Ночная смена

17:30 20 июня 2030 года Штаб Измайловской ОПГ, район Измайлово, г. Москва, Российская Федерация За полтора часа, что прошли с момента последнего заказа, я успел принять душ, переодеться в свежий белый пиджак и даже немного прийти в себя после того косяка. Дура выветривалась, оставляя после себя только привычную тяжесть в голове и противный металлический привкус во рту. Пашка сидел на подоконнике и точил нож. Старый армейский «якутский». Он всегда так делал перед серьёзным делом — тупил лезвие до идеала, доводя процесс до медитации. Глядя на него, я достал из ящика стола «Макаров». Проверил обойму. Полная. — Ты на стрелку со стволом прешься? — спросил Пашка, не поднимая глаз. — Я без ствола вообще никуда не прусь, — ответил я, засовывая пистолет за пояс, под пиджак. — Тем более к таким людям. Машина у нас была — старенькая «Лада Веста», серая, незаметная, купленная за нал на авторынке у какого-то торгаша из Котельников. Пашка завел движок, и мы поехали. Штаб Измайловской ОПГ находился в старом двухэтажном особнячке в глубине района, спрятанном за новыми жилыми комплексами. На фасаде — вывеска частного охранного предприятия «Измайлово-СБ». Легально, чинно, благородно. Только камеры по периметру висели гуще, чем в любом отделении полиции, и мужики на входе стояли не с дубинками, а с автоматами Калашникова под куртками. Я эти стволы за версту чую. Нас встретили, проверили, обыскали. Пашкин нож забрали вежливо, но твердо. Мой ПМ тоже. Кивнули: «Потом получите, если всё хорошо будет». Я усмехнулся про себя. Если всё хорошо — значит, живыми выйдем. Внутри пахло деревом, кожей и старыми деньгами. Мебель массивная, дубовая, на стенах — картины с охотничьими сюжетами. Никакой пошлой позолоты, всё добротно, по-хозяйски. Люди, которые здесь сидели, давно уже не бегали по подворотням с битами. Они теперь владели этой землей. В большой комнате, похожей на кабинет директора завода, за длинным столом сидели двое. Я сразу понял — это они. Хозяева. Сергей Аксёнов — Аксён. Ему было под шестьдесят, но держался он как кремень. Короткий седой ежик, тяжелый подбородок, глаза-щелочки, в которых не читалось ровно ничего. Одет в простой темно-синий пиджак, рубашка расстегнута на верхнюю пуговицу, на запястье — старые командирские часы, «Командирские», еще советские. Не «Ролекс», не понты. Человек, которому доказывать нечего. Говорил мало, но когда говорил — все замолкали. Дмитрий Павлов — Павлик. Помоложе, но ненамного. Сухощавый, поджарый, с нервным, дерганым лицом человека, который всю жизнь провел в напряге. Одет дороже Аксёна — итальянский костюм, запонки, но сидело это на нем как-то чужеродно, будто он до сих пор не привык, что можно не пачкаться. Воровской сленг у него так и сыпал, как семечки. — Проходи, работяга, — кивнул Павлик, указывая на стул напротив. — Че встал, как неродной? Я сел. Пашка остался стоять у двери — место прапорщика. — Водку будешь? — спросил Аксён. Голос низкий, спокойный, как у диктора старого радио. — Спасибо, на работе, — ответил я. Павлик хмыкнул, разлил себе и Аксёну по рюмкам. Выпили, не чокаясь. Закусили соленым огурцом из маленькой тарелки. — Работу твою мы видели, — начал Аксён, вытирая губы салфеткой. — Пакистанца того... красиво убрал. Без шума, без пыли. Голову не брал? — Не было заказа, — пожал я плечами. — Правильно, — кивнул Аксён. — Лишнее это. Трупы говорить не должны. А у нас сейчас каждая башка на счету. Павлик наклонился вперед, постучал пальцем по столу. — Ты главное пойми, Бочаров. Мы тут не просто бабки зашибаем. Мы за порядком следим. Испокон веку. Еще при Союзе здесь всё наше было. А теперь... — он махнул рукой куда-то в сторону юга. — Эти... узкоглазые, черножопые, пакистанцы эти... Расплодились как кролики. Торгуют, гадят, наших теснят. — А власть? — тихо спросил я. — Власть им потакает? — Власть... — Аксён усмехнулся одними уголками губ. — Власти бабло нужно. Им без разницы, кто платит. Пока мы платили — мы были нужны. Как только эти... «Братья из Карачи» подтянулись с героином и хавалой... — он сплюнул под стол. — Власть задумалась. — Но теперь всё иначе, — раздался голос от двери. Я обернулся. В комнату вошел человек, которого я раньше не замечал. Видимо, ждал в коридоре. Молодой, лет тридцать пять. Дорогое пальто верблюжьей шерсти расстегнуто, под ним — безупречный серый костюм, галстук в полоску, запонки с эмалью. Пахло от него не войной, не потом, не старой кожей. Пахло парфюмом — терпким, древесным, очень дорогим. И деньгами. Такими деньгами, которые не носят в кармане, а хранят в банках, которые не пахнут, но их присутствие чувствуешь кожей. Аксён и Павлик напряглись. Я понял: этот человек здесь не по их приглашению. Он сам пришел. И его пустили. — Присаживайтесь, — кивнул ему Аксён, и в этом «вы» прозвучало уважение, смешанное с опаской. Человек сел за стол, аккуратно положив руки на полированную поверхность. Руки ухоженные, без татуировок, без мозолей. Пальцы пианиста. — Меня зовут... называйте просто Константин, — сказал он. Голос ровный, без акцента, без эмоций. — Я представляю интересы людей, которым принадлежит этот город. Наверное, вы догадываетесь, о ком речь. — Безликие, — выдохнул Павлик. Не вопрос — утверждение. Константин слегка улыбнулся, но глаза остались холодными, как у рыбы. — Можно и так. Хотя мы предпочитаем термин «Высшая административная служба». Но сути это не меняет. — И чего надо «администрации» от простых коммерсантов? — спросил Аксён, откидываясь на спинку стула. — Владислав Юрьевич... — начал Константин, и от этого имени воздух в комнате будто сгустился. — Владислав Юрьевич желает прекратить распри в Москве. Ситуация в Бирюлёво вышла из-под контроля. Дагестанцы режут пакистанцев, пакистанцы режут дагестанцев, страдают простые люди. Это мешает бизнесу, развитию, стабильности, да и в принципе неприлично для столицы сверхдержавы. — И что он предлагает? — насторожился Павлик. — Он предлагает вам легализоваться, — просто ответил Константин. — Окончательно и бесповоротно. Ваши ветераны, ваши бойцы получат официальный статус «народных дружин». Вы сможете выйти в Бирюлёво с чистыми руками, под флагами, под камерами. Зачистить этот гадюшник от пакистанцев — от «Братьев из Карачи», от их наркотиков, от их общежитий. Сделать это громко, красиво, на всю страну. А взамен... Он выдержал паузу, достал из внутреннего кармана пальто тонкую папку, положил на стол. — Взамен вы получаете долю в новых строительных подрядах на юго-востоке Москвы. Там, где сейчас Бирюлёво, через пять лет будет новый кластер. Жилье, коммерция, парковки. Вы станете не просто смотрящими по району. Вы станете совладельцами этого района. Легально. Чисто. По документам. В комнате повисла тишина. Я смотрел на Аксёна, на Павлика. Видел, как в их глазах загорается жадный огонь. Легализация. То, о чем они мечтали всю жизнь. То, ради чего они в девяностые убивали и умирали. Не просто «крыша» и «общак», а официальный статус. Деньги, которые можно положить в банк. Дети, которые пойдут в нормальные школы, а не будут бояться, что отца завалят в подъезде. Павлик уже открыл рот, чтобы согласиться. Но Аксён поднял руку, останавливая его. — А что будет с дагестанцами? — спросил он тихо. — А что с ними будет? — Константин пожал плечами. — Они перебьют друг друга с пакистанцами. Под шумок. С вашей небольшой помощью. А потом вы выйдете и наведете порядок. Дагестанцы, которые выживут, либо уйдут, либо присоединятся к вам. Те, кто не захочет, — поедут в тюрьму за организацию беспорядков. Джамаат исчезнет. Бирюлёво станет чистым. Все довольны. — А эти... ваши... «Безликие»? — спросил Павлик. — Они не полезут? — Мы будем смотреть со стороны, — усмехнулся Константин. — И если что — поддержим. Но ввязываться не будем. Это ваша война и победа на вашей земле. Аксён и Павлик переглянулись. В этом взгляде было всё: годы унижений, годы дележек, годы страха перед будущим. И вот он — шанс. Золотой билет. — Хорошо, — кивнул Аксён. — Мы согласны. Но у нас есть условие. Константин приподнял бровь. — Нам нужно, чтобы процесс пошел быстрее, — продолжил Аксён. — Чтобы пакистанцы и дагестанцы действительно перегрызлись. Для этого нужно убрать главу Джамаата. Того, кто держит своих в узде. Без него они озвереют и полезут на пакистанцев с голыми руками. Константин улыбнулся. На этот раз улыбка была почти искренней. — Разумно. И у вас есть исполнитель? Все взгляды обратились ко мне. Я сидел молча, слушал, впитывал. И чувствовал, как внутри нарастает холодная волна. Подстава. Чистая, классическая подстава. — Сделаешь? — спросил Павлик, глядя на меня в упор. — Дагестанца того. Чтоб чисто, без лишнего шума. Я посмотрел на Константина. Тот смотрел на меня с легким, почти незаметным интересом, как на подопытную крысу, которая должна пробежать лабиринт. — Сделаю, — ответил я. Голос не дрогнул. — Цена? — Цена та же, — отрезал Аксён. — Плюс премия, если всё пройдет гладко. И, — он кивнул в сторону Константина, — может быть, для тебя тоже найдется место под солнцем. Если захочешь легализоваться. Я кивнул. Встал. — Когда? — Через три дня. Информация будет. Жди. Я развернулся и пошел к выходу. Пашка двинулся за мной. У двери я задержался, обернулся. — Скажите, Константин, — спросил я, глядя прямо в его рыбьи глаза. — А вы сами верите в то, что говорите? В этот... рай на земле? Константин улыбнулся. Улыбка была красивая, белоснежная, идеальная. — Я, молодой человек, в это не верю. Я это делаю. А это большая разница. Мы вышли. На улице уже стемнело. Фонари горели тускло, желто. Пашка молча сел за руль. Я устроился рядом, достал сигарету, закурил. Руки чуть дрожали — не от страха, от злости. — Ну? — спросил Пашка, выруливая со двора. — Ну и херня, — выдохнул я дымом. — Ты видел этого... Константина? — Видел. — Он из «Безликих». Из тех, кто за Суркова. И такие, как он, никогда не делятся. Они берут. — Думаешь, кинут наших? — Думаю, наших уже кинули. Пашка помолчал, вглядываясь в темноту дороги. — А мы? — А мы — расходник, Паша. Пешки. Нас сожрут первыми, если не будем думать. Я откинулся на сиденье, затянулся. В голове крутилась одна мысль: дагестанца этого надо будет убить. Но после этого — валить. Валить из Москвы, пока эти идиоты из девяностых не поняли, что их золотой билет — билет в один конец. — Куда теперь? — спросил Пашка. — Домой. Собирать вещи. И смотреть по сторонам в оба. Если «Безликие» решили зачистить Бирюлёво, они зачистят всех. И нас в том числе. Машина нырнула в темноту измайловских дворов. Сзади, в отдалении, все еще горели огни Москвы — холодные, равнодушные, бесконечные. Город, который принадлежит не нам. Город, который никогда не будет нашим. 23:36 20 июня 2030 года Промзона «Бирюлёво-Западное», г. Москва, Российская Федерация Ночь была моя. Холодная, колючая, с низким небом, в котором не просматривалось ни одной звезды. Такая ночь любит убийц и бродячих собак. Склад дагестанского «Джамаата» стоял в глубине промзоны — длинное ангарное сооружение из профнастила, обнесенное бетонным забором с колючкой поверху. Внутри — офисные вагончики, пара грузовиков с оптовыми партиями стройматериалов и, по наводке Пашки, склад оружия, который дагестанцы держали для войны с пакистанцами. Я лежал на крыше соседнего заброшенного цеха, в двухстах метрах от объекта. Винтовка с прибором ночного видения позволяла мне видеть каждый шаг охранников. Их было двадцать. Не мальчики с бейсбольными битами — взрослые мужики с автоматами Калашникова, прошедшие, судя по выправке, и Чечню, и Сирию, и, возможно, вторую украинскую. Свои. Почти братья. Но сегодня они — цель. Пашка ждал внизу, в старой «газели», замаскированной под мусоровоз. Его задача — подогнать машину к запасным воротам ровно через двадцать минут после первого взрыва. И не дать себя убить по дороге. Я посмотрел на часы. 03:07. Пора. Первый выстрел снял часового на вышке. Пуля вошла точно в висок, мужик даже не дернулся — просто обмяк и повис на ограждении, как тряпичная кукла. Второй и третий ушли почти одновременно — двое у ворот, куривших в тени ангара, упали, даже не поняв, что произошло. Четвертый оказался проблемой. Он вышел из-за угла ровно в тот момент, когда я перезаряжался. Увидел тела, открыл рот для крика, но я успел выхватить «Макаров» и всадить ему две пули в грудь, прежде чем он смог издать хоть звук. Он упал на спину, глядя в небо широко открытыми глазами, из которых уходила жизнь. Пять. Осталось пятнадцать. Дальше пошла мясорубка. Я спустился с крыши, зашел со стороны забора, где Пашка заранее перекусил проволоку. Внутри — лабиринт из контейнеров и штабелей досок. Тут уже работала не снайперская точность, а навыки диверсанта, выученные в разведроте. Первого внутри я встретил у вагончика-бытовки. Он пил чай, сидя на ящике. Увидел меня, дернулся за автоматом, но нож вошел ему под челюсть раньше, чем пальцы коснулись приклада. Теплая кровь брызнула на мои белые брюки. Жаль. Хорошие были. Шесть. Дальше — вагончик охраны. Там сидело четверо, смотрели маленький телевизор, по которому шло какое-то ночное ток-шоу. Я зашел через заднюю дверь, которую они по дурости не закрыли. Автоматная очередь в упор — и телевизор взорвался вместе с головами. Десять. Восемь остальных высыпали из основного здания, когда услышали стрельбу. Но они не знали, где я, а я видел их через проем в стене. Очередь — трое упали. Еще очередь — еще двое. Трое оставшихся залегли за грузовиком, поливая пространство свинцом. Я не стал геройствовать. Достал зажигательную гранату, рванул чеку, кинул в сторону грузовика. Бензобак — вещь надежная. Взрыв разметал машину в клочья, вместе с теми, кто за ней прятался. Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Двое выскочили из офисного вагончика, когда пламя уже начало перекидываться на соседние строения. Я встретил их у выхода. Коротко, чисто. Семнадцать и восемнадцать. Двое оставшихся попытались уйти через крышу. Я снял их с двадцати метров, когда они спрыгивали по ту сторону забора. Тела глухо стукнулись об асфальт. Девятнадцать. Двадцать. Я обошел склад. Убедился, что никто не дышит. Пламя уже ревело вовсю, пожирая стройматериалы, оружие, документы, трупы. Запах горелого мяса смешивался с вонью солярки и пластика. У запасных ворот ждала «газель». Пашка открыл дверь, я запрыгнул внутрь. Машина рванула с места, унося нас в темноту, прочь от этого ада. — Сколько? — спросил Пашка, не глядя на меня. — Двадцать, — ответил я, вытирая нож о тряпку. — Всех. — Лидера? — В том числе. Он был в офисном вагончике. Я видел его фото. Он сгорел заживо. Пашка кивнул. Больше мы не говорили. 11:00 21 июня 2030 года Квартира Бочарова, р-н Измайлово, г. Москва, Российская Федерация Я сидел на диване в одних трусах, пил крепкий чай и смотрел телевизор. Белые брюки, залитые кровью, валялись в углу — Пашка сказал, что сожжет их в мусорном баке на выезде из района. Жаль. Я их любил. На экране шла прямая трансляция из Кремля. Владислав Сурков, в костюме из белой рубашки с красным галстуком-бабочкой, чёрно-красной жилетки и тёмно-синего пиджака, стоял на трибуне перед журналистами. За его спиной — «Безликие» в своей неуставной серой форме, без знаков различия, без лиц. — ...столкновения на национальной почве в нашей многонациональной стране недопустимы, — говорил Сурков, и голос его лился ровно, уверенно, как расплавленный мед. — Преступность, захлестнувшая столицу нашей великой державы, должна быть искоренена раз и навсегда. Мы не позволим никаким криминальным элементам, независимо от их происхождения, терроризировать мирных граждан. Я замер с кружкой в руке. — В ближайшие дни в районе Бирюлёво и прилегающих территориях будут проведены масштабные оперативно-профилактические мероприятия, — продолжил Сурков. — Силы правопорядка, при поддержке общественных формирований, наведут порядок. Виновные в разжигании межнациональной розни и организации преступных сообществ понесут суровое, но справедливое наказание. Закон един для всех. Он сделал паузу, обвел взглядом зал. Камеры ловили каждое его движение. — Россия — это семья народов. И в этой семье не должно быть ни пасынков, ни любимчиков. Только равные права и равная ответственность перед законом. В комнату вошел Пашка, с бутербродом в руке. Увидел мое лицо, перевел взгляд на телевизор. — Что он несет? Я поставил кружку на стол, подошел к окну, раздвинул шторы. На улице был обычный московский день — серый, промозглый, с моросящим дождем. Люди спешили по делам, машины стояли в пробках, жизнь продолжалась. — Ты знаешь, Паш, — сказал я, не оборачиваясь. — В России есть два главных нарратива. Две темы, которые власть включает, как радио, когда ей что-то нужно. Пашка жевал бутерброд, молчал. — Первый нарратив — про русских воинов-освободителей. Про русский дух, про предков, про православие, про державу и всё такое. Это когда власть вспоминает, кто тут государствообразующий народ. Когда ей нужно, чтобы мы, русские, пошли умирать за нее. Тогда она говорит про святую Русь, про героев и великую историю. Я повернулся к нему. — А есть второй нарратив. Про многонационал, про интернационал, про межнациональное согласие и дружбу народов. Этот нарратив включают, когда власть собирается поддерживать каких-то нерусских мразей за наш счет. Когда нам, русским, говорят: «сидите тихо, не высовывайтесь, мы тут будем решать вопросы с теми, кто приехал в ущерб вам». Пашка перестал жевать. — И сейчас? — А сейчас, — я кивнул на телевизор, где Сурков уже отвечал на вопросы журналистов, улыбаясь своей идеальной улыбкой. — Сейчас он включил второй нарратив. «Многонациональная страна», «равные права», «семья народов». Ты понимаешь, что это значит? Пашка положил бутерброд. — Что наших кинут. — Что наших уже кинули, — поправил я. — Слушай внимательно. «Силы правопорядка при поддержке общественных формирований». Это кто, по-твоему? «Общественные формирования» — это Аксён со своими дружинниками. Они выйдут в Бирюлёво с патриотическими лозунгами, с флагами, с криками «Зачистим гадов!». А Сурков потом скажет: «Они сами все начали. Они — бандиты, разжигатели. А мы их остановили». — А пакистанцы? Дагестанцы? — А они — жертвы, — усмехнулся я. — Бедные угнетенные меньшинства, на которых напали злые русские националисты. Сурков их пожалеет, может, даже компенсации выплатит. Тех, кто выживет, легализует. А Аксёна с Павликом и их ветеранами закроют в клетки. Или просто убьют при задержании. В комнате повисла тишина. Только телевизор бормотал что-то про стабильность и процветание. Пашка подошел к окну, встал рядом. — И что делать будем? Я смотрел на серое небо, на бесконечные ряды панельных домов, на людей, которые жили своей обычной жизнью и понятия не имели, что в этом городе каждый день решается, кто будет жить, а кто умрет. — Готовить вероятный отход, Паша. Начинай собирать все, что можно унести. Документы, стволы, деньги, сухпай. Остальное — бросим. — Куда? — На юг. К Вишневской. Она единственная, кто может нас прикрыть. Если, конечно, Шара успел ей рассказать, что я не совсем мразь. Я отошел от окна, взял телефон. Набрал сообщение Степанцову: «Степашка, если жив еще, исчезни на пару дней. Не высовывайся. Потом объясню». Отправил. Посмотрел на Пашку. — Ты со мной? Он усмехнулся, достал из-за пазухи нож, покрутил в руке. — А куда я без тебя, командир? Ты без меня пропадешь. — Это точно, — кивнул я. — Ладно. Работаем. Телевизор все еще бормотал. Сурков улыбался, обещая светлое будущее.