Тот, кто смотрит на чужих

5:31 1 мая 2030 года Российская военная база в Суэце, Суэцкий Канал, Арабская Республика Египет Душно. Это первое, что регистрирует сознание, когда продирается сквозь вязкое забытьё. Воздух плотный, как кисель, — смесь горячего песка, солярки и морской соли. Кондиционер в офицерском модуле сдох ещё вчера, техники обещали починить к вечеру, но вечер наступил и прошёл, а с ним — и ночь, которую мы провели так, будто это была последняя. Второе — я не могу дышать. Не из-за духоты. На мне — Шура. Александра Наумова, майор ВДВ, командир первого батальона 217-го парашютно-десантного полка, занимает 70% площади стандартной армейской односпальной койки. 70 — это я ещё скромно оцениваю. Её нога перекинута через мои бёдра, рука — поперёк грудной клетки, а голова уютно устроилась где-то в районе моего правого плеча, при этом левой ключицей она умудряется давить мне на трахею. Я смотрю в потолок. Офицерская койка рассчитана на одного. Наумова — это полторы койки. Я — это пол-койки, если вжаться в стенку. Я вжался. Бесполезно. Она спит. Дышит ровно, глубоко. Лицо расслабленное — такое я вижу только в эти редкие часы, когда ей не надо командовать батальоном, не надо быть жёсткой, авторитетной, несгибаемой. Сейчас она просто женщина, которая во сне распласталась на мне, как стихийное бедствие. Я осторожно пробую сдвинуть её руку. Наумова во сне хмурится, рука становится тяжелее. Давление на трахею усиливается. — Шура, — шиплю я. — Ты меня душишь. Она не просыпается. Она вообще просыпается долго и тяжело, как медведь весной, но если будить её резко — можно лишиться чего-нибудь важного. У Наумовой богатый арсенал: локти, колени, острые слова и полное отсутствие жалости к тем, кто мешает ей спать. Я пытаюсь дышать диафрагмой. Не помогает. В модуле градусов тридцать пять, её тело горячее, моё — мокрое от пота, и я сейчас нахожусь в позиции, которую можно охарактеризовать как «человек-матрас». — Шура, — снова пробую я, теперь громче. Ресницы дрогнули. Серые глаза открываются. Сначала в них абсолютный ноль — бездна, в которой тонут все, кто посмел нарушить её сон. Этот взгляд говорит: «Я тебя убью, и военный трибунал признает это заслуженной самообороной». — Доброе утро, — хриплю я. — Ты меня придушила Она смотрит на меня сверху вниз. Буквально — она выше на девятнадцать сантиметров, и даже лёжа это ощущается. Медленно, с грацией крупного хищника, который решил, что жертва никуда не денется, она убирает руку. Убирает ногу. Садится на край кровати. Волосы растрёпаны, на плече — след от моих пальцев, который я там оставил ночью. Спина прямая, лопатки острые. В утреннем свете, сочащемся сквозь щель в жалюзи, её фигура отливает бронзой. — Живой? — голос хриплый со сна, но уже командирский. — Почти задушила. — Значит, повод есть, — она зевает, потягивается. Хрустят позвонки. — В следующий раз буду спать на тебе полностью. Ты компактный, помещаешься. — Я не компактный. Я стандартный. — Шарапов, ты метр с кепкой в прыжке. — Семьдесят один сантиметр, — поправляю я. — Без кепки. Она фыркает — это у неё вместо смеха. Встаёт, и я наконец могу вздохнуть полной грудью. Воздух тут же заполняет лёгкие — горячий, как из печки. Наумова идёт к умывальнику, не стесняясь наготы передо мной. Ей нечего стесняться — фигура у неё, блядь, как у античной статуи, которую оживили и отправили командовать десантниками. Форма висит на спинке стула. Поглаженная — заслуга Шуры, я бы на это время не нашёл. Свежая рубашка. Ремень. Погоны. Полковник. Я смотрю на погоны, и в груди что-то сжимается. Два просвета, три звезды. Такие же были у отца, когда он в двадцать третьем уходил на Запорожье. Такие же он носил, когда его — и ещё две тысячи человек — положили на тех высотах, чтобы прикрыть оборону тех, кого сочли важнее. Тогда мне было пятнадцать. Я сидел в кабинете экономики, учил что-то про ВВП и рыночные механизмы, и думал, что армия — это не моё. Отец говорил: «Закончишь школу, поступай на экономический. Мы все долги перед родиной за тебя отдали. Война — для тех, кто не умеет считать». Он сам умел считать. Он был гениальным снабженцем, доставал технику там, где её не было, выбивал броню, когда бронежилетов не хватало на всех. Он считал жизни солдат и находил способ минимизировать потери. А потом его отправили на убой. Я надеваю китель. Погоны ложатся на плечи привычной тяжестью. В зеркале над тумбочкой — отражение: молодой мужик с усталыми глазами, короткой стрижкой и трёхдневной щетиной. Двадцать два года. Полковник. Пару дней назад я разгромил НАТО. Не громко сказано. Буквально: спланировал операцию, в которой шестидесятитысячная группировка Альянса — авианосцы, крейсера, десантные корабли, лучшие части — уткнулась в нашу оборону, разбилась и сгорела в песках Суэца. Я не горжусь этим. Точнее — горжусь, но не так, как думают гражданские. Не «ура, мы победили». Это была шахматная партия, где на кону стояли жизни, и я оказался быстрее, точнее, грязнее. Противник был достойный — американцы умеют воевать, блядь. Они разносили Китай и Иран в щепки, пока мы наблюдали со стороны. Но здесь была моя земля — ну, не моя, наша база, наш канал, который мы отжали у них под носом, — и я знал эту землю. Знал, как течёт вода, где садится пыль, как плавится асфальт под тысячеградусной взвесью. Я сделал то, чему меня учил отец: посмотрел на своих солдат и увидел, чего им не хватает. Обеспечил. И то, чему учила война: посмотрел на противника и увидел, как его убить. Отец бы мной гордился. Наверное. Шура уже одета — форма сидит на ней как влитая, ремень затянут, погоны майора на месте. Она возится с планшетом, что-то просматривает. — Встал, — констатирует она, не оборачиваясь. — Долго собираешься? — Думаю. — О чём? Я не отвечаю. Сажусь за стол, включаю свой терминал. Открытые источники, базы данных, к которым у меня есть доступ. Ввожу в поиск: «Владимир Макаров. Биография». Результат — почти ноль. Биографическая справка: командир ЧВК «Вагнер» (бывший), ныне — командующий «Внутренним Кругом». Родился там-то, учился там-то. Награды: список из трёх пунктов. Участие в конфликтах: Сирия, Ливия, ЦАР, Украина. В 2019 году попал в плен к туркам, сбежал в 2025-м. Всё. Ни интервью. Ни личных данных. Ни одного фото крупным планом — только размытые снимки со спины, где он идёт в колонне техники, и одно официальное, старое, ещё с лейтенантскими звёздами. Ничего о том, что он делал между 2006 и 2019. Ничего о его методах. Ничего о том, что у него в голове. — Порнуху ищешь? — голос Шуры звучит насмешливо. Она стоит у меня за спиной, заглядывает в экран. — Макарова ищу. — А, — она понимающе кивает. — Не найдёшь. Он даже в наших базах — тень. — Ты его знаешь? — Не я. В полку появилась в двадцать шестом, когда его уже… — она запинается, — когда он уже ушёл из армии. — А кто знал? Наумова садится напротив, сцепляет пальцы в замок на колене. — Командиры старой закалки. Те, кто служил ещё в девяностых. Говорят, он пришёл к нам в девяносто девятом, сразу после Академии им. Фрунзе. — 1999-ый, — повторяю я. — Ему было… — Двадцать три. Лейтенант. Молодой, злой, без страха. — И без упрёка? — усмехаюсь я. — С упрёком, — качает головой Шура. — С большим упрёком. Слишком умный для лейтенанта. Слишком много думал. Командиры его не любили — нарушал субординацию, лез с инициативой, предлагал тактику, которая шла вразрез с уставом. — Но работало? — Работало, — кивает она. — Он же разведку ставил. Тогда, в девяносто девятом, разведподразделения в полках были… ну, формальность. Карты, наблюдение, пара человек с биноклями. А он сделал из разведки искусство. Я слушаю, и внутри что-то щёлкает. Сравнение — оно приходит само, непрошенное. Отец смотрел на своих и видел, чего им не хватает. Он был организатором, снабженцем, заботливым командиром. Он продлевал жизнь солдатам — тем, что доставал броню, боеприпасы, еду. Макаров смотрел на противника. И видел, как его убить. Два подхода. Две философии. Отец хотел сохранить. Макаров хотел уничтожить. Я не знаю, кто из них прав. Война — это и то, и другое. Но аудиенция у Макарова — через несколько часов, и я должен понять, с кем имею дело. — Ещё, — говорю я. — Что о нём говорят? Какой он? Шура задумывается. Подбирает слова — это у неё редкость, обычно она режет правду-матку без анестезии. — Говорят, он чувствует противника, — медленно произносит она. — Не тактику, не силы, не вооружение. А ходы. Как шахматист, который видит партию на десять ходов вперёд. Он смотрит на карту и знает, где враг ошибётся через час. Через день. Через неделю. — Психолог, — уточняю я. — Психолог войны, — поправляет Наумова. — Он не людей читает. Он читает армии. Структуры. Командные решения. Он предсказывает не то, что сделает конкретный солдат, а то, что прикажет генерал. Тишина. В модуле гудит вентиляция — натужно, с хрипом. Где-то за стеной работает техника, слышны голоса на русском, арабском, ещё каком-то. — Ты его боишься? — спрашивает Шура. Я смотрю на погоны в отражении тёмного экрана. — Не знаю, — честно отвечаю. — Я никогда не встречался с теми, кто видит на десять ходов вперёд. — Встречался, — она кивает на терминал. — Ты только что разбил НАТО. Ты тоже видишь. — Это другое. — Это то же самое. Она встаёт, поправляет ремень. Смотрит на меня сверху вниз — без насмешки, без снисхождения. Просто факт: она выше, и сейчас она командир, дающий совет младшему по званию — хотя звёзд у меня больше. — Шарапов, — говорит она негромко. — Твой отец был хорошим командиром. Может быть, великим. Но его убили, потому что он смотрел на своих, а не на чужих. Она замолкает. Я молчу тоже. За окном — Суэц, утро, жара. Где-то там, в Москве, меня ждёт человек, который смотрит на чужих. Я жду продолжения. Шура не из тех, кто бросает фразу на полпути — если начала, значит, скажет всё. — Я знаю про Дуба-Юрт, — говорит Шура. Она не смотрит на меня. Взяла с тумбочки мою зажигалку — я вроде как бросаю курить, но она знает, что я всё равно таскаю её с собой, на всякий случай. Крутит в пальцах. — Откуда? — Дневник. — Она поднимает глаза. — Его дневник. Копия, естественно. В двадцать шестом, когда я пришла в полк, у нас в штабной библиотеке оцифровывали старые архивы. Нашли папку. «Макаров В.Р., капитан. Личные записи, 1999–2006». Не знаю, как она там оказалась и почему её не уничтожили. Может, нарочно оставили. Как напоминание. — И ты прочитала. — Я готовила аналитическую справку по тактике малых подразделений в горной местности, — в голосе Шуры появляются металлические нотки — оправдывается, хотя её никто не обвиняет. — Его методы до сих пор изучают в академиях. Без упоминания фамилии, конечно. Без биографии. Просто «опытный командир», «тактический гений», «новатор». А в дневнике… Она замолкает. Зажигалка щёлкает раз, второй. — Расскажи, — прошу я. Шура смотрит на меня долго. Потом кивает — коротко, резко. — 2000 год. Декабрь. Дуба-Юрт. Из дневника старшего лейтенанта Макарова, позывной «Царь»: 14:20 27 декабря 2000 года В/ч №62295, в 2 км от Дуба-Юрта, Чеченская Республика Ичкерия В эфире — смерть. Я сижу в командирском танке, наушники давят на виски, и слушаю, как разведчики 84-го батальона доедают свой последний боекомплект. У них позывной «Звезда». У командира — тоже «Звезда». Я не знаю его имени, не знаю лица. Знаю только частоту. (Р) — «Звезда», «Звезда», у нас триста, повторяю, триста, нужна эвакуация, у нас трое трёхсотых, двое двухсотых, работаем из последнего… (Р) — «Звезда» вызывает «Шторм», приём. «Шторм», работаем в квадрате семнадцать, попали в огневой мешок, запрашиваем артподдержку, приём… (Р) — «Звезда» вызывает «Зарю». «Заря», мать вашу, ответьте!» «Заря» молчит. Я знаю, почему. Село «договорное». С Хаттабом какие-то переговоры, местные старейшины что-то обещали, федералы для виду согласились не бить артиллерией по жилым кварталам. Перемирие. На бумаге. В ущелье сейчас умирают полтораста человек. Я снимаю наушники. В танке тесно, пахнет соляркой, потом и страхом — но страх не мой. Страх механика-водителя, старшего сержанта Ковалёва. Он слышит эфир. Он всё понимает. — Товарищ старлей, — голос у него сиплый. — Нам приказ был… — Знаю, — говорю я. — Не открывать огонь. Не приближаться. Соблюдать перемирие. Я смотрю на карту. Дуба-Юрт — несколько улиц, мечеть, школа. Вокруг — горы. Хаттаб посадил на склоны крупняки, перекрыл единственную дорогу. Разведчики в низине, как в чаше. Бьют сверху, укрыться негде. По уставу я должен сидеть на жопе ровно и ждать, пока командование решит, что важнее: жизни ста пятидесяти человек или политический имидж «мирного урегулирования». По уставу я должен быть дисциплинированным офицером. Я выключаю рацию. — Ковалёв, — говорю я. — Врубай мотор. — Товарищ старлей? — Врубай, сказал. Тишина. Только ветер и где-то далеко — очереди, автоматные, неровные. У них там кончаются патроны. Я вылезаю из танка. Холодно, февраль. Снег перемешан с грязью. Второй танк — машина лейтенанта Соболева — стоит в тридцати метрах, замаскирован ветками. Соболев тоже слушает эфир. У него в экипаже — прапорщик и два сержанта. — Соболев, — зову я. Он подходит. Молодой, двадцать три года, Ленинградское училище. Глаза бешеные. Он тоже слышал. — Старший Лейтенант? — Мы идём туда, — киваю в сторону гор. — Танками. Снимаем срочников, идут только офицеры и добровольцы из контрактников. Соболев не спрашивает «зачем». Не спрашивает «почему мы». Не спрашивает «а приказ?». — Когда? — спрашивает он. — Сейчас. Я собирал экипажи две минуты. Из четырёх танков — два пошли. В каждом — командир, наводчик, механик. Все офицеры, кроме одного прапорщика, который сказал: «Товарищ Старлей, я в Чечне с девяносто пятого, мне терять нечего, берите». Срочников высадили. Они стояли у дороги, мальчишки, с перекошенными лицами. Один, совсем пацан, лет восемнадцати, спросил: — Дяденька офицер, вы вернётесь? Я не ответил. Мы вошли в Дуба-Юрт с юга. Два танка, скорость максимальная, башни развёрнуты. Первый крупняк сидел на крыше мечети — ДШК, хорошая позиция, сектор обстрела — вся дорога. Я дал команду за триста метров. Соболев положил осколочно-фугасный прямо в минарет. Минарет сложился внутрь себя, как подкошенный. Второй — на склоне, в расщелине. Я работал сам. Снаряд ушёл в амбразуру. Оттуда никто не вышел. Третий, четвёртый, пятый. Мы жгли боекомплект, как в последний день. Перезарядка, наводка, выстрел. Перезарядка, наводка, выстрел. Соболев отставал на полкорпуса, но не отставал совсем. В эфире «Звезда» перестал просить помощь. Он спрашивал: (Р) — Кто работает? Кто на частоте? Назовите себя. Я не ответил. Позывной «Царь» — он слишком заметный. Мне ещё служить после этого. Но я знал: он запомнит голос. Запомнит частоту. Запомнит, что кто-то пришёл. Прорыв занял четырнадцать минут. Когда мы вышли к разведчикам, у них кончились патроны. Они держали ножи и приклады, и ждали, когда боевики пойдут в рост. Я открыл люк. В лицо ударил холодный воздух, смешанный с гарью. Командир разведбата стоял в полный рост, без укрытия, и смотрел на мой танк. Он был чеченец. Не вайнах, не «лицо кавказской национальности» в рапорте — чеченец. Седые волосы, горбатый нос, карие глаза. Потом я узнал: его зовут Имран Захаев. Позывной «Звезда». Русский чеченского происхождения, как он сам говорит. Капитан спецназа ГРУ. — Ты кто? — спросил он. — Старший лейтенант Макаров, — ответил я. — 217-ый полк. Он смотрел на меня долго. У него на скуле запёкшаяся кровь, левая рука висит плетью — перебита выше локтя. Но стоял ровно. — Ты нарушил приказ, — сказал он. — Нарушил. — Тебя под трибунал. — Знаю. Он кивнул. Помолчал. Потом сказал: — Спасибо, брат. Из дневника капитана Макарова, позывной «Царь»: 03:10 23 марта 2006 года Н.п. Бамут, Чеченская Республика Ичкерия Я не записывал шесть лет. Шесть лет войны. Шесть лет орденов и повышений. Командир батальона, капитан. Кавалер ордена Мужества — двух, если считать с повтором. Мои разведгруппы работают в горах как нож по маслу, я чувствую противника за сорок километров, я знаю, где он ошибётся через неделю. А ещё я знаю, что не сплю по ночам. Сегодня мы вернули Бамут. Точнее, мы его сожгли. Я потерял двадцать три человека. Двадцать три офицера, контрактника, мальчишек, которые верили мне, когда я говорил: «За мной, не отставать». Умаровцы дрались как бешеные собаки — не отступали, не сдавались, били из каждого окна. Их было меньше, они знали, что проиграют. Но они забирали моих солдат с собой. Я смотрел в бинокль на село и думал: зачем? Зачем они сопротивляются? Они же видят, что мы сильнее. Что мы придём снова. Что рано или поздно всех достанем. Почему нельзя просто сдаться, сложить оружие, признать поражение? Потом я вспомнил Дуба-Юрт. Вспомнил, как командование бросило полтораста разведчиков, потому что жизнь чеченцев оказалась важнее жизни русских солдат. Вспомнил, как мы прорывались под огнём, а в Грозном в это время подписывали очередные «договорённости». Они сопротивляются, потому что мы позволяем им сопротивляться. Потому что мы воюем с одной рукой за спиной. Потому что мы щадим их дома, их семьи, их женщин. Потому что мы играем в благородство, а они играют в войну на уничтожение. Я отдал приказ. Напалм. Я смотрел, как горит село. Как плавится камень, как взрываются боеприпасы в домах, превращённых в огневые точки. Как выбегают люди — и падают, обугленные, не успев сделать и трёх шагов. А потом я пошёл вниз. Дом, где сидела снайперша, уцелел чудом. Она вела огонь из подвала, окно — узкая щель под потолком, её не взял ни напалм, ни осколки. Мои ребята вытащили её за полчаса до того, как рухнули перекрытия. Молодая. Двадцать лет, может, меньше. Чёрные волосы, зелёные глаза. Смотрела на меня так, будто я — дьявол. Будто у неё есть право судить. Она убила семерых моих солдат. Когда её взяли, она плевала в лица моим офицерам. Кричала, что мы оккупанты, что Аллах велик, что её брат шахид и нас всех ждёт ад. Я смотрел на неё и видел не человека. Я видел ту силу, которая убивает моих солдат уже второе десятилетие. Которая взрывает дома в Москве, режет детей в Беслане, расстреливает колонны на горных дорогах. Которой всегда всё сходит с рук. Я спрашивал себя: что бы сделал мой отец? Он учил меня, что война — это работа. Что солдат не мстит, он выполняет задачи. Что честь важнее гнева. Но отец погиб в Афгане. Его честь не помогла ему вернуться. Сегодня я не был солдатом. Сегодня я был мстителем. Я взял её за волосы. Она не кричала. Не просила пощады. Только смотрела — пустыми глазами, в которых не было даже страха. Я хотел, чтобы она боялась. Я хотел, чтобы она поняла — перед смертью. Я хотел выжечь в ней это спокойное презрение, эту уверенность, что она делает святое дело, убивая моих солдат. Я изнасиловал её. Не для удовольствия. Для мести. Для того, чтобы стереть с её лица эту проклятую пустоту. И только потом, когда она закричала, когда в её глазах появилось что-то человеческое — боль, унижение, страх, — я изуродовал её тело ножом. После — тишина. Я сидел на полу, в её крови, и смотрел на свои руки. В осколке зеркала — чужое лицо. Капитан Макаров, герой России. Мать бы мной гордилась. Из дневника капитана Макарова, позывной «Царь»: 22:40 2 декабря 2006 года, 22:40 В/ч №62295, Чеченская Республика, Российская Федерация Сегодня пришли. Трое в штатском, из военной прокуратуры. Вежливые, аккуратные. – Владимир Романович, у нас есть вопросы по событиям в Бамуте. А также в Автурах, Алхан-Кале, Аргуне… Список на три страницы. Я слушал молча. Кивал. Потом спросил: — Это официально? — Пока нет. Но мы рекомендуем вам… — Я понял. Они ушли. Я сидел в кабинете до полуночи, смотрел на карту Чечни, утыканную флажками. Мои флажки. Мои победы. Мои преступления. За шесть лет я сделал для этой страны больше, чем вся военная прокуратура вместе взятая. Я спасал их солдат, когда командование умывало руки. Я приносил победы, когда генералы проигрывали войну в кабинетах. Я заслужил право судить сам себя. Я смотрел на карту сегодня ночью. Чечня. Ингушетия. Дагестан. Три республики, которые десять лет получали из федерального бюджета миллиарды, пока их мужчины взрывали наши города. Я вспоминал Дуба-Юрт. Как мы спасали разведчиков, а штабные запрещали стрелять, потому что село договорное. Договорное с кем? С теми, кто резал наших пленных на камеру? Я вспоминал, как хоронил своих солдат. Восемнадцать человек. Двадцать три. Тридцать семь. С каждым годом список рос. И каждый раз мне говорили: «Мы строим мир, Володя. Мы налаживаем отношения. Чеченцы — такие же граждане России». Такие же. Я смотрел на лица матерей у цинковых гробов. И думал: где были их «такие же граждане», когда мои ребята ловили пули в развалинах Грозного? Родина отказывается от меня. Она решила, что жизни чеченцев — даже тех, кто носит оружие, — важнее жизней её солдат. Что смена клана Басаева на клан Кадырова — это победа. Что можно забыть геноцид русского населения в Ичкерии, если новые хозяева будут лояльны Кремлю. Я не забыл. Я ухожу. Не потому, что боюсь трибунала. А потому, что не могу больше служить системе, которая предаёт своих. Но я вернусь. Я вернусь, когда Россия поймёт, что нельзя строить империю на костях своих защитников. Когда жизнь русского солдата станет важнее политических игр. Когда каждый, кто поднял оружие на мою страну, ответит — не в международных судах, не в резолюциях ООН, а здесь, на земле, которую он осквернил. Я вернусь. И тогда порядок вещей изменится. Навсегда. Она смотрит на меня. Ждёт реакции. Я молчу. Внутри — пустота. Не потому, что мне всё равно. А потому, что я пытаюсь представить отца на месте Макарова. Отец, который доставал бронежилеты для солдат. Отец, который ругался с интендантами, требуя пайки и тёплые вещи. Отец, который говорил: «Война — для тех, кто не умеет считать». Смог бы он? Если бы его людей убивали десятками. Если бы враг использовал женщин как снайперов. Если бы система, которой он служил, сказала: «Ты сам по себе, мы тебя не прикроем». Смог бы Сергей Шарапов, полковник, организатор, хозяйственник, взять напалм? Я не знаю. Но я знаю другое: когда я был в плену, когда ВСУ перепутали наркоту и я отключил инстинкты самосохранения, — я убивал надзирателей голыми руками. Не для мести. Не для справедливости. Просто чтобы выжить. Просто чтобы они перестали быть угрозой. И мне не было стыдно. Может, это и есть ответ. — Ты осуждаешь его? — спрашивает Шура. — Нет, — говорю я. И понимаю, что это правда. — Он мстил за своих. Он делал то, что считал правильным. В той системе, в той войне, с теми правилами… Я замолкаю. Подбираю слова. — Мой отец говорил: «Война — это работа. Делай её хорошо и возвращайся домой». Макаров сделал войну своей сутью. Он не хотел возвращаться. Он хотел, чтобы враг заплатил. — И заплатил? — Не знаю. Он ушёл из армии в две тысячи шестом. Избежал трибунала. Начал карьеру торговца оружием на Ближнем Востоке. Дальше ты не знаешь. — Дальше я не знаю, — подтверждает Шура. Она смотрит на часы. Потом на меня. — Шарапов. Ты спросил, кто прав. Твой отец или Макаров. Я киваю. — Никто, — говорит она. — И оба. — Это не ответ. — Это единственный ответ. Отец смотрел на своих и хотел их сохранить. Макаров смотрел на чужих и хотел их уничтожить. А ты смотришь на поле боя и видишь его целиком. Она встаёт. Поправляет ремень, одёргивает китель. Офицер, готовый к построению. — Ты сохранил своих в Суэце. Ты уничтожил чужих. Ты сделал и то, и другое, потому что понимал: без уничтожения чужих не сохранить своих. И без сохранения своих не уничтожить чужих. Это не два подхода. Это две стороны одного процесса. Она берёт с тумбочки фуражку, надевает. Смотрит на меня сверху вниз. — Ты прав, Шарапов. Не отец. Не Макаров. Ты. Я смотрю на свои руки. Обычные руки. Двадцать два года, три войны, счёт погибших — такой, что лучше не считать. — А если я ошибаюсь? — спрашиваю я. — Тогда мы все умрём, — пожимает плечами Наумова. — Но не сегодня. Она выходит. Дверь модуля закрывается с мягким шипением. Я остаюсь один. В терминале по-прежнему пусто. Ничего о Макарове. Ничего о том, кем он стал после двухтысячного. Ничего о том, как он из торговца оружием превратился в командира ЧВК, а из командира ЧВК — в тень, управляющую армией в сто тысяч штыков. Я выключаю экран. Пора собираться. Через несколько часов у меня аудиенция с человеком, который смотрит на врага и видит, как его убить. Который тридцать лет назад спас сто пятьдесят человек ценой карьеры. Который сжёг напалмом женщин и детей — и не почувствовал угрызений. С человеком, который изнасиловал снайпершу перед смертью — и записал это в дневник без тени раскаяния. Я не знаю, чего от него ждать. Но я знаю одно: отец учил меня смотреть на своих. Макаров научит смотреть на чужих. А я буду делать то, что всегда делал — смотреть на поле боя и искать решение, которого никто не видит. Потому что только так можно выжить. Потому что только так можно победить. Потому что если ты не видишь игру на десять ходов вперёд — ты просто пешка. А пешки не выбирают, за кого умирать. Я встаю. Надеваю фуражку. Смотрю на себя в зеркало — полковник, три звезды, усталые глаза. — Ну что, Шарапов, — говорю я своему отражению. — Пошли знакомиться с Царём. За окном — Суэц, утро, жара. Где-то там, в Москве, меня ждёт человек, который тридцать лет назад спас сто пятьдесят разведчиков, потому что не умел проходить мимо чужой беды. Интересно, умеет ли он прощать свою собственную.