Падение ангела смерти

8:37 25 апреля 2030 года Шоссе Каир-Суэц, Арабская Республика Египет Бесконечная, плоская как стол пустыня за окном «Тайфуна» казалась неестественно спокойной после душных, взрывных улиц Триполи. Песок был жёлтым, небо — выжженно-синим, и только длинная пылевая грива за колонной напоминала, что они здесь не одни и движутся с целью. Но покой был обманчив, ибо внутри всё кипело. Сначала — известие о Северине. Оно пришло, когда подразделения уже грузились на транспорт в Бенгази. Сухой, как щелчок затвора, рапорт: «Приёмка пополнения в порту Триполи подверглась высокоточному удару крылатыми ракетами с моря. Подразделения «Клерика» понесли значительные потери. Командир жив, но контужен. Подразделение обескровлено, выход на задачу откладывается». Конечно же это были американцы. Они ушли непобеждёнными, но с явной жаждой мести, и удачно выждали момент, когда бдительность притупилась, и казалось, что всё кончено. Ракеты ударили не по боевым порядкам, а по тылу и живой силе на отдыхе. Холодный, расчётливый, бесконечно подлый удар. Северин, будучи фанатиком эффективности, попался на самом примитивном — на чувстве временной безопасности. Он потерял не просто людей — вряд ли мнение мёртвых имеет значение. Он потерял лицо перед самим Макаровым. А Шарапов вместе с начальством потеряли его отряд, один из самых боеспособных, что могли противостоять «Академи» на равных, теперь он зализывает раны где-то в тылу. На фоне этой кровавой новости повышения выглядели неуместным, картонным театром. Приказ пришёл по закрытому каналу, подписанный уже Петренко, который, как оказалось, давно командовал всем 104-м полком. «За умелое руководство, проявленную инициативу и высокие результаты в операции по стабилизации обстановки в Ливии… майор Комаров Владимир Владимирович представляется к внеочередному воинскому званию «подполковник» и назначается начальником штаба 104-го гвардейского десантно-штурмового полка». Что означает должность начальника штаба? Это значит быть кабинетной крысой на планировании, а вместо оружия иметь бумаги, карты и рацию. Они и раньше были, но и личное участие в бою не исчезало. Первая мысль Шарапова была понятная — отвращение. Петренко знал его как полевого командира, который ведёт людей в бой из окопа, а не из штаба за 100 км от позиций. Это что, попытка спрятать подальше? А может наоборот, выдвинуть? Вторая мысль пришла позже, когда он увидел назначения других. Симонов — капитан, командир разведбатальона полка. В принципе логично. Его цинизм и опыт теперь будут направлены на подготовку глаз и ушей полка. Наумова — майор, командир 1-го батальона 217-го полка. Её авторитет, её умение вести людей — теперь в масштабе целого батальона. И тогда он понял. Петренко не спрятал, а именно расставил. Он собрал команду, проверенную в горниле Ливии, и дал ей больше полномочий. А ему лично дал то, что давало реальную силу в предстоящей мясорубке: право голоса на военном совете. Теперь к нему будут относиться не как герою-комбату, чьё мнение могут не вникая пропустить мимо ушей, а как начальнику штаба полка. Его слова и идеи, выстраданные в Бенгази и Триполи — о хрупкости их системы и «песчинках в шестерёнках» — теперь будут звучать совершенно с другим весом. Петренко, старый волк, дал ему палку. И теперь смотрел, сумеет ли он ею правильно махать. Повышение явно не задумывалась как награда. Это был скорее аванс. Или приговор, в зависимости от ситуации. Наумова, получив приказ, лишь подняла бровь. Они обменялись короткими взглядами в тесном кузове «Тайфуна» по дороге из аэропорта. Ни слова. Всё было и так ясно. Новые погоны лежали тяжёлым грузом в планшетах. Радости не было, откуда уж ей взяться? Была ответственность. И определённая тревога. Их шествие к Суэцу — теперь уже не разрозненными группами, а единой, мощной колонной из «Тайфунов», лихих багги с пулемётчиками и грубых пикапов ливийского образца, которые теперь служили им — привлекало внимание. Над ними, на безопасной высоте, кружили патрульные вертолёты Ка-52. В пустыне по сторонам от дороги иногда мелькали одинокие БРДМ или расчёты ПВО. Всё готовилось к событию, где ставки максимально высоки. И вот, на одном из пустынных разворотов, они встретили другую колонну, сильно отличающуюся от их. Она была тяжёлой, громыхающей, от неё дрожала земля. Танки Т-90М, чьи длинные стволы смотрели в небо, усталые БМП-2, грузовики с припасами. И во главе — бронированная «Бэха», из люка которой свешивался человек в смешанной форме, с лицом, будто высеченным из балканского гранита, и с бессменной сигаретой в углу рта. Колонны остановились, и человек спрыгнул на асфальт. Его походка была развалистой, но глаза сканировали всё вокруг с хищной быстротой. Он подошёл к «Тайфуну» Шарапова, постучал костяшками пальцев по броне. — Браток! — его голос был хриплым, с отчётливым сербским акцентом. — Слыхал, тебя в штабисты произвели! Теперь, значит, будешь умные бумажки рисовать, пока мы кровь проливаем? Алексей Кравнич, известный для своих как «Сова», командир 57-го штурмового отряда «Красного спецназа». Классический солдат удачи, военный преступник, торговец оружием и… человек, который вытащил полумёртвого и обдолбанного амфетамином блондина из украинского снега прошлой осенью. Их пути после того адского штурма «Меноры» и недостроенного отеля в форме паруса разошлись. Тогда они были союзниками по необходимости, использовавшими пленных как разменную монету в грязной игре на выживание. Он тогда сказал: «Война всё спишет, браток, главное — выжить. А как — неважно». — Кравнич, — кивнул Шарапов, вылезая из машины. — Не ожидал тебя здесь увидеть. Неужто Макаров тебя послал? — А кто ж ещё? — он широко ухмыльнулся, обнажив жёлтые зубы. — Как только наш командир узнал, как эти ушлые янки «Клерика» подловили… ну, ты понял. Негоже, чтобы его лучших командиров по одному выносили. Прислал меня с подарком. — Он махнул рукой в сторону своей бронетехники. — И не только меня. Дядя твой со своим «Ударным Корпусом» уже где-то тут шныряет, ищет, кого бы пожевать. Потом, возможно, подтянется. Так что, браток, готовь свои умные головы в штабе. Будет вам теперь чем эти их навороченные игрушки крошить. Ну, или мы все тут дружно сдохнем в одной братской могиле. Пятьдесят на пятьдесят. Он хлопнул Шарапова по плечу, с силой, граничащей с дружеской, и направился к своей БМП. — Едем? А то ваш Петренко, слышал, человек нетерпеливый. Объединённая колонна двинулась дальше. Через час перед ними вырос Суэц. Город-крепость. Береговые батареи, зенитные комплексы, окопавшаяся пехота. И над всем этим — огромный, неподвижный силуэт Суэцкого канала, серебряная нить, из-за которой сейчас, по слухам, готовилась пролиться целая река крови. Они расставили силы на заранее подготовленных позициях — Кравнич со своей бронетехникой на окраинах, штабной контингент ближе к центру. Пыль ещё не успела осесть, как пришёл вызов. В подземный бункер штаба, врытый глубоко в скалистый грунт, вела узкая лестница. Внутри пахло бетонной пылью, потом, кофе и напряжением. За большим столом под светом тусклых ламп уже сидели люди. Знакомый уже Шарапову Петренко, его лицо было усталым, но сосредоточенным. Рядом — не менее знакомый Фиров, «Крёстный отец», он встретил взгляд Шарапова своим обычным, непроницаемым кивком. Его присутствие означало, что задействованы будут не только линейные части, но и самый тонкий инструмент — Силы Специальных Операций. А ещё за столом сидели несколько незнакомых генералов с выглаженными формами и каменными лицами. Штабные крысы и паркетные стратеги, как же без этого обязательного условия? Те, кто будет принимать решения, от которых зависит, останутся ли они здесь навсегда, или продержатся. Военный совет начинался. И от того, сумеют ли они — Шарапов, Наумова, Петренко, Фиров — донести до этих каменных лиц жестокие уроки Бенгази и Триполи, зависело всё. В подземном бункере воздух был густым не только от пыли (хотя ею по большей части). Он был насыщен даже чем-то более тяжёлым: предчувствием конца и упадничеством. Один из незнакомых генералов, грузный мужчина с бледным, не бывавшим на солнце лицом, ударил кулаком по карте, застеленной на столе. — Да что вы предлагаете, в конце-то концов? Это не банда исламистов! Это армия! Сто тысяч штыков под знамёнами семи государств! У них за спиной весь технологический арсенал полвека отладки! Он перевёл взгляд на Петренко, потом на остальных. — Будто сделать ставку на человеческий фактор лучше! Надеяться, что какой-нибудь их генерал струсит? Это же абсурд! Их система не зависит от одного человека, она самовоспроизводящаяся! — Окопаться тоже очень умно, — вступил другой, помоложе, но с тем же каменным взглядом штабной крысы. — Свести к позиционной войне? Они построят над нами такое воздушное превосходство, что мы зароемся в этих песках навечно, только без пирамид над собой. Их бомбардировщики, их крылатые ракеты… Укрепления не успеем возвести. Не успеем! — А кто предлагал пробовать бить их их же методами? — спросил первый, с горькой усмешкой. — Концентрированные удары высокоточным оружием, борьба за информационное поле, сетевые войны? Да мы проиграем вчистую! У них на это пятьдесят лет и триллионы долларов было. У нас — ржавые «Смерчи» и надежда на авось. Шах и мат, товарищи, мы в ловушке. — И это не вся картина, — добавил третий, молчавший до этого полковник с нашивками ГРУ. — Пока мы тут у канала возимся, на других фронтах рушится всё, что могло помочь нам извне. КСАТ и китайцы на последнем издыхании. Американцы высадились на побережье Китая — там вся их экономика и все заводы. Если падёт Шанхай или Шэньчжэнь — Китай выйдет из игры. А в Хузестане, на юге Ирака, уже горят нефтяные поля. Иранцы держатся, но их ПВО выбито, Штаты прорываются к главным запасам. Они везде побеждают, эта армия непобедима. А мы тут... мы просто последний бастион, который они сотрут, когда управятся с соседними. Тишина повисла тяжёлым свинцовым колоколом. Даже Петренко молчал, его взгляд был прикован к карте, будто он пытался выжечь в ней решение силой мысли. Кравнич, сидевший в углу, презрительно фыркнул и закурил, игнорируя осуждающие взгляды генералов. Шарапов чувствовал, как внутри всё сжимается. Ему далеко было до великого стратега. Он был полевым командиром, тактиком, тем, кто ведёт людей в бой, а не рисует стрелки на картах на противоположном от поля боя конце планеты. Но он был одним из тех в этой комнате, кто уже сражался с ними лицом к лицу и видел, как их идеальная машина даёт сбой. И молчать сейчас было бы предательством — не только перед Петренко, но и перед памятью отца и перед теми, кто ляжет в эту землю в ближайшие дни. Он поднял глаза и посмотрел на Петренко. В висках стучало, ладони вспотели. Что, если он ошибается? Что, если всё, что он видел в Бенгази и Триполи, — случайность, а не закономерность? — Товарищ полковник, прошу воспользоваться правом голоса. Все взгляды устремились на него. Генералы с недоумением и будто прокажённного увидели. Петренко медленно кивнул, его глаза говорили: «Ну, давай, удиви меня». — Заткнитесь и слушайте, — вдруг раздался спокойный, но не терпящий возражений голос. Это сказал Фиров. Он не повышал тона, но его слова, как нож, разрезали зачатки споров. Он смотрел на генералов, и в его взгляде было столько леденящего авторитета, накопленного в десятках тёмных операций, что те невольно отступили. — У подполковника есть боевой опыт контакта с этим противником. У вас его нет, поэтому слушайте. Шарапов сделал шаг к карте. Голос его звучал хрипло, он чувствовал, как дрожат пальцы, но заставил себя говорить — медленно, чётко, вкладывая в слова всю ту лихорадочную уверенность, которая боролась в нём с сомнением. — Товарищи. Я бы хотел сказать, что мы сильнее американцев. Но не могу, ибо мы слабее, вы уже все в курсе. Они превосходят нас в авиации, в связи, в высокоточном оружии, — во всём. Если мы попытаемся играть по их правилам — мы гарантированно проиграем. Но… — он обвёл карту рукой. — Я видел, как они воюют в Ливии и Триполи. Их сила — это их система. Сетецентрическая война. Всё завязано на постоянный поток данных: спутники, дроны и каналы связи. Штаб видит поле боя в реальном времени и управляет войсками как шахматными фигурами. Это их преимущество, но в то же время это их ахиллесова пята, как бы парадоксально это не звучало. Он перевёл дыхание. В бункере было тихо. — Мы будем вынуждены отказаться от связи, которую они могут подавить. Никаких радиообменов. Посыльные на мотоциклах, световые сигналы через «морозилку», гелиографы. Да, это звучит как образ нашего интернета досурковских времён после активации бешенного принтера Роскомнадзора но это работает. Их средства РЭБ бесполезны против курьера с бумажкой. Генералы переглянулись. Кто-то хмыкнул. — Мы заставим их систему захлебнуться, поднимем в воздух сотни дешёвых дронов — «Герани», муляжи, гражданские квадрокоптеры, всё, что летает. Их радары, ПВО и система целераспределения — всё это рассчитано на определённое количество целей. Мы превысим этот порог во сто крат и устроим им цифровой шторм, в котором они перестанут отличать настоящую угрозу от ложной. Заставим их тратить ракеты стоимостью в миллион долларов на копеечные дроны и перегрузим их сенсоры так, что они начнут видеть угрозу там, где её нет, и пропускать там, где она есть. — И что это даст? — резко спросил один из генералов. — Они расстреляют твои дроны за час. — Именно. — Шарапов впервые за вечер почувствовал, как внутри закипает что-то похожее на азарт. — За час. А за этот самый час мы выявим позиции их ПВО. А затем, когда они истратят боекомплект, мы ударим настоящими ракетами и выбьем их зонтик. И вот тогда начнётся главное. Мы должны навязать им ближний бой на наших условиях. Не ждать, пока они подойдут и не дай бог сидеть в окопах. Атаковать без какой-либо систематичности. Со всех сторон и волнами малых групп на мотоциклах, багги и пикапах. Пусть их система пытается отследить сотню целей одновременно, движущихся в разных направлениях без видимой логики. Американцы любят порядок, а не хаос, а сплошной хаос мы реализовать способны. Он замолчал. Тишина в бункере стала звенящей. — Ты предлагаешь бросить людей в мясорубку, — тихо сказал кто-то. — Я предлагаю дать им шанс, — ответил Шарапов. — Если мы будем сидеть и ждать — они перепашут нас авиацией и крылатыми ракетами ещё до того, как первый танк выйдет на дистанцию выстрела. Если мы навяжем им хаос — мы лишим их главного преимущества над нами все эти десятилетия — скорости принятия решений. Потому что в хаосе их система принимает решения медленно. А наши командиры на местах — быстро, тем самым превратив их преимущество в надостаток. Мы сделаем ставку на автономность. Каждый командир батальона и ротный будет знать задачу и действовать по обстановке без ожидания приказа из штаба. Можно сказать, "бей-беги". Петренко медленно кивнул. Фиров смотрел на Шарапова с тем самым непроницаемым выражением, за которым невозможно было угадать оценку. Генералы молчали — не потому что они действительно были с ним во всём согласны, а потому что у них не было другого плана. — Рискованно, — произнёс наконец Петренко. — Но других вариантов я не вижу. Готовим детализацию. Симонов, Наумова — ваши ДРГ пойдут первыми. Комаров, ты со мной и с Фировым — общий замысел. Через шесть часов жду оперативный план на столе. Совет закончился. Шарапов вышел из бункера, присел на ящик из-под снарядов и закурил. Руки дрожали. Он только что предложил авантюру, от которой зависели тысячи жизней. И он понятия не имел, сработает ли это. Ночь над Суэцем была неестественно тихой. Шарапов стоял на бетонном парапете, курил, глядя на тёмную воду канала, когда к нему подошёл связной — молоденький ефрейтор, лицо которого было белым от напряжения даже в темноте. — Товарищ подполковник… Вам. Срочное. Он протянул плотный лист бумаги, сложенный втрое, запечатанный восковой печатью. Шарапов отошёл к тусклому свету аварийного фонаря у входа в бункер и сломал печать. Почерк — чёткий, уверенный и узнаваемо женский. «Алексей. Пишу тебе, потому что больше не могу молчать и знаю, где ты и что скоро начнётся. Пишу, может быть, в последний раз. Ты должен знать. Всё, что происходит у Суэца — это детище Суркова. Это его главная ставка за всю его жизнь и месть Западу за Минск и за все унижения второй украинской войны. Он вложил в эту операцию все свои ресурсы, которые мог, и не позволит себе ошибиться. Ты — его инструмент в этом, и мы все — его инструменты. И знаешь что? Да будет так. Потому что сейчас его грязные политические расчёты выглядят вторичными. Я вижу глубокую, кровоточащую рану на теле всей нашей страны. Две украинские войны… Они оставили не только разрушенные города и похоронки, но и чувство унижения, что нас били, били по-подлому, били чужими руками, а мы всё терпели и не могли ничего с этим сделать. Ты и сам потерял там отца. Тысячи, десятки тысяч — потеряли сыновей, мужей и отцов. И все мы носим эту боль внутри, как осколок. И сейчас, Лёш, у тебя в руках — не просто военная операция, каких у тебя было ещё 100 до этого. У тебя в руках — шанс для мести. Не личной, нет, она здесь вторична. А мести — холодной, расчётливой и стратегической. Мести всей этой безупречной, самодовольной западной военной машине за всё, что она сделала руками Украины против нашей страны. Ты можешь доказать им, что русский солдат — не пушечное мясо, русский ум — не отсталый атавизм, а их хвалёную технологическую мощь можно взять и сломать об нашу волю. Победи. Потому что Россия устала быть униженной. А.В.» Шарапов читал и перечитывал письмо, пока буквы не поплыли перед глазами. В горле встал ком. Не сентиментальности, нет, куда уж ей после продажи души государству? Это было что-то более тяжёлое и более простое одновременно. Она была права и до жути была права. Это было большее, чем амбиция «Кремлёвского волшебника» или страх провала. Это была именно та самая рана и боль, что грызла его с того дня, когда пришла похоронка на отца. Он спрятал письмо во внутренний карман, прямо у сердца. Сомнения не исчезли. Страх — тоже. Но теперь в них была примесь чего-то твёрдого, неистового – решимости. Даже если их план — авантюра и если они все лягут здесь в песках. Они лягут, попытавшись вырвать у этой идеальной машины кусок плоти. Он посмотрел на тёмные воды канала. Уже не как на ловушку, а как на рубеж. Завтра начнётся ад. Ультиматум пришёл ровно в 08:00 с восходом солнца, окрасившего пески в кроваво-оранжевый. Его доставил беспилотник с громкоговорителем, круживший над позициями на почти безопасной высоте. Голос, разумеется, поставленный и без акцента, вещал на чистом русском о «незаконной оккупации ключевого объекта международного судоходства» и «подавляющей мощи коалиции свободных наций», дав 24 часа на то, чтобы сложить оружие. Шарапов, стоя на КНП, слушал этот голос и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Они дают им двадцать четыре часа. И ведь даже даже не скрывают, когда начнут, потому что прекрасно знают, что могут себе позволить говорить с позиции силы, а их машина всё равно переедет любое препятствие на своём пути. — Самоуверенные ублюдки... — пробормотал он и отдал приказ — не в рацию, а связному, что стоял рядом с мотоциклом: — Всем подразделениям под моим подчинением: Беспилотник не сбивать. Пусть думают, что мы тут в панике готовимся к обороне. Связной умчался, поднимая пыль. Радиоэфир молчал. Первое, что сделали русские, — исчезли из эфира. За час до истечения ультиматума все радиостанции на позициях у Суэца перешли в режим радиомолчания. Командиры получили последние инструкции не через зашифрованные каналы связи, а в бумажных конвертах, доставленных посыльными на мотоциклах. Световые сигналы, гелиографы, курьеры — всё, что американская система РЭБ не могла перехватить, потому что перехватывать в радиоэфире было нечего. Петренко лично обошёл ключевые узлы обороны. Его приказ был коротким: — Никаких радиообменов, никаких сотовых, никаких спутниковых телефонов. Связь — только через посыльных и визуальные сигналы. Если нужно передать приказ — отправляйте человека. Если человека нельзя — используйте флаги, ракеты, костры, всё, что можете найти и использовать для подачи сигнала. Офицеры переглядывались, но не спорили. Слишком многие помнили Бенгази, где американцы глушили всё, что издавало радиосигнал, и вычисляли позиции по одному включённому телефону. Теперь небо над пустыней ожило. Ровно в тот момент, когда истёк срок ультиматума, с востока, ближе к оккупированному Синаю, и с запада, из пустыни, в воздух поднялись тучи. Сотни, тысячи дешёвых дронов «Герань-3», модернизированных кустарными мастерскими, переделанных гражданских квадрокоптеров и откровенных муляжей из фанеры с моторчиками. Они летели низко, медленно, хаотично меняя направление, смешиваясь в одну гигантскую, нечитаемую массу целей. Пикапы с пулемётами и старые БТРы выдвигались на фланги, поднимая клубы пыли и создавая ложное впечатление движения крупных сил. Небольшие моторные лодки, заранее рассредоточенные вдоль побережья, начали хаотичное маневрирование на море, имитируя подготовку к морскому десанту. Всё это — дроны, машины, лодки — сливалось на радарах коалиции в единый, неразборчивый шум и хаос, который их система не могла никоим образом классифицировать. На командных пунктах НАТО — где-то в Саудовской Аравии, на борту авианосца «Дуайт Д. Эйзенхауэр», в штабе передовых сил — экраны системы боевого управления окрасились красным. Сотни и тысячи отметок. Система запрашивала подтверждение, пыталась классифицировать угрозы, но не успевала: каждая новая цель требовала анализа, а анализ требовал времени, которого не было. — What the hell is this? — произнёс кто-то в штабе, глядя на мешанину отметок, где гражданские суда, рыбацкие лодки, боевые катера, ложные цели и реальные угрозы слились в один неразборчивый поток. Система JSF, призванная давать командирам «кристально чистое видение поля боя», захлёбывалась. Она переставала отличать красное от синего, гражданское от военного и реальное от ложного. Именно в этот момент, когда их система была максимально перегружена, на сцену вышли настоящие убийцы. С берега, с заранее подготовленных позиций, ударили противокорабельные ракетные комплексы «Бал» и «Бастион». Но не одиночными пусками — волной. Десятки ракет, смешанных с ложными целями, имитаторами и старыми советскими П-15 «Термит», которые пустили для массовости. Их корабельная ПРО, ещё минуту назад пытавшаяся разобраться в хаосе дронов, теперь столкнулась с реальной угрозой — и не справилась. Первым вспыхнул эсминец охранения. Потом — второй. Ракета пробила борт десантного корабля, который только начинал высадку первой волны на побережье. За десять минут флот потерял шесть кораблей. Авианосец уцелел — его прикрыли ценой жизни двух эсминцев, — но флот был потрясён. Они не ожидали такого, тем более здесь и уж тем более от восточных варваров. Шарапов наблюдал за этим с КНП, вцепившись в бинокль так, что побелели костяшки. Его план работал. Работал! Но праздновать было рано. Ответный удар последовал незамедлительно. Американцы, даже ослеплённые и дезориентированные, оставались американцами. В воздух поднялись ударные группы с «Эйзенхауэра». «Хорнеты» и «Лайтнинги» нанесли серию ударов по выявленным за время атаки позициям береговых комплексов. Три «Бастиона» были уничтожены прямыми попаданиями. Два расчёта ПВО «Панцирь» — стёрты вместе с машинами. А затем началась полномасштабная высадка. С моря, с десятков десантных кораблей, на широком фронте от Порт-Саида до Суэца высаживались части морской пехоты США, британские коммандос, французский Иностранный легион. Одновременно из глубины синайской пустыни вышли 82-й воздушно-десантной дивизии. С юга перешли в наступление израильские бронетанковые бригады, а с севера, со стороны Средиземного моря, наносили удар турецкие и немецкие подразделения. Общая численность сил вторжения приближалась к ста тысячам штыков — армия семи наций, объединённых под единым командованием. Это был настоящий Левиафан, спроектированный раздавить оборону канала за трое суток. Вот теперь начался настоящий ад. Шарапов понимал: если дать им закрепиться, позволить нарастить плацдармы и наладить устойчивую связь между наступающими группировками — можно заканчивать досрочно не в свою пользу. Его план, построенный на хаосе первых часов, развалится под методичным давлением организованной силы. Он оторвал лист из полевого блокнота, набросал приказ и сунул связному-мотоциклисту: — Передайте Симонову и Наумовой, чтобы вводили все имеющиеся ДРГ, пусть режут связь, минируют дороги и бьют по тылам, пока каждый американец не начнёт сотрясаться от мысли, что русский может быть за его спиной. Мотоциклист умчался в клубах пыли. Через двадцать минут ДРГ пошли. Разведывательно-диверсионные группы Симонова, действуя мелкими, автономными ячейками, просочились через порядки высадившихся войск и ударили по тылам. Подрывы наспех сооружённых складов с боеприпасами в зоне высадки британского контингента, засады на колонны снабжения, идущие к израильским танковым бригадам и минирование дорог, по которым шло подкрепление. Симонов со своими людьми работал как хирург — точечно, безжалостно, исчезая до того, как противник успевал ответить. Наумова повела свои группы в самое пекло — на стык американского и французского плацдармов. Её задачей было не уничтожить высадившихся, а не дать им организоваться. Ложные атаки, кочующие миномёты и снайперские засады здесь были стандартным решением этой задачи. Её бойцы били и отходили, били и отходили, заставляя морскую пехоту и легионеров тратить силы на бесконечное прочёсывание местности. Первые двое суток это работало. Система НАТО, лишённая устойчивой связи, атакуемая со всех сторон сразу на пяти направлениях, захлёбывалась в хаосе. Высадка застопорилась, плацдармы не расширялись. Командиры на местах запрашивали поддержку с воздуха — но авиация, всё ещё пытавшаяся разобраться в мешанине ложных целей и подавленных радаров, работала с задержками. Те самые минуты и часы, которые Шарапов рассчитывал выиграть. Но на третьи сутки ситуация изменилась. В высоких штабах коалиции осознали простую истину: их пытаются победить не грубой силой, а изящным трюком. И с этим нужно было кончать. Утреннюю тишину разорвал гул, от которого задрожала земля. Это двигались танки, и их было много. «Абрамсы», «Леопарды», израильские «Меркавы», турецкие «Алтаи». Это поднимались в воздух десятки ударных вертолётов «Апач», «Кобра», франко-германские «Тигры», и начинала бить артиллерия — не одиночными выстрелами для подавления, а методичным и сокрушительным валом огня по всему периметру оборонительных позиций русских, уже не желая экономить дорогие боеприпасы. Командование НАТО переключилось на резервные каналы связи, система JSF, после перезагрузки и перенастройки, начала фильтровать ложные цели эффективнее. Авиация получила чёткие координаты и ударила. Первой под удар попала колонна резервистов на Т-72Б3, выдвигавшаяся для контратаки на левом фланге против израильского наступления. Её засекли с воздуха и накрыли кассетными боеприпасами. Десять машин — в металлолом за пятнадцать минут, две роты — убитыми и ранеными в полном составе. Следом — удар по позициям ПВО, которые пытались прикрыть отход. Ещё три «Панциря» уничтожены. А затем в небе появился «Ангел смерти». AC-130J «Гоустрайдер» — летающая батарея, которую американцы берегли для особых случаев. В этот раз даже мясорубка на всём китайском побережье не стала фактором, исключающим его появление. Он вышел на цель на почти недосягаемой высоте, за пределами эффективного поражения большинства средств ПВО, и методично начал превращать в решето любую технику, которая пыталась высунуться из укрытий. Его бортовые орудия — 30-мм пушка, 105-мм гаубица — работали с чудовищной точностью. Каждый его заход, будто из компьютерной игры, гарантировал несколько единиц техники и десятки трупов. Шарапов стоял на КНП и смотрел, как этот хищник кружит над полем боя, и чувствовал, как внутри всё холодеет от бессилия. Вот он дал залп — и колонна батальона Наумовой, пытавшаяся перегруппироваться за барханом, окуталась разрывами. Три БМП — факелы. Её голос по телефону ТА-57, что связывал их со штабом, был наполнен злобой и досадой: (Р) — Мргх! Американцы отправили в небо новую игрушку... Рассредоточиться, пока нас тут всех не выкосили! Вот ещё один заход — и резервная рота, которую Петренко бросил затыкать брешь против турецких частей, перестала существовать как боевая единица. — Сбейте эту суку!.. — прошептал Шарапов, сжимая трубку ТА-57. Но «Панцири» молчали — их расчёты либо были уничтожены, либо боялись включать радары, опасаясь выдать себя и стать первичной целью. «Иглы» и «Вербы» не доставали — «Спектр» висел слишком высоко. А он всё кружил и кружил, методично, как коршун, выклёвывая их технику. Это был перелом. Плацдармы, которые двое суток удавалось сдерживать, начали расширяться. Морская пехота, при поддержке авиации и артиллерии, прогрызала оборону. Танки «Абрамс» пошли вперёд на главном участке. Израильские «Меркавы» на юге продавили позиции резервистов и начали заходить в тыл. Турецкие, польские и немецкие части на севере, хоть и с трудом, но продвигались вдоль побережья. Шарапов чувствовал, как земля уходит из-под ног. Его план, такой стройный и дерзкий на бумаге, трещал по швам. Он не учёл, что они смогут перестроиться так быстро, а их авиация, даже ослеплённая, всё равно останется сокрушительной силой. Не учёл он и «Ангела Смерти», который сейчас безнаказанно выжигал его людей словно в тире. Он схватил трубку ТА-57 и вызвал Петренко: (Р) — «Рэмбо», это «Спартак». Мне нужен залп «Геранью» по квадрату семь-три. Все, что остались, разрешите задействовать «Пересвет». Пауза. Петренко всё понял. (Р) — Даю добро. «Пересвет» твой. Комплекс «Пересвет» — один из немногих козырей, который они берегли до последнего. Не оружие в привычном смысле. Лазерная система, способная ослеплять оптику спутников и сенсоры на расстоянии сотен километров. Его держали для того, чтобы в критический момент лишить противника глаз. И этот момент настал. С командного пункта «Пересвета» доложили о готовности. Цель — спутники оптической разведки НАТО, висящие над Суэцем. Залп — и через несколько минут, по расчётам, их сенсоры должны были получить необратимые повреждения. Не навсегда, но хотя бы на ближайшие часы. Одновременно с этим в воздух поднялись последние «Герани», которые удалось наскрести. Они шли всё так же низко, над самой водой, имитируя новую волну атаки на флот. AC-130 клюнул. Его пилоты увидели угрозу и начали доворачивать борт, чтобы отработать по новым целям. И в этом довороте он неизбежно потерял часть высоты. (Р) — У нас есть шанс! — рявкнул Шарапов в трубку, и команда по проводной связи ушла всем расчётам ПЗРК. — Огонь! С разных точек, из-за барханов и развалин, взвились тонкие струйки дыма. «Иглы», «Вербы», трофейные «Стингеры» — всё, что могло стрелять вверх, выплеснуло разом. Десятки ракет устремились к одной цели. AC-130 отстрелял тепловые ловушки. Первые ракеты ушли в сторону, обманутые. Вторые. Третьи. «Ангел Смерти» маневрировал, уходил, отстреливался — и ракеты гасли одна за другой, не достигая цели. Шарапов смотрел на это, и внутри у него закипала ледяная и беспомощная ярость. Они не могли его достать никоим образом. Он выскочил из укрытия, подбежал к расчёту ПЗРК, где среди тел погибших зенитчиков лежала нетронутая «Верба», схватил тяжёлую трубу, вскинул на плечо. Рядом, перепуганный, но полный решимости, поднял трофейный «Стингер» молодой резервист — почти мальчишка, лицо белое, руки трясутся. — Давай, салага! — крикнул Шарапов, ловя в прицел огромный, медленно доворачивающий силуэт. — По моей команде!.. Пошла! Две ракеты ушли почти одновременно. Одна, со «Стингера», срезалась на очередной ловушке и ушла в песок. Но вторая, ведомая старой, надёжной механикой «Вербы», проигнорировала первую ловушку, резко довернула, проскочила мимо второй… и врезалась в левый двигатель. Взрыв был не ярким, а глухим, как удар по пустой бочке. «Спектр» резко накренился, из левой плоскости повалил густой чёрный дым, он пытался выровняться, но потеря тяги была критической. Второе попадание — уже из другой точки, от уцелевшего расчёта — пришло через секунды. Огромный самолёт, объятый пламенем, начал неумолимо валиться к земле. По проводному телеграфу прокатился выплеск ненависти и облегчения. (Р) — Гори, ублюдок! Гори! AC-130 врезался в пески в нескольких километрах от берега. Грохот от падения прокатился по всему фронту. На несколько секунд воцарилась неестественная тишина. А затем — шок в стане противника. Шарапов чувствовал это по тому, как замедлилось наступление на всех участках. Авиация, лишившись своего козыря в рукаве и тяжёлого огневого средства, стала осторожнее. Они не ушли совсем, но их хватка ослабла. Передышка была выиграна. Но передышка — ещё не победа. Флот всё ещё стоял на горизонте, плацдармы расширялись, в то время как армия семи наций продолжали давить. А резервов у Шарапова почти не осталось. Именно в этот момент на его КНП прибыл связной от Фирова — снова не радиограмма, а живой человек с устным приказом. — «Крёстный» передал: начинаем. Нужен коридор в квадрате девять-два. На двадцать минут. Шарапов даже не стал спрашивать зачем. Он заведомо знал, что если Фиров что-то задумал, лучше не знать деталей. Он отдал через Петренко приказ артиллерии — отсечь квадрат огнём, создать видимость подготовки контратаки. И стал ждать. Ночь над морем стояла безлунная и тихая — такая тишина, от которой у обычного человека кровь стынет в жилах, а у таких, как Фиров, обостряется хищное чутьё. Где-то далеко на западе ещё грохотал Суэц, вспарывая горизонт сполохами пожаров, но здесь, в сорока милях мористее, война ощущалась только через вибрацию воды: тяжёлые винты авианосной группы вспарывали глубь ритмичным гулом, разносящимся на десятки миль. Тридцать человек без опознавательных знаков, в чёрных гидрокостюмах замкнутого цикла, не оставляющих пузырей, лежали на направляющих подводных носителей «Сирена-М» — похожих на торпеды сигарообразных аппаратов с электродвигателями. Фиров, командир группы, завис на ведущем носителе, сверился с планшетом в герметичном чехле и сверил курс. Акустический след цели, записанный ещё сутки назад египетскими гидроакустическими буями, вёл их точно к подводной лодке «Миссури» класса «Вирджиния» — одной из тех, что составляли внешнее кольцо охранения авианосца «Дуайт Д. Эйзенхауэр». (Р) — До цели четыре кабельтова, — прошелестел в гидроакустической гарнитуре голос штурмана группы, капитана третьего ранга с позывным «Лоцман». — Идёт малым ходом, пять узлов, через семь минут расчётное всплытие на сеанс связи. Фиров молча кивнул — жест, невидимый в темноте и ненужный: все и так знали задачу. Они ждали этого сеанса связи двое суток. Именно на эти семь минут, когда лодка подвсплывёт на перископную глубину и выставит над водой буксируемую антенну, у них было окно. Артиллерийский коридор уже грохотал где-то в стороне — русские батареи били по квадрату девять-два, отвлекая внимание надводного охранения, заставляя их гидроакустиков вслушиваться в какофонию близких разрывов, а не в едва слышный шум тридцати винтов. Носители скользили в толще воды, как стая невидимых скатов. Фиров, слившись с аппаратом в единое целое, думал не о риске — риск был его средой обитания, — а о деталях. «Миссури» — сто тридцать метров длины, десять тысяч тонн водоизмещения, экипаж — сто тридцать пять человек и против тридцати, чистой воды безумие. Но безумие, рассчитанное до миллиметра, перестаёт быть безумием и становится операцией. За трое суток до этого они изучили схему лодки до последнего люка. Торпедный аппарат номер четыре — левый борт, ближе к носу, — был выбран точкой проникновения. Расчёты показывали: если лодка всплывает на перископную глубину, она замедляет ход до трёх-четырёх узлов. Этого достаточно, чтобы закрепиться на корпусе и вскрыть торпедный аппарат извне. Дальше — вопрос секунд. — Три кабельтова. Цель начинает всплытие. Фиров ощутил, как меняется давление вокруг — лодка меняла глубину. Он переключил носитель в режим бесшумного хода и подал сигнал группе: «Приготовиться». Тридцать теней отделились от носителей и пошли на сближение вплавь, толкая перед собой герметичные контейнеры с оборудованием. Корпус «Миссури» возник из темноты внезапно — огромный, матово-чёрный, покрытый звукопоглощающим покрытием. Фиров коснулся его ладонью и на мгновение замер, ощущая вибрацию работающего реактора. Где-то там, внутри, сто тридцать пять человек, уверенных в своей неуязвимости, готовились к рутинному сеансу связи. Они явно не ждали гостей. Никто и никогда не брал на абордаж атомную подводную лодку в открытом море, именно поэтому это могло сработать. Десять бойцов, составлявших группу проникновения, уже закрепляли на корпусе, в районе торпедного аппарата номер четыре, специальные магнитные фиксаторы. Ещё двое развернули портативный подводный резак, способный вскрыть внешнюю крышку торпедного аппарата, не вызывая срабатывания датчиков. Технология, отработанная ещё на учениях в Арктике, но никогда не применявшаяся в бою. Сейчас или никогда. (Р) — Сеанс связи начался, — доложил «Лоцман». — Антенна над водой. Время пошло. У них было не больше десяти минут. Фиров подал сигнал. Резак вспыхнул на мгновение — и погас. Внешняя крышка торпедного аппарата, аккуратно вскрытая по периметру, беззвучно отошла в сторону. Внутри было темно и пусто — аппарат не был заряжен. Это означало, что внутренняя крышка не заблокирована и можно войти. Первым в трубу скользнул старший лейтенант Сомов, бывший боевой пловец спецназа ВМФ, чемпион по подводному ориентированию. За ним — остальные. Фиров вошёл последним, лично задраив за собой внешнюю крышку, чтобы не сработали датчики затопления. Торпедный отсек встретил их тишиной и полумраком — лишь аварийные лампы горели вдоль переборок. Вахтенный у торпедных аппаратов, молодой американский матрос, сидел на откидном стуле спиной к ним, уткнувшись в какой-то журнал. Он так и не понял, что умер, — Сомов перерезал ему горло одним движением, бесшумно, будто был на тренировке. Фиров осмотрелся. План был прост, как всё гениальное: разделиться на три группы по десять человек. Первая, под его командованием, идёт в центральный пост и рубку — туда, где капитан. Вторая, возглавляемая майором Громовым, блокирует кормовые отсеки — реакторный и машинный. Третья, под началом «Лоцмана», берёт под контроль носовые отсеки и оружейный погреб. Времени на перестрелки нет: если поднять тревогу, экипаж задраит переборки, и тогда — всё, они в ловушке. (Р) — Пошёл отсчёт, — прошептал Фиров в гарнитуру. — Второй, Третий — по местам. Они двинулись сквозь лодку, как вирус сквозь кровеносную систему. Коридоры были узкими, переходы между отсеками — низкими, повсюду трубопроводы и кабельные трассы. Навстречу попадались члены экипажа: кто-то шёл с термосом, кто-то нёс документацию. Их убирали тихо, без выстрелов — ножи, удавки, голые руки. Физическая подготовка бойцов Фирова была такова, что ни один американский моряк не успевал даже вскрикнуть. Центральный пост они взяли за сорок три секунды. Фиров ворвался в рубку через главный вход, Сомов и ещё двое — через аварийный. Капитан, седой коммандер с нашивками за двадцать лет службы, успел поднять голову от пульта — и замер, глядя в чёрный зрачок бесшумного пистолета. Вахтенный офицер потянулся к кнопке общей тревоги — и упал с пулей в плече. Акустик застыл с открытым ртом. — Господа, — произнёс Фиров на безупречном английском, с лёгким акцентом, который делал его речь ещё более зловещей, — ваша лодка захвачена. Реакторный отсек под нашим контролем, оружейный погреб тоже. Я предлагаю вам не делать глупостей. Капитан, прикажите экипажу не оказывать сопротивления. Это спасёт жизни. Капитан, чьё лицо побелело, но взгляд оставался твёрдым, медленно покачал головой: — Вы сумасшедший! Вас тридцать, нас сто тридцать пять. Вы не удержите лодку! — Мне незачем её удерживать, — ответил Фиров, не сводя с него глаз. — Я собираюсь запереть вас в кормовых отсеках, задраить переборки и, если понадобится, открыть кингстоны. Мне не нужна лодка. Мне нужно, чтобы она перестала быть угрозой. Он лгал — и капитан это знал. Но он знал и другое: человек, стоящий перед ним, был способен на всё. В глазах Фирова не было ни страха, ни сомнения, ни злобы — только математический расчёт, холодный, как глубинная вода за бортом. — У вас десять секунд, — добавил Фиров. — После этого я начинаю казни по одному члену экипажа каждую минуту. Капитан дрогнул. Он был храбрым человеком, но не безумцем. И он понимал, что этот русский не блефует. — Отбой тревоги, — тихо произнёс он в микрофон внутренней связи. — Говорит капитан. Всему экипажу: не оказывать сопротивления. Повторяю: не оказывать сопротивления. Это приказ. Через двадцать минут подводная лодка «Миссури» (SSN-780), гордость седьмого флота США, полностью контролировалась двенадцатью людьми Фирова. Экипаж — сто двадцать семь человек, не считая восьмерых убитых при захвате — был заблокирован в кормовых отсеках. Переборки задраены. Реактор работал в штатном режиме — механики из группы Громова, прошедшие подготовку на американских симуляторах ещё до войны, взяли управление на себя. Оружейный погреб с двадцатью четырьмя «Томагавками» опечатан. Фиров стоял в центральном посту, положив руку на пульт, и смотрел на мёртвого капитана, лежащего у его ног. Коммандер попытался выхватить пистолет, когда понял, что его обманули — никто не собирался никого отпускать. Он умер быстро, с пулей в сердце, но перед смертью успел нажать кнопку аварийного передатчика. Сигнал ушёл в эфир — короткий, обрывочный, но достаточный, чтобы в штабе флота поняли: лодка больше не своя. (Р) — «Крёстный» — «Рэмбо», — произнёс Фиров в микрофон спутниковой связи, которую они предусмотрительно развернули на перископе, — задача выполнена. Подводная лодка противника захвачена, экипаж изолирован, жду дальнейших распоряжений. Он помолчал и добавил, впервые за всю операцию позволив себе тень усмешки: — Подарок для Кремлёвского волшебника готов. Двадцать четыре «Томагавка». Думаю, ему понравится. На том конце ответили не сразу. А когда ответили, Фиров услышал в голосе Петренко то, чего не слышал никогда прежде: не радость, не облегчение — изумление пополам с ужасом перед тем, что они только что совершили. (Р) — Принято, «Крёстный». Возвращайтесь. Коридор держим. Фиров отключил связь и повернулся к Сомову, застывшему у пульта: — Курс — ноль-девять-ноль. Малый ход. Уходим на глубину, пусть теперь попробуют нас достать. Подводная лодка, ещё час назад бывшая оружием в руках врага, развернулась и бесшумно скользнула в темноту Красного моря. Это был шок и самая настоящая катастрофа для флота. Авианосная группа, уже потрёпанная ракетным ударом, теперь была вынуждена учитывать угрозу от собственной подлодки, которая могла в любой момент нанести удар из-под воды. Флот начал отходить, а высадка захлебнулась. Но на суше это ещё не чувствовалось. Коалиция продолжала давить, бросая в бой резервы. Шарапов находился на передовом КНП, когда американцы предприняли отчаянную попытку переломить ход боя. Внезапно, практически из ниоткуда, на командный пункт обрушился удар — не привычной уже к этому моменту авиации или артиллерии. Это был спецназ. «Дельта» просочилась через порядки поредевшей охраны и атаковала штаб. Всё смешалось. Шарапов выхватил автомат, краем глаза заметил, как его посыльный падает с ножом в горле. Трое в камуфляже без опознавательных знаков двигались с нечеловеческой скоростью и слаженностью. Один из них, здоровенный, как медведь, сшиб Шарапова с ног, выбил автомат и навалился сверху. В руке у американца блеснул нож. Шарапов боролся, отбивал руку с ножом, пытался сбросить с себя монстра, но силы были неравны — противник был тренирован для такого боя, а он, измотанный тремя сутками без сна, проигрывал, лезвие неумолимо приближалось к горлу, в глазах начинало темнеть. Неужели вот так? В грязной рукопашной, на полу разгромленного блиндажа? А потом всё кончилось. Грохнули выстрелы — не американские, другие, из знакомого АК-74. Тело «дельтовца» обмякло и сползло в сторону. Шарапов, хватая ртом воздух, увидел над собой фигуру в египетском камуфляже, с фельдмаршальскими нашивками. Чёрные волосы, короткая борода с усами, спокойный, почти ленивый взгляд. Человек протянул ему руку. Это был Мухаммед Аль-Фаузани. — Комаров. Я помню тебя на младших курсах в Рязани, уже тогда — светлая голова... Поднимайся, твоя война ещё не окончена. — Голос с лёгким акцентом, но твёрдый, как сталь. — Быстрее в укрытие, здесь не место для подполковников и тем более фельдмаршалов. Аль-Фаузани рывком поднял Шарапова и, не давая опомниться, увлёк его в бетонный каземат неподалёку, подальше от открытого пространства. Только там, в полумраке, он позволил себе коротко усмехнуться. — Мои люди закончат твоё дело, «Дельта» уже скоро будет мертва. А ты, подполковник, кажется, нужен моим русским друзьям. — Он кивнул на проводную трубку ТА-57, что всё ещё висела на стене каземата. — Дальше действовать будем мы вместе. Шарапов, всё ещё сипя после борьбы, только кивнул. Слов не было. Только молчаливая благодарность. А снаружи уже гремело другое. С севера, со стороны Каира, в наступление пошли свежие египетские дивизии Аль-Фаузани — танки, пехота и артиллерия. Потом, из пустыни, как разъярённые демоны, ударили бойцы Шарова — «Русский Ударный Корпус», опрокидывая порядки британского SAS и турецких коммандос своей первобытной яростью. А затем, перегруппировавшись после удара в Триполи, в бой вступил «Красный спецназ» Северина, методично, как кара небесная, выбивая опорные пункты немецких и турецких польских войск. Кравнич со своими «Совами», что держался всё это время, тоже перешёл в контратаку. Ситуация на суше окончательно переломилась, плацдармы были блокированы, армия коалиции, зажатая между русскими войсками свежими египетскими частями и безумной яростью штурмовых отрядов, начала нести неприемлемые потери. А когда по флоту, уже отходившему от берега, был нанесён последний удар береговыми ракетными комплексами, наступил финал. С командного пункта берегового ракетного дивизиона поступил доклад: цель захвачена, все оставшиеся «Бастионы» и «Балы» развернуты на авианосную группу. Шарапов, припав к стереотрубе, видел, как с замаскированных позиций одна за другой уходят тяжёлые «Ониксы» — сверхзвуковые и неумолимые. На кораблях охранения взвыли сирены. «Эйзенхауэр» дал полный ход, разворачиваясь бортом, его эсминцы отчаянно плевались ракетами SM-6, сбивая первую, вторую, третью цели. Но «Ониксов» было слишком много, а скорость не оставляла времени на перезарядку пусковых. Первая ракета ударила в корму эсминца «Гонзалес», разворотив вертолётную площадку. Вторая пробила борт крейсера «Виксбург», и тот начал валиться на левый борт. А затем три «Оникса», вынырнув из-за горизонта на высоте десяти метров над водой, почти одновременно вошли в левый борт авианосца. Первый взломал полётную палубу, разметав в клочья истребители и персонал. Второй пробил ангарную палубу, где детонировали подвешенные бомбы и ракеты — столб пламени вырвался на сотни метров, осветив море багровым заревом. Третий ударил ниже ватерлинии, в район реакторного отсека. «Дуайт Д. Эйзенхауэр», сто тысяч тонн стали, авиационного топлива и человеческих жизней, содрогнулся, как раненый кит, и начал медленно заваливаться набок. Командир авианосца успел отдать приказ покинуть корабль, но было уже поздно: крен достиг критического, и огромный авианосец, перевернувшись вверх килем, с чудовищным металлическим стоном ушёл под воду, унося с собой почти четыре тысячи человек. Бой был окончен. Тишина, наступившая после грохота разгрома, была оглушительной. Она висела над дымящимися песками Суэца, над обугленными остовами техники, над толпами пленных с пустыми глазами. Армия, что всего неделю назад казалась неудержимым катком, способным прогибать под себя Китай, Иран и диктовать условия всему миру в полыхающей Третьей мировой, была унижена. Не просто отброшена. Унижена в самой основе своей доктрины, в самой сердцевине своей технологической гордыни. Когда первые лучи утра осветили дымящиеся руины побережья и бесконечные колонны пленных, к Шарапову подошёл Северин. «Клерик» выглядел ещё более измождённым, но в его глазах светилась странная смесь усталости и холодного удовлетворения. – Подполковник, – его голос был без эмоций. – Вам от командира Макарова. Вызывает вас на личную аудиенцию с ним. Он не уточнял, где и когда. Макаров найдёт способ. Это была новая карта в игре, которую Шарапов не до конца понимал, но которая только что резко выросла в цене. Он просто кивнул. Шарапов стоял на берегу, глядя на горящие остовы десантных кораблей и столбы чёрного дыма над морем. Рядом, плечом к плечу, стояла Наумова. Они молчали, оба были покрыты пылью, копотью, чужой кровью и понимали: они прошли через что-то, после чего уже никогда не будут прежними. С наступлением темноты их, офицерский состав, разместили в одном из немногих уцелевших отелей Суэца, реквизированном под временный штаб. Лифты не работали, вода текла ржавая, но это была крыша над головой и подобие тишины. Шарапов и Наумова молча поднялись по лестнице в отведённую им комнату. Дверь закрылась, отсекая мир, пахнущий смертью и гарью. Они стояли посреди полуразрушенного номера, с выбитыми окнами, завешенными брезентом, и смотрели друг на друга, никаких слов не было нужно. Они не бросились в объятия, это было медленное, почти ритуальное движение. Сначала сняли разгрузки, пропитанные потом и пылью. Потом — бронежилеты, со стуком уронив их на пол. Потом просто стояли, прижавшись лбами, дыша одним воздухом и слушая биение сердец. Первый поцелуй был горьким, как пепел. Потом — второй. И третий. Одежда, грубая и пропотевшая, оказалась на полу. Они были покрыты ссадинами, синяками, слоем грязи и копоти. В самый разгар этого горького, отчаянного забытья дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Петренко. В одной руке он держал планшет с документами, в другой — фонарик, луч которого упёрся в Шарапова. Повисла пауза. Петренко медленно перевёл взгляд с Шарапова на свой планшет. Его лицо, измождённое после четырёх суток непрерывного командования, на секунду исказилось — то ли усталой усмешкой, то ли гримасой. Он молча поднял руку с часами, посмотрел на циферблат, потом снова на них. — Комаров, — сказал он хрипло. — Через десять минут чтобы был внизу... Погоди, кто там у тебя? Он уже развернулся, чтобы уйти, но тут его взгляд скользнул по Наумовой. Она даже не пыталась прикрыться — просто смотрела на него с тем же холодным, вызывающим спокойствием, с каким вела в бой свой батальон. Петренко замер, что-то прикидывая, потом медленно, с расстановкой, поправил сам себя: — Тогда через тридцать. — Он ткнул пальцем в Шарапова и, уже закрывая дверь, бросил в пространство: — Молодёжь... Дверь захлопнулась. Они переглянулись. Впервые за долгое время на лице Наумовой мелькнуло что-то, отдалённо похожее на улыбку. Не насмешливую, а усталую, почти благодарную. Шарапов обнял её, прижимая к себе. Тридцать минут. Петренко дал им тридцать минут тишины посреди прошедшего ада. Для старого солдата, потерявшего за эти дни треть полка, это был, наверное, самый человечный поступок, на который он был способен. А за стенами их временного убежища мир уже начинал сходить с ума от новостей. Сводка мировых новостей, 28-30 апреля 2030 года. Голос Америки (на русском языке): «...Белый дом категорически отвергает причастность регулярных сил США к инциденту в районе Суэцкого канала. Официальный представитель Пентагона заявил, что речь идёт о «трагической гибели сотрудников частных военных компаний, чья деятельность не санкционирована правительством». Президент ДеСантис назвал произошедшее «чёрной страницей» и пообещал провести тщательное расследование... Однако кадры, облетевшие мир, не оставляют сомнений: в египетских песках и прибрежных водах лежат тысячи тел в американской форме, горят обломки техники с опознавательными знаками ВС США. По предварительным оценкам, единовременные потери превысили даже чудовищные жертвы ядерного теракта в Багдаде в 2029 году...» Россия-24, специальный репортаж: «...Указом Президента Российской Федерации полковнику Дмитрию Петренко присвоено звание Героя России с вручением медали «Золотая Звезда» за образцовое выполнение воинского долга, мужество и героизм, проявленные при организации обороны стратегического объекта... На церемонии в Кремле...» BBC, Breaking News: «...В Пентагоне началась беспрецедентная кадровая чистка. В отставку отправлены командующий CENTCOM генерал Сазерленд (погибший, по неподтверждённым данным, на борту авианосца «Дуайт Д. Эйзенхауэр»), его заместитель и ещё семеро высокопоставленных офицеров. Новым командующим Центральным командованием ВС США назначен генерал Метенхофф, известный своими жёсткими взглядами и опытом в кибервойне... Аналитики называют эти кадры «отчаянием Вашингтона» и попыткой переложить ответственность за катастрофу...» CNN, Breaking News, экстренный выпуск: «...Мы только что получили подтверждение: авианосная ударная группа «Эйзенхауэр» перестала существовать как боевая единица. Потери личного состава, по предварительным данным, превышают шестьдесят тысяч человек. Это больше, чем за всю войну в Ираке и за десять лет Вьетнама. Президент ДеСантис выступит с обращением к нации через час. Источники в Белом доме сообщают, что готовится проект резолюции Конгресса об объявлении... впрочем, не будем забегать вперёд. Одно можно сказать точно: мир изменился. И изменился он в этих песках». Fox News, аналитическая студия: «...Нас спрашивают: как это могло произойти? Как горстка наёмников и отставных военных смогла нанести такое поражение лучшей армии мира? Ответ прост: мы перестали верить, что противник может учиться. Мы привыкли к тому, что воюем с теми, кто отстаёт на поколение. А они учились. Они учились двадцать лет. Они смотрели, как мы бомбили Сербию, Ирак, Ливию. И они нашли способ сломать наш алгоритм. Это поражение нашего высокомерия». Sky News, Лондон, репортаж с Даунинг-стрит: «...Премьер-министр созвал экстренное заседание COBRA. Официальный представитель заявил, что Великобритания «глубоко обеспокоена эскалацией». Однако источники в министерстве обороны признают: в зоне поражения находились до трёх тысяч британских военнослужащих, прикомандированных к частям коалиции. Связь с ними потеряна. Списки погибших и пропавших без вести будут опубликованы... это станет самым тяжёлым ударом по британской армии со времён Фолклендов». Al Jazeera, прямой эфир из Каира: «...Арабский мир ликует! Тысячи людей вышли на улицы Каира, Александрии, Порт-Саида с портретами Насера и Аль-Фаузани. То, что не удавалось арабским армиям в шести войнах, сделала Россия за шесть дней! Суэцкий канал, который десятилетиями был символом западного доминирования, перешёл под контроль наших союзников. Улицы Латакии и Саны также заполнены демонстрантами, скандирующими антиамериканские лозунги. Эр-Рияд хранит молчание. Тегеран обещает «поддержку братскому египетскому народу». Геополитическая карта Ближнего Востока перечерчена заново». Deutsche Welle, Берлин, комментарий: «...Канцлер ФРГ созвал экстренное совещание с лидерами Панъевропейского союза. Официальный Берлин выражает «глубокую озабоченность» и призывает к «немедленному прекращению огня». Однако все понимают: наш нейтралитет, наша попытка отсидеться в стороне, пока другие воюют, только что обернулась катастрофой. Суэц блокирован для европейских судов. Цены на нефть взлетели до небес. Зима в Европе будет очень холодной. И очень тёмной». Reuters, финансовые новости: «...Падение мировых рынков продолжается вторые сутки. Индексы Dow Jones и S&P 500 потеряли более 15%. Нефть Brent пробила отметку в 250 долларов за баррель и продолжает рост. Аналитики Goldman Sachs в закрытой записке для клиентов рекомендуют «немедленно выходить из всех активов, связанных с трансатлантической торговлей». Суэцкий канал, через который шло 12% мировой торговли, закрыт для судов под флагами НАТО. Альтернативных маршрутов нет». Le Figaro, Париж, колонка редактора: «...Мы проиграли. Не в военном смысле – нас там не было официально. Но мы проиграли как цивилизация. Потому что двадцать лет мы строили мир, в котором только мы имели право на силу. Мы создали правила, удобные нам. И когда пришёл тот, кто отказался в них играть, мы оказались беспомощны. Русские не победили нас технологически. Они победили нас ментально. Они показали, что воля и готовность платить любую цену всё ещё значат больше, чем самый умный алгоритм. Мы забыли об этом. Они напомнили». Первый канал, Россия, прямая трансляция с Красной площади: «...Москва не спит! Красная площадь заполнена людьми! Флаги, крики «Ура!», салюты! То, что ещё вчера казалось невозможным, свершилось! Наша армия, наши герои сломали хребет непобедимой машине НАТО! Мы вернули себе уважение! Мы вернули себе гордость! Россия снова великая держава! И пусть теперь они говорят нам про санкции, про изоляцию, про то, что мы «региональная держава»! Суэц – это наш ответ! Это наш Сталинград! Это наша Победа!» RT, специальный репортаж: «...Западные СМИ пытаются замолчать масштаб катастрофы, но правда прорывается даже сквозь их цензуру. Десятки тысяч убитых, сотни единиц уничтоженной техники, авианосная группа на дне. И главное – унижение. То самое унижение, которое они десятилетиями пытались навязать нам, вернулось к ним бумерангом. Американские генералы, которые ещё месяц назад обещали «научить русских уважать силу», сейчас пишут рапорты об отставке или лежат в цинковых гробах. История не прощает высокомерия. Сегодня они это поняли». Сцена. Закрытые переговоры. Женева, Швейцария. Тот же вечер. Нейтральный зал в стиле модерн. Длинный стол из полированного дерева. С одной стороны – делегация США во главе с президентом Роном Десантисом. Лица серые, осунувшиеся, глаза бегают. С ними несколько европейских лидеров – канцлер Германии, премьер-министр Великобритании, президент Польши. Все выглядят так, будто их только что вытащили из-под обломков собственной политики. С другой стороны – российская делегация. Во главе – Владислав Сурков. Он сидит расслабленно, откинувшись на спинку кресла, в идеально сидящем тёмно-синем костюме. На губах играет лёгкая, почти мечтательная улыбка человека, который только что съел очень вкусный десерт и теперь наблюдает за реакцией тех, кому не досталось. На столе перед западной делегацией – разбросаны бумаги, какие-то проекты соглашений. Десантис только что закончил говорить что-то о «необходимости сохранить лицо» и «взаимоприемлемых условиях». Его голос слегка дрожит. Сурков слушал, не перебивая. Теперь он медленно наклонился вперёд, положил локти на стол и сложил руки домиком. – Рон, – начал он тихо, почти ласково. Голос звучал доверительно, как у старого друга, который собирается сказать горькую правду. – Я помню один вечер, этак год назад. Я сидел в своём кабинете в Москве, смотрел телевизор и пил виски, а по всем каналам шли вы. Все вы. Он обвёл рукой стол, указывая на каждого. – Вы, господин канцлер, – кивок в сторону немца, – вещали из Берлина о «новых гарантиях безопасности для Европы», что Россия должна быть наказана, а «время русского империализма прошло». – Вы, господин премьер-министр, – взгляд на британца, – говорили из Лондона об «окончательном решении русского вопроса». Красивая фраза, очень даже, не поймите неправильно. Жаль только, что она напоминает о других «окончательных решениях», которые ваши ментальные предшественники уже пробовали применять в Европе против нас. Ничем хорошим, как и тогда, не кончилось, как видите. – А вы, пан президент, – Сурков посмотрел на поляка, и его улыбка стала чуть шире, – вы вообще отжигали по полной программе. Показывали карту, где Калининград назван «Królewiec». С такой улыбкой, будто кот, наевшийся сметаны, а дома вас ждал трон короля новой Речи Посполитой. Он замолчал, давая каждому возможность вспомнить тот момент. Поляк дёрнулся, хотел что-то сказать, но Сурков поднял палец. – И самое главное, – продолжил он, понижая голос до интимного шёпота. – Ваши дикторы вещали: «Условия капитуляции будут включать полную демилитаризацию зоны конфликта, международный трибунал по военным преступлениям и передачу контроля над ключевыми объектами под мандат ООН». Он откинулся назад, развёл руками. – Красиво и убедительно. Я тогда вышел к окну, помню, смотрел на пустую Москву и думал: «Вот оно. Это конец». – Он усмехнулся. – Знаете, что самое забавное? Я действительно боялся и реально думал, что вы сможете, что ваша технологическая мощь, сплочённость и авианосцы – всё это переедет нас, как каток, пока мы будем сидеть в своих бункерах и ждать приговора Гааги. Он сделал паузу, обводя взглядом побледневшие лица. – А потом… потом случилось то, что случилось. И теперь..., – Сурков сделал знак помощнику. Тот вышел и вернулся с тяжёлым серебряным подносом, накрытым чёрным бархатом. Поставил на стол с тихим, зловещим стуком. Сурков медленно, с театральной небрежностью, сдёрнул ткань. Гора жетонов. Тысячи металлических прямоугольников, погнутых, обгоревших, покрытых пятнами засохшей крови. Они тускло блестели в свете люстр, создавая жуткое, почти гипнотическое мерцание. Десантис побелел. Европейские лидеры замерли. Кто-то сзади судорожно сглотнул. Сурков взял один жетон, повертел в пальцах, словно ювелир, оценивающий камень. – И теперь, – продолжил он всё тем же ласковым голосом, – я хочу вернуться к вашим предложениям годичной давности, потому что, знаете, они мне показались очень… конструктивными. Он посмотрел прямо в глаза ДеСантису. – Полная демилитаризация зоны конфликта? – Он хмыкнул. – Зона конфликта теперь – это весь Ближний Восток, господа. И мы только что продемонстрировали, кто в этой зоне будет демилитаризован. Ваши корабли на дне – это и есть демилитаризация. Ваши шестьдесят тысяч солдат на дне красного и средиземного моря – это и есть разоружение. Он перевёл взгляд на британца. – Международный трибунал по военным преступлениям? – Сурков изобразил задумчивость. – Да, отличная идея, вот только я что-то не вижу среди обвиняемых русских генералов, зато я вижу тех, кто отдавал приказы бомбить мирные города в Ираке, Ливии, Сирии, поставщиков кассетных боеприпасов на Украину. Тех, кто улыбался в камеру, показывая карту с Królewiec вместо Калининграда. Он бросил жетон обратно на кучу. Раздался тихий металлический лязг. – Думаю, трибунал найдёт, с кого спросить. И, уверяю вас, очереди к трибуналу будут не с нашей стороны. Теперь его взгляд упёрся в польского президента. – Передача контроля под мандат ООН? – Сурков усмехнулся. – Господа, да мы только что приватизировали себе Суэцкий канал из рук Аль-Фаузани. И, заметьте, никто не спрашивал у ООН разрешения. ООН, как вы помните, – он развёл руками, – это та самая организация, где вы продавливали резолюции против нас. Теперь она вам не поможет. Он выдержал паузу, давая каждому слову впитаться. – А «окончательное решение русского вопроса»? – Он тихо рассмеялся. – Господин премьер-министр, вы, наверное, сейчас думаете: как же так? Вы же собирались решить русский вопрос. А решили… свой. Потому что после сегодняшнего дня никакого «русского вопроса» больше не существует. На повестке дня теперь другой вопрос: как вам объяснять своим избирателям, что вы проиграли войну сборной солянке из группки наёмников и парочки бригад варварской армии? Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе. Его злорадство теперь было открытым, почти физически ощутимым в воздухе. – Вы знаете, – задумчиво произнёс он, глядя в потолок, – когда я смотрел те новости год назад, я думал: «Боже, какие же они самоуверенные». А теперь я смотрю на вас и думаю: «Боже, какие же вы жалкие». Вы пришли диктовать нам условия с требованиями капитуляции, трибуналами и демилитаризацией. А уходите… с чем? Он указал пальцем на груду жетонов. – Вот с чем. С сувенирами и памятью о шестидесяти тысячах ваших парней, которые сейчас кормят рыб в Красном море. И нефтяным кризисом, который уничтожит вашу экономику впридачу. И потерей влияния, от которой вы не оправитесь никогда. Он подался вперёд, понижая голос до ядовитого шёпота: – И самое смешное: вы сами вырыли эту яму своими руками, гордыней и уверенностью, что законы физики, истории и мести на вас не распространяются. А они, господа, работают. Для всех. Даже для «исключительных». Он замолчал и медленно поднялся. За ним поднялась вся российская делегация. – На этом, пожалуй, закончим. – Сурков одёрнул пиджак. – Документы о капитуляции ваших сил в Суэце вам пришлют курьером. Подписывайте или не подписывайте – нам, честно говоря, уже всё равно. Ваша военная машина больше не существует, как и воля к сопротивлению. А мы… пойдём пить чай. У нас сегодня праздник. Он направился к выходу, но на пороге остановился, обернулся и добавил с той самой мечтательной улыбкой: – И да, господа. Калининград по-прежнему Калининград. А вот как теперь называть место, где лежат ваши авианосцы, – это уже вопрос к вашим картографам. Удачи с переименованием. Дверь закрылась. В зале повисла мёртвая тишина. Западные лидеры сидели, не в силах пошевелиться, глядя на груду окровавленных жетонов, тускло мерцающих в свете люстр. За окном, в далёкой Женеве, спокойно падал снег. Мир перевернулся. И обратной дороги не было. Где-то в Вирджинии, в тихом пригороде, пожилой человек с жёстким, обветренным лицом и глазами, видевшими слишком много войн, выключил телевизор. Генерал-лейтенант в отставке Пол Ван Рипер, ветеран Вьетнама, бывший командир «красных» на тех самых учениях «Millennium Challenge 2002», взял телефон и набрал номер журналиста, с которым говорил двадцать восемь лет назад. — Да, это я, — сказал он, когда на том конце ответили. — Двадцать восемь лет назад я говорил им, что их идеальная машина рухнет, если противник откажется играть по их правилам. Тогда они называли меня параноиком и динозавром. Вы увидели Суэц и то, что произошло. Передайте им: я их предупреждал. Я их, чёрт возьми, предупреждал. Он положил трубку и долго сидел в тишине, глядя на свои награды — вот это количество металла, выше которого по значению только три награды в США. Потом усмехнулся — горько, как умеют усмехаться только старые солдаты, пережившие свою войну и увидевшие, как их правоту доказывают чужими смертями. — Аминь, — тихо произнёс он в пустоту. — Аминь, Рип.