой или свалкой техники одновременно. Сначала внимание привлекли три танка. Не старые сирийские Т-72, а вполне себе современные Т-72Б3 с тепловизорами и прочими наворотами, которые мы между собой звали «Турмсиками» по названию СУО «Турмс». Наши. Привезённые, судя по всему, недавно – пыль на них ещё не успела въесться. Но один из них стоял с открытыми люками, а вокруг него царила неестественная чистота, будто его отмывали с хлоркой. – С этим что? – кивнул я подошедшему старшему по техчасти, нашему вечно замасленному прапору. Тот сплюнул, не глядя на машину. – Капитан, не спрашивай. Вчера наших ребят с передовой на нём сменили. Ночью дежурный на плацу слышал странные звуки. Подошли – а там два садыка из обслуживающего персонала… ну… используют боевую машину не по назначению. Прямо в башне. С перемазанным всем, чем можно, салоном. Наши ребята, которые на этом танке воевали, когда узнали… сказали, что скорее пешком пойдут, чем в эту… кхм… помойку сядут. Списана. Будет стоять как учебный макет. Если руки дойдут – разберут на запчасти. Я просто молча покачал головой. Логика войны. Технику губят не вражеские снаряды, а собственная разложившаяся армия союзника. Классика. Рядом с танками ржавели несколько грузовиков. Но не просто старые, а реликты. ЗИС-150 или что-то очень похожее, выпуска, наверное, конца сороковых. И что поразительно – кузова и кабины были почти целыми, только краска облезла. В Сирии, где дождь – событие, а соль на дороги не сыплют, техника не гниёт, а просто стареет, как скала. Понятно стало, почему по дорогам до сих пор ползают эти раритеты. Нас заметили. Откуда-то из-за угла штабной коробки начали подтягиваться садыки – местный гарнизон, видимо. Смотрели с тупым любопытством. Один, молодой и наглый, подошёл совсем близко, тыча пальцем в наши наколенники с пластиковыми чашечками. – Рус, хороший! Дашь – я тебе минет сделаю, а? – выпалил он на ломаном русском с похабной ухмылкой. Реакция последовала раньше, чем я успел что-то сказать. Симоныч, шедший сзади, без разговора и без лишнего замаха врезал ему кулаком в солнечное сплетение. Тот охнул, сложился пополам, а следующий удар коленом в подбородок отправил его на пыльную землю. – Нахуй пошёл, пидор, – спокойно бросил Симоныч, перешагивая через задыхающегося сирийца. Остальные садыки замерли, потом, бормоча что-то, быстро ретировались. Никакой солидарности. Просто испугались, что сейчас побьют всех. Дальше по пути обнаружился маленький магазинчик – обычная будка, охраняемая нашим же контрактником. Мы всей толпой навалились на него. Обменяли подъёмные – кто-то все двести баксов, кто-то половину – на толстые пачки сирийских фунтов, которые пахли то ли типографской краской, то ли чем похуже. Скупили почти весь запас: бутылки с тёплым лимонадом непонятного производства, пачки чипсов, сигареты (и наши, и местные, крепкие, как удар ломом), шоколадные батончики, которые уже успели подтаять. Простые радости окопной жизни. В столовой нас ждал стандартный армейский ужин: макароны по-флотски с тушёнкой и чай, заваренный в цинковом чане. Ели быстро, почти не разговаривая, поглощая калории. Усталость от перелёта, от впечатлений, от всей этой дурки с «танкодромом» накатывала тяжёлой волной. Выпив по две кружки сладкого чая, мы побрели обратно в казармы. Предстояло рано вставать, а ночь обещала быть интересной. И она не обманула. Я вышел ночью покурить и по нужде. Туалет, конечно, был тем ещё испытанием, но делать нечего. Возвращаясь к бараку, услышал на плацу странный звук – не крики, не ругань, а ровные, ритмичные хлопки. Аплодисменты. Ночью. На плацу. Любопытство пересилило. Я, а следом и выползший из казармы Симонов, двинулись на звук. У флагштока, где наш государственный флаг был приспущен на ночь, собралась толпа человек в тридцать. Все местные, садыки. В центре, в свете пары фонарей, два молодых сирийских солдата, обнявшись, страстно целовались, а окружающие их товарищи активно аплодировали, свистели и подбадривали возгласами. Картина была сюрреалистичной. Посреди военной базы, в зоне боевых действий. – Понятно, – сказал Симоныч с ледяным спокойствием, закуривая. – Приехали воевать за пидоров. Что дальше? Негров будем учить белых убивать? Я ничего не ответил. Не было слов. Было лишь чувство полного, абсолютного абсурда происходящего. Мы летели через полмира, чтобы воевать за государство, армия которого разлагается на глазах, а её бойцы развлекаются вот такими спектаклями под одобрительные аплодисменты сослуживцев. Но когда мы отвели взгляд от этого цирка, картина резко сменилась. Чуть дальше, в стороне от плаца, у самой вышки КПП, стоял аккуратный палаточный лагерь. Не было ни шума, ни суеты. Только строгие ряды одинаковых палаток, чистое оружие в пирамидах, и бойцы. Они не спали. Группами по пять-семь человек они вместе с нашими инструкторами – и я узнал среди них одного из тех, кого видел днём с Фировым – отрабатывали действия в темноте: бесшумное снятие поста, перебежки, сигналы руками. Движения чёткие, отлаженные, лица сосредоточенные. Это была «Хезболла». И они выглядели как настоящая армия. Дисциплинированная, мотивированная, смертоносная. Контраст был оглушительным. На одной стороне плаца – гомоэротический фарс армии-союзника, ради которой, по сути, мы здесь и были. На другой – суровая, аскетичная боевая машина «прокси», которых официально мы здесь якобы не обучаем. Я бросил окуток и растёр его сапогом. – Всё, Симоныч. Идём спать. Завтра начинается наша война. И она явно будет не той, за которую нам рассказывали в политотделе. Последнее, что я увидел, заходя в казарму, – это как наш инструктор из ССО что-то тихо, но жёстко объяснял бойцу «Хезболлы», поправившему ему плечом приклад. Боец кивал, внимательно слушая. На плацу же к тому моменту началась уже пляска.