Присяга новому знамени

9:30 31 января 2029 года Квартира в Печатниках, г. Москва, Российская Федерация Чёртова контузия. Даже сейчас, спустя месяцы, голова по утрам — будто туда залили свинца и хорошенько взболтали. Не боль, нет. Такое чувство, будто мир вокруг — плохо настроенный телевизор, с помехами и отставанием звука. И внутри — та же хрень. Пустота. Отпуск. Целых три месяца «для восстановления здоровья». Звучит как насмешка. Восстановления не будет, это врачи в госпитале тактично намекнули. «Последствия», «требуется адаптация», «вам стоит подумать о жизни вне армии». Ага, щас. Вне армии. Академия РВВДКУ уже прислала вежливое письмецо: если не вернешься по окончании отпуска — будь добр, верни все деньги за обучение. А это — сумма, за которую можно было купить пару квартир в этой самой конуре в Печатниках. Пять лет контракта висят на шее каменным якорем. С одной стороны — якорь, с другой — пропасть. Иди и служи дальше с дурной головой и трясущимися после ста грамм водки руками. Или сбегай, стань банкротом и бомжом в придачу. Встал, вроде, в приличное время. Не в десять, не в одиннадцать, как бывало после особо удачных (или провальных) вечеров у однорукого бандита. Сегодня надо было выглядеть... нормально. Человечески. Впервые за долгое время достал из шкафа парадную форму. Сидит, сволочь, как влитая, хоть на смотр становись. Погоны капитана, орден Мужества, значок «За окончание военного ВУЗа» — весь этот фантичный металлолом, который не греет и не защищает. Но Наталья просила приодеться. «Цивильно», сказала. Ну, цивильно у меня — это джинсы и рваная толстовка. Форма — это хоть какой-то знак, что я ещё не совсем конченый. Побрился, стараясь не смотреть себе в глаза в зеркало. Голубые, как у какого-то пай-мальчика, только вот взгляд не пай-мальчика. Пустой. Загорелая кожа сошла, после госпиталя я бледный, как поганка. Ну и ладно. Главное — не пахнуть перегаром с утра. Выпил таблетку, что врачи выписали «от головокружения». Помогает слабо, но ритуал такой. Выходя из подъезда, вдохнул морозный воздух. Москва. Столица. После передков под Днепропетровском и вонючих блиндажей здесь всё кажется ненастоящим, картонным. И слишком тихим. Слишком целым. На такси добрался до Поклонки. Место, конечно, говорящее. Парад победы над... кем там? Над всем миром, получается. И вот новый аттракцион — выставка трофейного железа. «Боевые трофеи Российской армии», гласит плакат. Леопарды, Абрамсы, Брэдли — всё в ржавых дырах, с облезлой камуфляжной краской, обугленное. Как чучела зверей в музее. Народ фоткается, дети лазают. Весёленько. И вот она. Наталья. Стоит у немецкого «Леопарда», закутанная в тёплое пальто, и смотрит не на технику, а куда-то в сторону. Невысокая, миловидная. Брюнетка. Вид у неё серьёзный, деловой. Не по годам. Увидела меня — лицо немного смягчилось, махнула рукой. — Вить, привет. Ты... хорошо выглядишь, — сказала она, подходя. — Враньё, — хрипло улыбнулся я. — Но старался. Для тебя. — Ценим, — она улыбнулась в ответ, но в глазах была какая-то озабоченность. — Спасибо, что приехал. Пойдём, я кое с кем тебя познакомить хочу. — Кем? — насторожился я. Мне не хотелось новых людей. Новых лиц, новых вопросов. — Пойдёшь — узнаешь. Машина моя тут рядом. Мы сели в её недорогую, но аккуратную иномарку. Она вырулила на Кутузовский, а оттуда — к Садовому. И вот тут картинка сменилась с парадной на окопную. Садовое кольцо было перекрыто. Не просто так, а капитально. КПП, бетонные блоки «ежи», БТРы на разворотах. Часть зданий, особенно ближе к центру, всё ещё несла следы недавней бойни: забитые фанерой витрины, следы пуль на стенах, чёрные подпалины от пожаров. Воздух, казалось, до сих пор пахнет гарью и порохом. Я невольно съёжился. Моя рука потянулась к воображаемой кобуре у бедра. — Ужас, да? — тихо сказала Наталья, замедляясь перед постом ГАИ. Пропуска проверили, махнули рукой. Ехали дальше, мимо «бэхи», которая валялась на боку, слове чудовищный жук. — До сих пор расчищают. Говорят, на Лубянке и на Охотном ряду плиты меняли — кровь не отмывалась. — Я читал, — буркнул я, отворачиваясь к окну. В горле встал ком. Это не было похоже на войну там, на фронте. Там всё просто: окоп, враг, приказ. Здесь же... здесь это была язва на теле своего же города. Мятеж. Я слышал краем уха про Вагнер, про то, как они чуть Кремль не взяли. Как Пригожин и Уткин накрылись вертолётом. Как теперь всем рулит какой-то Макаров, ещё большая сволочь. И среди этих развалин едут люди на работу, в магазины. Живут. – Узурпатор..., – тихо, но чётко говорит Наталья, глядя на перекрытые улицы. Я аж вздрогнул. – Кто? – Сурков. Кто же ещё. Сидит в Кремле, корону примеряет. Путин ему власть не передавал. Он её подобрал, как шакал. В её голосе – не просто злость, а убеждённость. Та самая, партийная. Она в «Народной России», они главные конкуренты сурковской «Единой России». Я коммунист в душе, да, но до политики раньше никогда не опускался. Война – она проще. Там враг понятен. А здесь… – Куда везешь-то? – спрашиваю, чувствуя, как в животе начинает урчать не от голода, а от тревоги. – В штаб, – улыбается она. – У нас сегодня съезд партии. Не бойся, всё тихо, по-семейному. Съезд. Меня, капитана ВДВ, контуженного и подсевшего на игры и выпивку, – на съезд партии. Ёб твою мать. Хотелось открыть дверь и выкатиться на ходу кубарем. Но я только стиснул зубы. Любопытство пересилило страх. Да и Наталья смотрела так, будто ведёт меня не на сборище политиков, а представлять своей строгой, но справедливой семье. Машина свернула в неприметные ворота. Похоже, начало чему-то серьёзному. Или огромной ошибке. Как на войне – сделаешь шаг, а под ногами либо твёрдая земля, либо мина. Машина плыла по московским улицам, а Наталья говорила. Говорила так, будто пыталась вложить в меня пять лет политических драм, пока я был в окопах и госпиталях. – Ты же в армии всё пропустил, Вить, — начала она, и в её голосе звучало что-то между сочувствием и учительским тоном. — После Жириновского ЛДПР просто… испарилась. Те клоуны, что остались, влились в «Единую Россию», чтоб местечко потеплее занять. Ну а «Справедливая Россия»… с ней история смешная. Там же три медведя в одной берлоге: Семигин, Миронов и Прилепин. Один — коммерс, второй — аппаратчик, третий — писатель с ружьём. И у всех взгляды, как три разные планеты. Я смотрел в окно на проплывающие серые дома, слушая её рассказ, как сказку про чужую жизнь. – А потом грянул кризис 27-го года, — её голос стал жестче. — И война твоя, вторая украинская. И оказалось, что вся их риторика, все эти игры в патриотов и государственников — пустое. Когда народу хреново, когда экономика на дне, а страна после сложной победы, вопросы-то становятся простыми. Социальная справедливость. Перераспределение. Национализация. В общем, то, что КПРФ всегда говорила. И Афонин, наш лидер, он это увидел. Он пошёл на сближение. И они, эти «справедливороссы», сами распались на части, и левое крыло — самое многочисленное — потянулось к нам. Так и родилась «Народная Россия». Коалиция. Единственная реальная сила, которая может противостоять сурковской вертикали. – Двухпартийная система, значит, — пробормотал я, больше для себя. — Как у американцев, только свои «Единая Россия» против «Народной». – Именно, — кивнула Наталья. — И сейчас — решающий момент. Сурков хочет легитимизировать свою власть на выборах. А мы должны ему помешать. Демократически. В её словах была горячая убеждённость, почти вера. Мне же было немного не по себе от этой ясности. Война никогда не была чёрно-белой. А тут — всё разложено по полочкам: мы хорошие, они плохие. Мне захотелось перебить этот поток, заглушить внутренний диссонанс. Рука сама потянулась к магнитоле. – Можно музыку? – Конечно, — Наталья улыбнулась, но я не стал искать музыку. Я знал, что хочу услышать. Покрутил настройки, поймал частоту, где должен был идти прямой эфир. И он шёл. Голос Суркова заполнил салон. Чистый, уверенный, без единой оговорки. Голос профессионального гипнотизёра. «…и потому мятеж головорезов, попытка расколоть наше общество, посеять хаос, — окончательно потерпел крах. Силы законности и порядка, верные присяге, защитили конституционный строй. Гражданская война, которую жаждали наши враги, была предотвращена в зародыше. Сегодня страна может выдохнуть спокойно». Я смотрел в окно на заснеженные крыши. «В зародыше». Хорошо сказал. А колонны сгоревшей техники на Садовом, а трупы «безликих» и вагнеровцев, которые ещё месяц вывозили — это так, незначительные издержки. Он говорил о единстве, а я видел расколотый асфальт. «Я не стремился к этой власти, — продолжал голос, и в нём звучала идеально сыгранная скромность. — Но в час испытаний долг велел принять на себя всю тяжесть ответственности. И сейчас, чтобы закрепить восстановленный порядок, обеспечить стране стабильность и поступательное развитие, я объявляю о своём решении… баллотироваться на пост Президента Российской Федерации. Мы должны завершить этот трудный переходный период твёрдой рукой и ясным планом!» Наташа фыркнула, как кошка, и резко выключила радио. Её миловидное лицо исказила гримаса отвращения. – Слышал? — её голос дрожал от злости. — «Твёрдая рука». «Ясный план». Олицетворение всего, против чего мы боремся. Буржуазная власть, прикрытая патриотической риторикой. Карьерист, который дорвался до трона и теперь хочет узаконить свою узурпацию. И только мы, «Народная Россия», можем ему помешать. Мы — главные конкуренты. Народ с нами! Она горела. В её глазах был тот самый огонь веры, который заставляет людей идти на баррикады. Я же молчал, глядя на её сжатые кулачки. Она была права в главном — он был узурпатором и карьеристом. Но она, со своей юношеской прямотой, не видела, может, всей глубины дерьма. Главные конкуренты, Наташ? — думал я про себя, пока машина сворачивала к зданию, похожему на бывший советский НИИ. А как же его собственные «союзники»? Те самые «башенники» и «белодомовцы» в его же партии, которые, как шепчут, уже ножи точат? Как же тот самый Макаров с его «Красным спецназом», который сейчас где-то в тени копит силы? У Суркова, думал я, противники куда страшнее нас, левых идеалистов. Свои. И они играют не в выборы, а в совсем другие игры. Без правил. Но вслух я ничего не сказал. Просто потрогал рукой холодный металл медали в кармане парадного кителя. – Ну что, — вздохнул я, открывая дверь. — Познакомишь меня с этим самым Афониным? Посмотрим, что у вас за народная сила такая. Здание штаба «Народной России» оказалось неброским, солидным особняком где-то в глубине переулков. Не Кремль, конечно, но и не подвал. Чувствовалась претензия на серьёзность. Наталья кивнула серьёзным ребятам на входе, меня пропустили без лишних слов – видимо, её лицо было здесь пропуском. Мы вошли в зал как раз в момент оваций. Съезд уже начался, мы опоздали. На сцене, за трибуной, под красным знаменем с новым, но знакомым серпом и молотом (слегка стилизованным), стоял Юрий Афонин. И говорил. Говорил так, что мурашки по коже. – …и мы достигли того, что ещё вчера казалось невозможным! – его голос, не такой отточенный, как у Суркова, но живой, горячий, гремел под сводами. – Левые силы России, десятилетиями раздробленные, обманутые, расколотые врагами и собственными амбициями, наконец объединились! И попытка «Единой России» играть на наших былых противоречиях – потерпела полный и окончательный крах! Зал взорвался аплодисментами. Наталья сжала мою руку, её глаза сияли. Афонин ждал, пока стихнет гул, и продолжал, уже по делу, чётко и жёстко, как командир перед операцией: – А теперь – задачи! Первая и главная: стать серьёзной, настоящей угрозой для Владислава Суркова на президентских выборах в марте! Не для галочки, а чтобы заставить его нервничать, тратить ресурсы, показывать народу – есть альтернатива! А в перспективе – выиграть у него в 2036-м! Вторая: заполучить лояльность армии. Армия – новая элита страны после двух войн. Солдаты и офицеры, проливавшие кровь, не должны быть пушечным мясом для буржуазной власти! Они должны стать нашей опорой! Третья: большинство в заксобраниях регионов. Наши губернаторы, наши представители в Совете Федерации! Чтобы голос оппозиции звучал громко и едино, а не дробился на кучу карликов! Четвёртая: парламентское большинство в Госдуме в сентябре 2031-го! Чтобы диктовать повестку, создавать постоянное, неослабевающее давление на сурковскую клику по каждому закону! Он сделал паузу, и в зале повисла напряжённая тишина. – И конечная цель… Следуя идеалам Ленина и подлинной коммунистической идеологии… провести вторую революцию. В идеале – мирно, без крови. А затем – строить социалистическое государство. Как СССР, но без ошибок оппортунистов, предателей и догматиков! Государство для народа! Тут уж зал встал. Ревущий, ликующий рёв сотен глоток. Наталья кричала «Ура!», её щёки горели румянцем. И я… Чёрт возьми, я чувствовал, как что-то старое, затоптанное окопной грязью и залитое водкой, шевелится в груди. Коммунист во мне просыпался. Это были не пустые слова о «стабильности», это был план. Чёткий, жёсткий, почти военный. Я кивнул, сам того не замечая. Согласен. Всей душой согласен. Такой цели можно служить. И в этот момент, в самый пик общего воодушевления, у меня в висках ударило. Резко и больно, как от близкого разрыва. Зал, лица, красное знамя – всё поплыло, задрожало. А потом в этой каше звуков отчётливо, как наяву, прозвучал другой голос. Спокойный, насмешливый, бархатный. Голос Суркова из магнитолы. Он звучал не с трибуны, а прямо у меня в голове, за левым ухом. – Ох, как трогательно. Слышишь, как они аплодируют? Слышишь этот детский восторг? Голос звучал насмешливо, снисходительно, как будто он наблюдал за нами из-за зеркального стекла. – А знаешь, капитан, самый смешной анекдот? Одну из «родительниц» их партии… эту самую «Справедливую Россию»… её когда-то создал я. Ещё в далёкие нулевые. Когда был лишь политтехнологом и серым кардиналом в тени Владимира Владимировича. Прямо для этих задач. Левое крыло «Единой России». Чтобы пассионарные ребята, вроде твоей Наташки, не шли в террор, а играли в демократию. Удобный карманный клапан для выпуска пара протестного электората? А теперь… теперь просто сменил вывеску. Двухпартийная система — это красиво. И ведь с самого начала так и было задумано. И ваш Афонин… он такой талантливый, такой искренний. Он просто не понимает, что играет по моим старым, прописанным правилам! В груди всё сжалось в ледяной ком. Я попытался отмахнуться, но голос нарастал, заполняя всё сознание. – У меня получилось даже лучше, чем я планировал! Вы оказались куда глупее, чем я думал! Вы не просто системная оппозиция, вы – идеальная. Вы искренне верите, что боретесь со мной. Вы строите планы, мечтаете о революции… а всего лишь исполняете роль, которую я для вас написал. Потому что настоящая угроза для меня – не вы, мечтатели. А мои же бывшие друзья, которые сейчас режут друг друга в тишине кабинетов. А вы... Вы следуете плану, который я начертил двадцать пять лет назад! Вы играете на моём поле и по моим правилам! Вы масса, лишь статисты... ВЫ АБСОЛЮТНЫЕ КРЕТИНЫ! СПАСИБО ЗА ЛОЯЛЬНОСТЬ! ПХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! Голос затих, а потом разразился смехом. Не громким, а протяжным, язвительным, полным невыразимого глумления. Это был не просто смех. Это была пощёчина. Ледяная, оглушающая, нокаутирующая. Казалось, весь зал, все эти горящие глаза, все лозунги – всё это карточный домик, и этот смех одним дуновением сносит его в труху. Я аж пошатнулся, схватившись за спинку кресла перед собой. Звон в ушах стих так же внезапно, как начался. Вернулся рёв зала, сияющее лицо Натальи. – Вить? Ты что, побледнел? – её голос пробился сквозь шум. – Да ерунда… – я вытер ладонью потный лоб. – Контузия. Бред какой-то померещился. Бзик. Я попытался выкинуть эти слова из головы. Бред. Галлюцинация. Проклятая контузия дырявит мозг страхами и паранойей. Не может такого быть. Это просто внутренний страх, облачённый в голос главного врага. Не более того. Но осадок остался. Чёрный, тягучий, как мазут. И когда Наталья, всё ещё под впечатлением, прошептала: – Веришь? Мы сможем. Мирно, как он сказал! – я посмотрел на неё и покачал головой. Голос мой звучал хрипло, но твёрдо, с той самой солдатской прямолинейностью, которую не спутаешь с политической риторикой. – Без насилия, Наташ, эту публику не скинешь. Ни Сурков, ни вся его буржуазная рать, что кормится у кормушки, – они власть просто так не отдадут. Не по-хорошему. Они за неё зубами вцепились. И если понадобится… – я посмотрел на свои руки, привыкшие держать оружие, – …тот, кто хочет строить новое, должен быть готов расчистить место под стройку. По-любому. Она смотрела на меня с лёгким испугом и новым, незнакомым уважением. Я же глядел на трибуну, где Афонин принимал поздравления. «План Суркова» – навязчиво стучало в висках. Нет. Не может быть. Мы – настоящие. Наше дело – правое. Иначе за что мы воевали? День после съезда прошел как в густом, но странно упорядоченном тумане. Афонин уехал сразу после своей речи – дела, переговоры, лицо партии. Но народ остался. И Наталья, сияя, таскала меня от группы к группе, представляя: – Это Виктор, капитан ВДВ, ветеран второй украинской, настоящий фронтовик! Я пожимал руки, кивал, отвечал на вопросы, чувствуя себя экспонатом на выставке. «Товарищ капитан», «наш защитник», «герой». Слова липли ко мне, как грязь к сапогам после дождя. Я был им нужен не как Степанцов, а как символ. Живое доказательство, что партия – за сильную армию и патриотов. Это было противно, но и… знакомо. В армии тоже ценили не личность, а функцию. Здесь – ту же песню, на новый лад. И тут я его увидел. Среди этого гомона идеалистов и карьеристов он стоял, как скала. Прямая спина, короткая стрижка, взгляд, который я узнал с километра – взгляд профессионального вояки, у которого за плечами не один ад. Полковник. Лет тридцати пяти, не больше. На груди – планка орденов, которую я мельком оценил: две украинские кампании. На пиджаке – не партийный значок, а скромный, но узнаваемый знак флага Советского Союза. Наташа подвела меня к нему. – Виктор, это полковник Михаель Евсеевич Либерман-Наумов. Ветеран двух украинских кампаний. Михаель Евсеевич, это Виктор Степанцов, о котором я рассказывала. Он оценивающе посмотрел на меня, от подбородка до глаз, и протянул руку. Рукопожатие было крепким, сухим, без лишней фамильярности. – Степанцов. Слышал. Под Днепром ваш взвод «Менору» брал, пока основные силы переправлялись. Уважаю. От таких слов, сказанных просто, без пафоса, у меня внутри что-то ёкнуло. Не лесть, а признание своего. – Спасибо, товарищ полковник. Держались, как могли. – Михаель Евсеевич здесь, среди гражданских..., – улыбнулся он, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. – Неловко как-то. Пойдём, перекурим. Мы вышли в полутемный коридор, к заветной «курилке». Затянувшись, он выдохни дым и посмотрел на меня прямо. – Наташа говорит, ты сомневаешься. Думаешь, уйти или остаться. И сомневаешься в… этом всем. – Он кивком указал в сторону зала. – Честно? – я тоже затянулся. – После сегодняшних речей и… одного бзика в голове – да. Кажется, что играем в чужую игру. Либерман-Наумов хмыкнул. – Умная мысль. С РСДРП(б), конечно, не сравнить. Там – сталь, тут… сплав, местами с шлаком. Но, капитан, я тебе как старший товарищ, а не как политрук, скажу. У этой партии есть один важнейший для нас с тобой плюс. Она даёт крышу Я поднял бровь. – Крышу? – Покровительство. Ты же в системе – человек с меткой. Контуженный, с грехами (не спорю, я в курсе про твои увлечения), с не до конца выполненным контрактом. Тебя могут сломать, как щепку. А здесь, – он ткнул пальцем в пол, – ты не просто проблемный офицер. Ты «наш ветеран», «кадровый военный с правильными взглядами». Тебя будут беречь. Потому что ты им нужен. И таким, как ты – мне, моим ребятам – тоже нужна своя фракция. Своя сила в этой политической мясорубке. Чтобы нас не пускали в расход, как пушечное мясо, а потом выбрасывали, как твоего друга Бочарова. При упоминании Бочки у меня в груди кольнуло. Он был прав. Абсолютно, беспощадно прав. Я стоял на краю, и за спиной у меня не было ничего, кроме долгов и тёмного прошлого. А здесь предлагали стену, за которую можно встать. Не идеальную, с трещинами, но стену. – Значит, вы здесь… по долгу службы? – спросил я. – По долгу перед теми, кто под нашим началом служит, – поправил он. – Чтобы у них был шанс не повторить судьбу твоего друга. Чтобы у армии, настоящей, народной армии, был голос. А для этого нужны связи. Нужна партия. Даже такая. В его словах не было пафоса Афонина. Был холодный, стратегический расчёт старого офицера, который понимает, что иногда для защиты своих людей нужно занять позицию в тылу врага. Или в штабе союзников, которые могут оказаться полезны. Этот расчёт мне был ближе любой пламенной речи. Это был язык, который я понимал. Мы договорились связаться через неделю. Он дал свой прямой номер, не служебный, а личный. «Для своих». Этот простой жест значил больше, чем все клятвы верности партии. Через него, через Либермана-Наумова, я получал не просто членский билет. Я получал связи. Покровительство. Ту самую «крышу», которая могла закрыть меня от академических долгов, от придирок армейского начальства, от собственного падения. И закреплял это покровительство не на словах, а молчаливым договором между военными. Наталья была на седьмом небе, когда мы вышли на холодный московский вечер. – Видишь, Вить? Я же говорила! Ты здесь свой! – Она обняла меня за руку, и я не стал отстраняться. Пусть думает, что это её победа. По большому счёту, так оно и было. Вечером я повёл её в ресторан. Не шикарный, но приличный. К удивлению своему, обнаружил, что ещё не спустил всё в ближайшем казино – хватило и на ужин, и на такси для неё потом. Мы ели, пили вино, говорили о чём-то простом, не о войне и не о политике. Она смеялась, и на миг это согревало, отгоняя тени Днепра и насмешливый голос в голове. Проводив её до такси, поцеловав в холодную щёку, я остался один на пустынной улице. День закончился. Я сделал выбор. Не громкий, не идейный. Тихий, прагматичный, спасительный. Я продал свою испорченную биографию и боевой опыт в обмен на защиту и место в строю новой, странной армии – армии «Народной России». Это не было прозрением. Это была сделка. И, стоя там, под моросящим январем, я понимал, что, возможно, это единственно верное решение, которое я принял с тех пор, как очнулся в госпитале. Пусть даже это был шаг в чужую игру. Моя игра – выжить. И сегодня я выиграл этот раунд.