Воля одного человека

12:31 1 мая 2030 года Чартерный рейс Каир-Хмеймим-Тегеран-Москва Boeing-747, воздушное пространство Исламской Республики Иран Самолёт трясётся на турбулентности, но я этого почти не чувствую. Потому что на мне — Шура. Опять. Мы летим в Москву. Чартерный рейс, второй класс, кресла чуть шире, чем в экономе, но Наумовой этого мало. Она умудрилась заснуть, положив голову мне на плечо, и теперь её тушка плавно сползает вниз, пока я не превращаюсь в подушку безопасности. Дышать можно — здесь хотя бы не койка, и она не душит, — но шевельнуться нельзя. Я смотрю в иллюминатор. Под нами — Иран. Бесконечная жёлто-серая пустыня, горы в дымке, редкие огоньки городов. Где-то там, в Тегеране, нас будут ждать на дозаправку, и дальше, через Каспий, домой. Домой. Странное слово. В Москве нас наверняка ждёт Сурков. Президент, серый кардинал, десница Путина. Должен быть доволен — его план сработал. Суэц наш, НАТО разбито, цены на транзит взлетят до небес, и Европа захлебнётся в собственном дерьме без нефти. Всё как он хотел. Победители летят домой. Шура всхрапывает во сне — едва слышно, почти по-кошачьи. Я улыбаюсь. Во сне она позволяет себе быть слабой. Наяву — никогда. Слева от меня, через проход, сидит Кравнич. Сова. Он не спит. Он вообще, кажется, никогда не спит — просто ждёт, когда можно будет снова стрелять. Сейчас он крутит в пальцах зажигалку, смотрит в потолок, и лицо у него такое, будто он вспоминает что-то нехорошее. Впереди, через два ряда — Шаров. Дядя. Михаил Шаров, морпех, ветеран, садист. Он не оборачивается, но я знаю, что он чувствует мой взгляд. У него спина, как локатор — любой, кто смотрит на него дольше трёх секунд, автоматически заносится в список потенциальных целей. Рядом с ним — Северин. Тот самый, чей корпус взорвали в Триполи. Он выглядит так, будто его самого взорвали и собрали заново — лицо серое, глаза ввалились, но сидит прямо. Держит марку. Четверо мужиков, которые за последние две недели положили несколько десятков тысяч солдат НАТО. Летим во втором классе, как обычные люди. Шура дышит мне в шею. Тёплая, тяжёлая, живая. Я решаю не будить её. Вместо этого поворачиваю голову к Кравничу. — Сова, — говорю негромко. — Спишь? — Нет, — отвечает он, не поворачивая головы. — Думаю. — О чём? — О том, что американцы будут злые, — он усмехается. — Очень злые. Когда проснутся. — Пусть просыпаются. Мы уже улетели. Кравнич поворачивается ко мне. Глаза у него светлые, почти белые — выцветшие на солнце или от природы, не поймёшь. В них нет тепла, но есть что-то другое. Уважение? Ко мне? Заслужил, значит. — Слушай, — говорю я. — Ты Макарова давно знаешь? Кравнич смотрит на меня с интересом. Не с подозрением — с интересом. Как на человека, который задаёт правильные вопросы. — Давно, — отвечает он. — А что? — У меня аудиенция с ним в Москве. Хочу понять, с кем имею дело. — А Наумова тебе не рассказала? — Рассказала. Про Дуба-Юрт. Про Чечню. Про дневник. Но после две тысячи шестого — темнота. Кравнич кивает. Медленно, как будто решает, стоит ли делиться. Я жду. — Пересекался с ним, — наконец говорит он. — Ещё когда в Штатах был. — В Штатах? — я удивлён. Кравнич в США — это как акула в бассейне. Вроде и вода есть, но не его стихия. — Брайтон-Бич, — кивает он. — Русская мафия. Я там инструктором работал, оружие гонял. Ну и... с кем-то пересекался по бизнесу. — С Макаровым? — С ним, — Кравнич откладывает автомат, смотрит на меня. — Он тогда только из армии ушёл. Две тысячи седьмой, кажется. Или восьмой. Я считаю в уме. 2007 — Макарову около тридцати. Только что избежал трибунала, свалил с Родины, начал новую жизнь. — Куда он подался? — Сектор Газа, — говорит Кравнич. — Конспиративная квартира, левые документы, полная темнота. Тогда там ещё тихо было, до операции «Литой свинец». Он это время использовал, чтобы залечь на дно. — А потом? — Потом — Ливан. — Кравнич усмехается чему-то своему. — Ливан — это было гениально. Государства нет, власти нет, кланы режут друг друга, а между ними — щели, в которые можно пролезть с чем угодно. С оружием, с людьми, с органами... — С органами? — переспрашиваю я. — А ты думал, — Кравнич пожимает плечами. — На войне всё идёт в дело. Пацаны доноры, бабы — секс-рабыни, если повезёт — рабы в принципе. Макаров этим не брезговал. Он вообще ничем не брезговал, если это приближало цель. — Какую цель? — Выжить, — просто отвечает Кравнич. — Подняться. Вернуться. Тишина. Только турбины гудят. — С 2007 по 2012, — продолжает Кравнич, — он стал одним из крупнейших торговцев на Ближнем Востоке. Оружие, люди, органы, информация — всё, что можно продать. Он знал, кому нажать, кого обмануть, с кем поделиться. У него была чуйка. — Чуйка? — На слабые места. На то, что можно сломать. На то, что нельзя починить, но можно использовать. Я смотрю на Шуру. Она спит, уткнувшись носом мне в плечо. Тёплая, живая. Интересно, что бы она сказала, если бы услышала этот разговор? — А потом? — спрашиваю я. — Потом — «Славянский корпус», — Кравнич щурится. — Две тысячи тринадцатый. Его призвали — ну, не призвали, предложили. ЧВК, Сирия, Асад. Он пошёл. — Почему? — Потому что надоело торговать, — Кравнич усмехается. — Торговля — это грязно. А война — это честно. Там ты знаешь, кто враг, и можешь его убить своими руками. Он замолкает. Достаёт из кармана куртки диктофон — старый, ещё с кнопками, видавший виды. — Я встретил его в Сирии, — говорит Кравнич. — В 2014-ом. Я тогда пришёл добровольцем, сербский контингент, ЧВК «Вагнер». А он уже там был, командир. И мы говорили. — О чём? — Обо всём. — Кравнич крутит диктофон в пальцах. — Я тогда записывал. На всякий случай. Привычка ещё с тех времён, когда каждый разговор мог стать последним. Он нажимает кнопку. Диктофон шипит плёнкой. — Послушай, — говорит Кравнич. — Это стоит услышать. Из записи разговора между А. Кравничем и В. Макаровым: 15:37 25 марта 2014 года. Окраины г. Алеппо, Сирийская Арабская Республика Ты знаешь, Сова, почему я здесь? Я здесь потому, что Родина опять предала своих сыновей. Как всегда. Как в девяносто девятом, когда сто пятьдесят разведчиков оставили умирать в Дуба-Юрте, потому что с чеченцами вели переговоры. Как в двухтысячном, когда наших жгли в засадах, а командование делало вид, что всё под контролем. Как в шестом, когда меня чуть не посадили за то, что я делал свою работу. Я ушёл из армии, чтобы избежать трибунала. Семь лет я мотался по Ближнему Востоку — Газа, Ливан, Сирия. Торговал оружием. Торговал наркотиками. Торговал людьми и органами. Думаешь, мне это нравилось? Нет. Но это дало мне один урок, который я не усвоил в армии. Надеяться можно только на себя. На своих друзей. На своих подчинённых. На тех, кто доказал, что не сдаст. Но не на Родину. Родина — это абстракция. Реальные люди сидят в кабинетах и решают, кто сегодня враг, а кто друг. И в девяносто девятом они решили, что чеченские старейшины — друзья. А русские солдаты, которые гибли в засадах, — это издержки. Ты знаешь про Гелаева? Руслан Гелаев. Ваххабит, бандит, террорист. В две тысячи третьем его отряд разгромили, он ушёл в горы. И в две тысячи четвёртом Кадыров-старший предложил: пусть Гелаев сдаётся, мы его амнистируем, дадим тёплое место. Москва колебалась, но была готова согласиться. Представляешь? Человек, который убивал наших солдат, который резал пленных, который объявлял России джихад, — ему готовы были дать сытое место в администрации. Потому что Кадыров сказал: "Это поможет миру в Чечне". Гелаев, к счастью, отказался. Его убили в Дагестане. Но сам факт... Для них жизнь ваххабита, потенциального кандидата в список Интерпола, важнее жизни русского солдата. Они не хотят вспоминать о геноциде русских в Чечне. О том, как в девяностых наших вырезали семьями. О том, как в Грозном трупы лежали на улицах. Они засыпают миллиардами Северный Кавказ — тех, кто взрывал метро, кто захватывал заложников, кто резал священников. Они засыпают, лишь бы внушить себе: "Всё под контролем". А оно не под контролем. Третья чеченская война неизбежна. И когда она начнётся — а она начнётся, я это знаю, — они будут удивляться: "Как же так? Мы же им столько денег давали!" Деньги не покупают лояльность. Деньги покупают только время. А время работает против нас. Поэтому я здесь, Сова. В «Вагнере». Потому что здесь мне плевать на политику. Здесь я могу причислить себя к родине без риска получить трибунал за то, что делал свою работу так, как считал нужным. Вагнеровцам плевать на методы. Им важно — ты приносишь результат или нет. Я приношу результат. И однажды я вернусь в Россию. Я вернусь не как капитан под следствием. Я вернусь как тот, кто заставит их считаться с собой. Я сделаю так, чтобы жизнь русского человека стояла выше жизней остальных. Выше чеченцев, которые нас ненавидят. Выше мигрантов, которые приезжают к нам жить, но не хотят становиться русскими. Выше европейцев, которые считают нас быдлом. Выше всех. И если для этого надо будет утопить весь Северный Кавказ в крови — я утоплю. Потому что война, Сова, — это не про правила. Это про выживание. А мы выживем. Только так. Кравнич делает паузу. Смотрит в иллюминатор, где за толстым стеклом всё та же бесконечная серая равнина Ирана. Глаза у него становятся пустыми — не спокойными, а именно пустыми, как у человека, который смотрит не наружу, а внутрь себя. — Это ещё не всё, — говорит он тихо. — Ты думаешь, Макаров сразу стал тем, кого сейчас боятся? Нет. Был один момент, который его сломал. Или сделал. В зависимости от того, как смотреть. — Хашам? — догадываюсь я. Кравнич кивает. — Восемнадцатый год. Сирия, провинция Дейр-эз-Зор. Там было то, после чего Макаров перестал верить вообще во всё, кроме себя и своих. Северин поднимает голову. Слушает. Даже Шаров, кажется, замер — не оборачивается, но я вижу, как его рука, лежащая на подлокотнике, сжимается в кулак. — Расскажи, — говорю я. И Кравнич рассказывает. Из дневника В.Макарова: 23:40 7 февраля 2018 года Хашам, провинция Дейр-эз-Зор, Сирийская Арабская Республика Я сижу в развалинах какого-то дома. Запах гари, пороха и чего-то сладковатого — горелое мясо. Моё. Чужое. Уже не отличить. Семь часов назад у меня было триста двадцать человек. Сейчас — сто восемьдесят. Если повезёт. Я смотрел, как их убивают, и ничего не мог сделать. Ничего. Мы освобождали эту проклятую провинцию полгода. Дейр-эз-Зор, остров на Евфрате, Мазлум, Хашам. Выбивали игиловцев из каждого дома, каждого подвала. Теряли людей. Хоронили. Шли дальше. А за Евфратом — завод «Conoko». Нефть. Газ. Деньги. Игиловцы ушли оттуда сами. Просто снялись и ушли. Почему? Потому что знали: туда придут американцы. И они пришли. В январе. С курдами, с техникой, с авиацией. Встали на лучшем месторождении Сирии и сказали: это наше. А сирийскому правительству, законному, между прочим, — ни копейки. Штаб согласовал штурм. Два отряда, техника, артиллерия, сирийцы в придачу. И поддержка — ВКС обещали прикрытие, ПВО — контроль неба. Седьмое февраля, полночь. Колонна пошла. Пятый штурмовой — вперёд, мы — чуть позади. Артиллерия отработала по позициям, всё как обычно. Я слушал эфир, ждал докладов. И вдруг — тишина. Не полная. Но та, которая хуже любой стрельбы. Потом в эфире голос командира пятого: «Нас атакуют. С воздуха. Откуда — не видим». Я выскочил из укрытия. В небе — ничего. Темнота, звёзды, луна. А по земле — огонь. Колонну замкнули. Головную машину — в щепки, замыкающую — в щепки. Над нами висел MQ-9 «Reaper». Он видел всё. Наводил. И они пришли. Вертолёты «Апачи». Два, потом четыре. Они делали круги над теми, кто пытался отойти, и расстреливали с пушек. Управляемые ракеты, неуправляемые — всё в ход. Люди разбегались, падали, горели. Потом F-16. Отработал по технике в городской застройке. Там, где укрылись те, кто успел отойти. Я сидел в подвале и слушал, как гибнут мои люди. Связь работала. Я вызывал ВКС — молчание. Вызывал ПВО — молчание. Вызывал штаб — молчание. «Ждите», сказали один раз. И всё. Ждать чего? Смерти? Потом я услышал гул. Другой. Турбовинтовой. Я знал этот звук — по Африке, по старым сводкам. «Ангел Смерти», он же AC-130. Он пришёл и просто начал стирать дома в пыль. Квартал за кварталом. Там, где засели ребята из отряда «Карпаты». Где засел пятый штурмовой. Где была техника, которую мы не успели рассредоточить. Я выглянул наружу. Один из домов — глиняный, обычный — просто осел. Как будто его не было. На его месте — облако пыли и огня. Песок плавился. Я видел, как оплавленная земля застывает стёклышками. Видел стволы, погнутые температурой. Видел куски тел, которые невозможно опознать. А потом — ещё удары. Точечные. По технике, которая пыталась уехать. Один Урал просто смяло. Как шоколадку в кулаке. Я не знаю, что это было. Может, с бомбардировщика. Говорят, B-52 был в небе. Не знаю. В четыре утра всё стихло. Я вышел из подвала. Запах. Горелое мясо, сгоревшая резина, тротил. И тишина. Такая тишина, что уши закладывает. Я пошёл туда, где был пятый отряд. Там нечего было собирать. Стоя на пепелище, я думал: а где наши? Где ВКС? Где ПВО? Где те, кто обещал прикрытие? Они были в тридцати километрах. На аэродроме Дейр-эз-Зора. Говорят, лётчики просили разрешения на взлёт. Им не дали. Кому-то в Москве было важнее не ссориться с Америкой, чем спасать своих. Моих. Деньги. Политика. Статус-кво. Всё это стоило ста сорока жизней. Я сел прямо на песок. Рядом со мной — остывающие стёклышки оплавленной земли. Красивые, если не знать. И я понял одну вещь. Мы — расходный материал. Нас используют. Нас кидают в мясорубку. А когда приходит время платить по счетам — нас сливают. Потому что мы не люди. Мы инструмент. Инструмент можно сломать и выбросить. Я сидел и смотрел на застывший песок. И во мне что-то умерло. Или родилось. Не знаю. Но с этого дня я знал: надеяться не на кого. Ни на Москву. Ни на штаб. Ни на союзников. Только на себя. Только на тех, кто рядом. Только на тех, кто докажет, что не сдаст. И ещё: я запомнил, кто в том небе был. «Апачи». F-16. AC-130. И те, кто ими управлял. Я запомнил. Кравнич замолкает. В салоне самолёта тишина — такая же, как он описывал. Только гул двигателей. — После Хашама, — говорит Кравнич негромко, — я с ним говорил. Он был... не в себе. Не пьяный, не сломленный. Другой. — Расскажи. 23:40 12 февраля 2018 года Окраины Дамаска, Сирийская Арабская Республика Я нашёл Макарова в пустом доме. Он сидел на полу, спиной к стене, и смотрел в одну точку. Перед ним — карта, пустая кружка, больше ничего. — Царь, — позвал я. Он поднял голову. Глаза. Я такие глаза видел только у людей, которые пережили клиническую смерть. Пустота. Но не та пустота, когда человек сдался. Другая. Когда человек уже умер и заново родился — другим. — Сова, — сказал он. — Садись. Я сел рядом. — Знаешь, что я понял? — спросил он. Голос спокойный, ровный. Будто не он потерял сто сорок человек. — Мы никто. Мы даже не пушечное мясо. Пушечное мясо хотя бы учитывают в расходе. А мы — тень. Нас нет. Если мы погибнем — никто не скажет ни слова. Никаких нот. Никаких расследований. Никаких могил с почестями. Я молчал. — У России нет армии, Сова. Есть люди в форме, есть техника, есть ракеты. Но нет армии, которая может воевать с Западом. Потому что армия — это когда ты знаешь, что тебя прикроют. Что за тебя отомстят. Что ты не один. Он провёл рукой по лицу. — Если завтра начнётся война с НАТО — мы проиграем. Не потому, что солдаты плохие. Потому что система сгнила. Потому что в кабинетах сидят те, кто будет торговаться за каждый шаг. Потому что наши генералы боятся ответственности больше, чем смерти солдат. Потому что ПВО не включат, чтобы не спровоцировать. Потому что ВКС не взлетят, потому что "не согласовано". Он посмотрел на меня. Впервые за весь разговор — прямо, в глаза. — Я видел эту войну, Сова. Она будет. Не здесь, так в другом месте. Украина какая-нибудь. И когда она начнётся, наши будут гибнуть тысячами. Потому что у противника — спутники, беспилотники, высокоточка, а у нас — "авось" и "как-нибудь". И командование, которое будет сливать своих, чтобы сохранить лица. Я кивнул. Спорить было не о чем. — А знаешь, кто радуется? — спросил он вдруг. — Турки. Они в восторге. Для них "Вагнер" разбит — это праздник. Они уже трубы трубят: русские наёмники сдохли под Хашамом, Америка показала, кто хозяин. Он усмехнулся. Усмешка была страшная. — Ничего, Сова. Я запомнил. Всех запомнил. Турок, которые радуются. Американцев, которые жгли моих людей. Наше командование, которое не дало взлететь. Всех. — И что ты сделаешь? — спросил я. Он долго молчал. — Я сделаю так, — сказал он наконец, — что они пожалеют. Не сразу. Может, через год. Может, через десять лет. Но они пожалеют. Я найду способ бить так, чтобы они не могли ответить. Я найду союзников там, где они не ищут. Я стану тем, кого нельзя слить, потому что меня не существует. Я стану тенью, которая душит по ночам. Он встал. — А Россия... Россия ещё узнает, что такое настоящий порядок. Когда жизнь русского человека будет стоить больше, чем жизнь любого другого. Когда за каждого убитого солдата будут платить кровью городов. Когда те, кто сидит в кабинетах и торгует жизнями, будут бояться выходить на улицу. — Это война, — сказал я. — Это возмездие, — поправил Макаров. — Война — это просто способ. А цель — справедливость. Моя справедливость. Он подошёл к окну. Там, за разбитым стеклом, догорал закат. — Я вернусь, Сова. Я вернусь в Россию не с повинной, а с победой. И тогда они поймут, кого бросили умирать в этом песке. Я смотрел на его спину. И думал: этот человек теперь не остановится. Я был прав. Кравнич кивает, подтверждая мои мысли, но ничего не говорит. Вместо этого он смотрит куда-то в сторону, и я понимаю: история ещё не закончена. — После того разговора, — говорит он тихо, — Макаров начал действовать. — Как? — спрашиваю я. — Террор, — Кравнич произносит это слово спокойно, будто речь о погоде. — Он спонсировал серию атак по всей Европе. Гражданские самолёты со смертниками таранили американские военные базы. В Германии, в Италии, в Испании. Никто не понимал, кто за этим стоит. ИГИЛ брало ответственность, но это была ложь. Это был Макаров. Я молчу. Внутри — холодок. — А в 2019-ом, — продолжает Кравнич, — он решил сделать всё сам. Стамбул. Аэропорт. — Атака в аэропорту? — переспрашиваю я. — Я помню это. Триста с лишним погибших. Турки до сих пор расследуют. — Расследуют, — усмехается Кравнич. — А Макаров лично участвовал. Зашёл с группой, открыл огонь по толпе. Потом спокойно ушёл. Через три дня его взяли. Кто-то сдал. Или ошиблись где-то. Неважно. — И? — Имралы, — Кравнич произносит это название с уважением. — Лучшая тюрьма Турции. Остров, где сидят те, кого нельзя выпускать. Он провёл там шесть лет. Я смотрю на него. Шесть лет в турецкой тюрьме. Для человека, который привык решать всё сам, это должно быть... — А в 2024-ом его вытащили, — раздаётся голос спереди. Шаров оборачивается. Смотрит на меня — и я вижу в его глазах тот самый блеск, который всегда меня пугал. Блеск одержимости. — Имран Захаев, — говорит он. — его старый друг по Дуба-Юрту. И ССО Фирова. И план, который составил лучший генерал, который у нас был — Суровикин. — Суровикин? — переспрашиваю я. — Он самый, — Шаров усмехается. — Генерал «Армагеддон». Тот, кто знает, как делать невозможное. Операция была — закачаешься. Ни одной потери с нашей стороны. Просто пришли и забрали. Как будто Макарова ждали на выход. Я молчу, переваривая. Он довольно щурится. — Там было столько дыма, что оператор дрона ничего не видел. Глушилки поставили по периметру — связь в тюрьме сдохла за минуту до начала. Охрана даже тревогу поднять не успела. Двадцать семь человек персонала — двадцать семь трупов. Ни одного выстрела в ответ. — А Макаров? — Макаров вышел вместе с нашими. Спокойно, как на прогулку. Сел в вертолёт и улетел. Даже не оглянулся. Шаров смеётся — тихо, но в этом смехе слышится что-то звериное. — Впервые я увидел его в Судане, — говорит Шаров. — Вживую. И знаешь, что я понял? — Что? — Он не человек. Он идея. Он смотрит на тебя — и ты понимаешь: этот не сдаст. Этот не продаст. Этот дойдёт до конца. Или умрёт, но утащит с собой половину мира. Я смотрю на Шарова. В его глазах — восхищение. Для моего дяди, который сам не знает жалости, это дорогого стоит. — 2024 год, — продолжает Шаров. — Мы тогда только начали собирать Русский Ударный Корпус. Нацболы, имперцы, рнешники — вся публика, которую в большой армии не любят. Макаров уже строил свою структуру внутри «Вагнера». И у нас была общая цель. — Какая? — Американское оружие. Новейшие образцы, которые они тестировали в Африке. Беспилотники, средства связи, приборы ночного видения — всё то, чего у нас не было, но что могло изменить правила игры. Шаров облизывает губы. Вспоминает. — Мы устроили засаду на колонну. Пустыня, ночь, никакой поддержки. Только мы, пули и желание выжить. Американцы не ждали нападения — они думали, что тут пусто, что никто не посмеет. Мы доказали обратное. — И что взяли? — Образцы. Целый грузовик новейшей электроники, оружия, систем наведения. То, что потом позволило нам понять, как они воюют, как мыслят, где у них слабые места. — Шаров усмехается. — Но главное было не в грузовике. — А в чём? — В людях, которых мы там встретили. Он делает паузу. Смотрит куда-то в сторону. — Через союзные подразделения КСИР мы вышли на верховное командование КСАТ. Иранцы, китайцы — серьёзные люди. Они тоже хотели знать, что американцы тащат в Африку. И мы стали для них мостом. И китайский генералитет. Особенно один человек — адмирал Чанг Вэй. Ты, наверное, слышал это имя? Я киваю. Чанг Вэй — тот самый, который в двадцать девятом захватил власть в Китае. Милитарист, сторонник жёсткой линии. Сейчас он командует силами КСАТ в третьей мировой. — Макаров тогда произвёл на них впечатление, — говорит Шаров. — Он не просил. Он предлагал. Говорил: «У нас общий враг. Давайте объединим усилия». И они слушали. Потому что он говорил дело. — И что дальше? — Дальше — Багдад. Тишина. — Макаров убедил их, — продолжает Шаров. — Убедил, что сейчас лучший момент. Что запад ослаблен, что они не ждут удара, что если мы не начнём — они начнут первыми. Иранцы дали ему доступ к своему ядерному арсеналу. Неофициально, конечно. Через третьи руки. Но дали. — И он... — Он взял и сделал. Тридцать семь тысяч американских солдат в Багдаде. Один взрыв. И мир перевернулся. Я смотрю на свои руки. Обычные руки. Двадцать два года, три войны, и я сейчас сижу в самолёте и слушаю историю о том, как один человек развязал третью мировую. — Ты понимаешь, что это значит? — спрашивает Шаров. — Он не просто отомстил. Он изменил ход истории. Потому что у него была воля. Потому что он видел дальше, чем все эти... — он машет рукой куда-то в сторону, — ...политиканы в кабинетах. — А цена? — тихо спрашиваю я. — Тридцать семь тысяч. Это же... — Это война, — перебивает Шаров. — На войне всегда кто-то умирает. Вопрос только в том, чьи умирают. Макаров сделал так, что умирать стали наши враги. И за это я готов простить ему всё. Он наклоняется ко мне. — Ты знаешь, племянник, почему я отдал тебя именно ему? Я качаю головой. Хотя догадка уже шевелится где-то в подсознании. — Потому что он будущее, — говорит Шаров. — Не эти кремлёвские крысы, не белодомовские бюрократы, не Сурков со своими интригами. Макаров один понимает, что война не кончается. Что она всегда была и всегда будет. И что русский человек в этой войне должен быть сверху. Или нас не будет вообще. Он откидывается на спинку кресла. — Я смотрел на тебя, когда ты был пацаном. Думал: выживет или сломается? А ты выжил. Ты прошёл Украину, плен, Сирию, Ливию, Суэц. Ты разбил НАТО. Ты стал тем, кем я надеялся тебя видеть. Ты идёшь к Макарову не как проситель. Как равный. Полковник, победитель, герой. И он это оценит. — Я знаю его больше, чем вы все, — раздаётся тихий голос. Я поворачиваю голову. Северин. Он впервые за весь полёт подал голос. — Ты? — удивляется Кравнич. — Да, — кивает Северин. — Я знал его с 2024-ого. С операции «Анаконда». Кравнич присвистывает. Шаров оборачивается — теперь уже полностью, всем корпусом. Даже Шура, сонная, приоткрывает глаза и смотрит на Северина. — Ты был там? — спрашиваю я. — Был, — говорит Северин. Голос у него глухой, как из бочки. — И это было... это было откровение. Он замолкает. Смотрит в потолок. Я жду. Все ждут. — Операция «Анаконда», — начинает Северин. — Двадцать пятый год. Сирия, небольшой прибрежный городок. Американцы, европейцы, израильтяне — весь цвет спецназа НАТО собрался, чтобы взять Макарова. — Я слышал об этом, — говорю я. — Говорили, что-то пошло не так. Северин усмехается. Усмешка у него такая же, как у Кравнича — кривая, страшная. — Пошло не так? Нет, Комаров. Всё пошло именно так, как задумал Макаров. Он поправляет ремень, откидывается на спинку кресла. — У них была информация, что он в этом городе. Точная, проверенная. Спутники, агентура, прослушка — всё сходилось. Они окружили район, блокировали выходы, запустили «Дельту» на штурм. — «Дельту»? — переспрашиваю я. — Отряд специального назначения «Дельта»? — Их, — кивает Северин. — Лучших из лучших. Элиту ВС США. И пошли. Он делает паузу. — А в доме, который они штурмовали, никого не было. Только растяжка. И пятьдесят килограмм пластида. Тишина. Даже двигатели, кажется, гудят тише. — Взрыв уничтожил половину группы, — продолжает Северин. — А те, кто выжил, попали в огневой мешок. Местные. Обычные жители, которым Макаров дал в руки оружие. Он говорил с ними, понимаешь? Не на арабском — на языке денег и страха. Объяснил, что НАТО пришло убивать их, а он пришёл защищать. И они поверили. Он смотрит на меня. — У них были старые автоматы, гранатомёты времён садыко-израильских войн, никакой подготовки. Но их было много. И они знали каждый закоулок, каждый подвал, каждую крышу. А у спецназа кончались патроны. — И Макаров? — Макаров появился, когда они уже не могли сопротивляться. Вышел из тени, как... как царь, — Северин запинается на этом слове, но произносит его с уважением. — Лично допрашивал пленных. Лично добивал раненых. Говорят, он отпустил нескольких за выкуп — чтобы рассказали своим, что здесь произошло. — И больше таких операций не было, — говорю я. — Не было, — подтверждает Северин. — После «Анаконды» все поняли: Макарова нельзя брать штурмом. Его можно только убить издалека. А с этим у них проблемы. Он замолкает. Но я вижу — он хочет сказать ещё что-то. — А ты? — спрашиваю я. — Где там был ты? Северин смотрит на меня. В глазах — что-то странное. Гордость? Благоговение? — Я прикрывал фланг, — говорит он. — У меня было двадцать человек. На нас пошла группа «Дельты» — восемь бойцов, лучшая экипировка, полное превосходство. Я думал, мы погибнем. — И? — И мы не потеряли ни одного человека. Ни одного, Комаров. Мы перебили их всех. Потому что я знал, где они пойдут. Знал, как они мыслят. Знал, когда они сменят магазин, когда вызовут поддержку, когда начнут отступать. — Макаров научил? — Макаров дал мне веру, — поправляет Северин. — Веру в то, что можно победить любого врага, если понимаешь его. До этого я просто воевал. Я был ветераном «Вагнера» на Донбассе, в Ливии, в первую украинскую. Я убивал, терял друзей, выживал. Но я не понимал — зачем. Он сжимает кулаки. — После первой украинской я вернулся домой и не нашёл себя. Вокруг был только криминал, пьянство, смерть. Государству мы были не нужны. Ветераны шли в банды, потому что больше некуда. А я искал смысл. — И нашёл его в Макарове? — Макаров нашёл меня, — качает головой Северин. — У него есть люди. Не просто вербовщики — психологи. Они смотрят на тебя и видят, чего тебе не хватает. Они давят на точки, которые болят. И когда ты уже готов умереть — они предлагают тебе жизнь. Настоящую жизнь. Войну, в которой есть цель. Шура рядом со мной напряглась. Я чувствую это — даже сквозь сон она слышит и оценивает. — И что он тебе сказал? — спрашивает она вдруг. Голос хриплый, но командирский. Северин смотрит на неё. Долго. Потом произносит — медленно, будто цитируя священное писание: — «Война — это искусство обмана. Многие годы лицемерие Запада превращало весь мир в поле битвы. Пока враги народа трепали языками, наши братья и наши сыновья проливали свою кровь. Но обман — обоюдоострое оружие. Чем чудовищнее ложь, тем охотнее в неё верят. А когда целая нация требует возмездия, ложь распространяется со скоростью лесного пожара. Это пламя разгорается всё ярче, пожирая всё на своём пути. Наши враги считают, что только они определяют ход истории. Но на деле достаточно воли одного человека». Тишина. Абсолютная. Даже двигатели, кажется, замерли. — Он сказал это тебе? — спрашиваю я. — Это была его последняя аудиенция перед тем, как я уехал в Ливию, — кивает Северин. — Я запомнил каждое слово. Потому что это правда. Это единственная правда, которая есть в этом мире. Я смотрю на него. На его каменное лицо, на глаза, в которых горит огонь — такой же, как у Шарова. Только у Шарова это ярость, а у Северина — вера. Он верит в Макарова. Как в бога. — «Достаточно воли одного человека», — повторяю я. — Он о себе? — О любом, — говорит Северин. — Кто готов взять ответственность, готов идти до конца и не боится быть проклятым, если это спасёт своих. Он смотрит мне в глаза. — Ты идёшь к нему, Шарапов. Ты думаешь, что это просто встреча. Что он будет смотреть на тебя, оценивать, решать. А на самом деле он уже всё решил. Он знает о тебе больше, чем ты сам. Он знает, что ты сделаешь завтра, через год и через десять лет. Он видит. — Как шахматист, — тихо говорю я. — Да, — кивает Северин. — Как шахматист. И если он пригласил тебя — значит, ты ему нужен. Значит, ты часть его игры. Самолёт вздрагивает. Шасси касаются полосы. — Мы сели, — говорит Шура. Я смотрю в иллюминатор. Москва. Хмурое небо, мокрый асфальт, апрельская слякоть. Огни аэропорта расплываются в каплях дождя на стекле. — Прилетели, — говорит Кравнич. — Ну, удачи, Шарапов-младший. Она тебе понадобится. — Почему? — Потому что ты идёшь к Царю, — усмехается он. — А Цари, знаешь ли, не любят, когда им перечат. Самолёт тормозит. Пассажиры зашевелились, зазвякали ремнями. Я смотрю на своих спутников. Шура — рядом, тёплая, живая. Кравнич — убийца с сердцем, которое ещё помнит голову жены в кастрюле. Шаров — дядя, садист, наставник. Северин — солдат, нашедший бога в лице человека. И где-то там, в Москве, ждёт Макаров. Человек, который сказал: «Достаточно воли одного человека». Интересно, хватит ли моей воли, чтобы остаться собой после встречи с ним. — Пошли, — говорит Шура, берёт меня за руку. Мы выходим в холодную московскую ночь.