Токсичный актив

9:37 1 июля 2030 года Квартира Бочарова, р-н Измайлово, г. Москва Я проснулся от того, что за окном орали чайки. В Измайлово чайки — это редкость, они тут не водятся, значит, прилетели с помойки или с большого пожара. Пожар у нас последние дни только один — Бирюлёво. В комнате воняло застарелым дымом, потом и дешевым освежителем, которым Пашка пытался это замаскировать. Голова гудела. Последние десять дней я пил меньше обычного, но спал еще хуже. Каждую ночь снились двадцать мужиков с дагестанского склада. Они стояли и молчали. Просто стояли и смотрели. Я сел, потер лицо ладонями. Культа ныла — погода менялась, к дождю или к новой крови. Хрен разберешь. Пашка спал на раскладушке у двери, прямо в одежде, положив руку под голову, как в полевом лагере. Автомат лежал рядом, на полу. Мой ангел-хранитель даже во сне готов стрелять. Я встал, натянул штаны, доковылял до кухни. Включил чайник, закурил прямо у открытого окна. Запахло утренней Москвой — бензином, мокрым асфальтом и чем-то сладковатым, похожим на паленую пластмассу. Или на горелое мясо. В последнее время я перестал различать. Телевизор в комнате работал на минимальной громкости — Пашка, видимо, забыл выключить перед сном. Оттуда доносился ровный, успокаивающий голос дикторши. Я прислушался. — ...продолжается противостояние в районе Бирюлёво. По данным нашего источника в правоохранительных органах, за последние десять дней в результате столкновений между криминальными группировками погибло не менее ста человек. Очевидцы сообщают, что трупы вывозят самосвалами, маскируя под строительный мусор. Официального подтверждения этой информации нет. Я усмехнулся. Официального подтверждения нет. Конечно нет. Кто ж признается, что Москва уже который день живет в состоянии городской партизанской войны? Самосвалы с трупами. Это даже не смешно. Это нормально и привычно. Мы сами это разожгли — я, Аксён, Павлик, этот скользкий Константин из «Безликих». Разожгли, а теперь огонь жрет всех подряд. Я затянулся, выпустил дым в окно. Десять дней ада. Дагестанцы, пакистанцы, среднеазиаты, ветераны из русских ОПГ — все перемешалось в кровавую кашу. Говорят, ночью стрельба не стихает ни на час. Говорят, «Безликие» стоят по периметру района и никого не выпускают. Говорят, внутри уже не разобрать, кто свой, кто чужой. А мы с Пашкой сидим в Измайлово и ждем. Ждем, когда эта волна накроет нас. Я вернулся в комнату, включил телевизор погромче. Пашка заворочался, открыл один глаз, увидел, что я жив, и снова закрыл. На экране сменилась картинка. Дикторша исчезла, вместо нее появились кадры — зернистые, но узнаваемые. Камера видеонаблюдения. Ночь. Промзона. И фигура в белом пиджаке и голубой рубашке, с автоматом в руках. Я замер с сигаретой в зубах. — ...эксклюзивные кадры, полученные нашей редакцией, — вещал закадровый голос. — На записи запечатлен предполагаемый киллер, работающий на Измайловскую организованную преступную группировку. По данным следствия, именно этот человек совершил убийства лидеров пакистанского и дагестанского криминальных сообществ в июне этого года, что спровоцировало кровавый конфликт в Бирюлёво. Я стоял и смотрел на себя со стороны. Лица не видно — камера сняла со спины и сбоку, но белый пиджак, мать его, белый пиджак, который я так любил, светился в инфракрасной подсветке, как новогодняя елка. Идиот. Какой же я идиот. — ...по версии следствия, Измайловская ОПГ, стремясь монополизировать теневой сектор экономики столицы и установить полный контроль над крышеванием коммерческих структур, сознательно дестабилизировала обстановку в районе Бирюлёво. Убийства авторитетов привели к межнациональной резне, жертвами которой стали мирные жители. Картинка сменилась. Теперь на экране была узбечка, молодая, с заплаканными глазами, прижимающая к себе маленького ребенка. Девочка лет пяти, в розовом пальтишке, с большими испуганными глазами. — ...мы потеряли кормильца, — всхлипывала женщина на ломаном русском. — Он просто работал на рынке, он никого не трогал. Его убили эти бандиты. За что? За что? Потом показали кавказца — пожилого, с седой бородой, в папахе. Он сидел на развалинах чего-то, похожего на ларек, и молча смотрел в камеру. Взгляд тяжелый и осуждающий. — ...уничтожен мой род, — тихо сказал он. — Три брата, два сына, племянник. Все убиты. И за что? Потому что какие-то бандиты решили, что эта земля теперь их? Я смотрел и чувствовал, как внутри поднимается холодная, липкая волна. Не страх. Нет. Страх я давно разменял по мелочам. Злость. Злость на себя, на этих людей, на Суркова, на весь этот театр, где нам всем раздали роли, а текста никто не дал. — Виновные назначены, — прошептал я. — Жертвы показаны. Всё решено. Пашка сел на раскладушке, протер глаза, посмотрел на телевизор, потом на меня. — Это ты? — спросил он, хотя ответ знал. — Я, — кивнул я, не отрывая взгляда от экрана. — Лица не видно. — Пиджак видно, — усмехнулся я. — Белый, сука, пиджак. Я в нем как светофор в ночи. Пашка встал, подошел, встал рядом, тоже уставился в телевизор. — И что теперь? — А теперь, — я щелкнул пультом, выключая звук, — наши «партнеры» из Измайлово официально стали врагами народа и межнациональными преступниками. А мы с тобой — их руками. Телефон завибрировал на столе. Я посмотрел на экран — номер незнакомый, но префикс московский. Взял трубку. — Слушаю. — Бочаров, — голос на том конце был тяжелый, прокуренный, с хрипотцой. Я узнал его сразу. Павлик. — Ты новости видел? — Видел. — Хорош смотреть. Приезжай в Бирюлёво. Адрес скину в СМС. Надо разобраться. — Разобраться в чем? — спросил я. — Нас уже повесили. Осталось только приговор привести в исполнение. — Не умничай, — оборвал Павлик. — Приезжай. Это приказ. Сбросил. Я посмотрел на телефон, потом на Пашку. — Слышал? — Слышал. Едем? — Едем. Я пошел в угол комнаты, где у нас был схрон. Достал бронежилет — старый, армейский, «Корсар», еще с Украины привез, проверенный, тяжелый. Надел поверх голубой рубашки. Сверху — пиджак. Белый. Другого у меня всё равно нет. Да и хрен с ним. Если убьют — не в пиджаке дело. Пашка уже собирался молча, по-собачьи преданно, без лишних вопросов. Пистолеты, ножи, два запасных магазина, аптечка, документы на левые имена. — Паш, — сказал я, застегивая бронежилет. — Если что — уходи. Не геройствуй. Ты мне живой нужен. — А ты? — спросил он, не оборачиваясь. — А я, — я усмехнулся, — уже почти мертвый. Просто не знаю, кому и когда об этом сообщить. Мы вышли в коридор. За дверью была обычная московская многоэтажка — лифт, запах кошек из соседней квартиры, детский велосипед на площадке. Иллюзия нормальной жизни. Мирной жизни. Которой у меня никогда не было и уже не будет. На улице моросил дождь. Мы сели в «Весту», Пашка завел двигатель. Я посмотрел на юг, туда, где над горизонтом висел серый, тяжелый дым. — В Бирюлёво, — сказал я. Машина тронулась. Впереди был пепел. Сзади — прошлое, которое вот-вот догонит. Бирюлёво встретило нас запахом гари и тишиной. Не той тишиной, которая бывает в лесу или в пустом храме, а мертвой, выжженной тишиной района, который превратился в зону боевых действий. Машина пробиралась по дворам, объезжая сгоревшие остовы автомобилей, груды мусора, который никто не убирал, и свежие воронки от гранат. Местные не выглядывали из окон. Ставни закрыты, двери заколочены. Люди превратились в призраков в собственном доме. Пашка вел машину аккуратно, стараясь не привлекать внимания. Я смотрел по сторонам и видел следы войны, которую сам помог разжечь. Граффити на стенах: «Русские, вперед!», «Аллах акбар», «Безликие — псы». Кто это писал — уже не разобрать. Да и не важно. — Знаешь это место? — спросил Пашка, сворачивая в сторону базы. — Знаю, — ответил я, глядя на серые корпуса впереди. — Еще с 2013-ого. Я тогда ещё не был в армии, работал на флоте, плавал по малым каботажам. Но эту историю помнил каждый москвич. Егор Щербаков. Обычный парень, двадцать пять лет, возвращался домой с девушкой. Азербайджанец Орхан Зейналов зарезал его прямо у подъезда. Просто так. Ударил ножом и убежал. А потом Бирюлёво взорвалось. Я вспомнил кадры по телевизору — тогда ещё нормальному телевизору, не этому, сурковскому, промытому. Толпы людей, перекрытые улицы, ОМОН, горящие машины. Люди вышли не потому, что они националисты. Люди вышли потому, что им надоело бояться. Потому что убийца гулял на свободе, а власть делала вид, что ничего не происходит. И помню главное — Покровскую полодоовощную базу. Её разгромили тогда, в тринадцатом. Разнесли в щепки, потому что она была символом того, что мигрантская мафия чувствует себя здесь полными хозяевами, а местные жители — чужими на своей земле. Власть тогда испугалась. Реально испугалась. Зейналова поймали, дали семнадцать лет строгача. На Курбан-байрам устроили облавы — прямо в мечетях хватали нелегалов. Уступки. Временные, вынужденные, но уступки. Я смотрел на развалины базы, мимо которых мы проезжали, и думал: а ведь тогда народ победил. Пусть на день, пусть на неделю, но государство дрогнуло. Люди заставили себя уважать. А теперь? Теперь власть сама играет в эту игру. Только правила поменялись. Теперь не народ против мигрантов, а «Безликие» против всех. И народ снова стал разменной монетой. — Ничего не меняется, — сказал я вслух. — Только власть теперь с другим настроем. — Чего? — не понял Пашка. — Да так. Исторический экскурс. Езжай давай. В кармане завибрировал телефон. Сообщение: «Сбор вражеских авторитетов на Покровской овощебазе. Ликвидировать всех. Охрана — 40 человек. Твоя группа — 15 стволов, ждут у северных ворот. Время — сейчас. Не подведи, Бочаров». Я усмехнулся. Павлик все еще думал, что командует парадом, а войну можно выиграть, убив еще несколько человек. Идиот. Я показал экран Пашке. Он прочитал, кивнул. — Северные ворота, — сказал я. — Высадишь меня у проходной и отгонишь машину в укрытие. Если через час не вернусь — уезжай к Вишневской. Она единственный шанс. — Я подожду, — упрямо сказал Пашка. — Я знаю, — усмехнулся я. — Поэтому и говорю: уезжай, если не вернусь. Ждать меня в аду — занятие бесперспективное. У северных ворот меня встретили пятнадцать мужиков в разномастной экипировке. Кто в бронежилете, кто просто в камуфляже, кто в кожанке, как в девяностые. Лица — ветераны, это видно по глазам. Спокойные, пустые, готовые на всё. Наши. Русские. Из ОПГ, которые поверили, что Сурков даст им легализацию. Старший — седой мужик с нашивкой ДШБ на рукаве, погоняло, судя по шеврону, «Кварц». Он кивнул мне, показал на базу. — Охрана внутри. Сорок стволов. Дагестанцы, пакистанцы, узбеки. Авторитеты собрались в центральном ангаре, делят рынки. Надо всех. — Вход? — спросил я, оглядывая забор. — Есть проход с южной стороны, — показал Кварц. — Там дыра в сетке. Дальше — склады, оттуда к ангару можно подобраться незаметно. — Идем через дыру, — решил я. — Тихо, без шума, пока не подойдем к ангару. У ангара — быстро и жестко. Вопросы? Вопросов не было. Только взгляды — тяжелые, мужские, проверяющие. Я выдержал их. Свои. — Тогда пошли. Дыра в сетке действительно была. Мы просочились внутрь по одному, рассредоточились между штабелями гниющих ящиков и ржавых контейнеров. Запах здесь стоял такой, что мама не горюй — тухлые овощи, крысиный помет и, кажется, кровь. Здесь уже кого-то убивали. Не сегодня, но недавно. Первого охранника я снял ножом, когда он вышел покурить за угол склада. Он даже пикнуть не успел — теплый, шумный выдох, и всё. Второго задушил Кварц — у него руки были как тиски, я видел. Дальше пошла цепная реакция. Мы двигались как машина смерти — слаженно, молча, профессионально. Я вспомнил училище, вспомнил Шару, вспомнил Степашку. Там нас изредка учили убивать быстро. Здесь мы это делали. Девять, десять, пятнадцать... К центральному ангару мы подошли, оставив за спиной двадцать три трупа. Оставалось еще семнадцать — они стояли у входа, у въездных ворот и внутри, у дверей в зал заседаний. Я достал автомат. Оглянулся на своих. Пятнадцать человек. Против семнадцати. Плюс авторитеты внутри. — Работаем быстро, — сказал я шепотом. — Я забираю влево, Кварц — вправо. Остальные — в центр, как только мы открываем огонь. Всех, кто с оружием — в расход. Авторитетов не трогать, я сам. Кинули. Мы ворвались на территорию ангара с двух сторон, и начался ад. Автоматные очереди смешались с криками на дагестанском, урду и узбекском. Мои люди косили охрану, как траву. Я бил короткими, экономными очередями, целясь в шею. Патронов должно хватить на всех. Семнадцать превратились в ноль за три минуты. Кровь заливала бетонный пол, смешиваясь с рассыпавшейся картошкой и луком. Воняло порохом, смертью и овощной гнилью. Буквально ад на земле. Я подошел к дверям зала заседаний. Обернулся на своих — из пятнадцати осталось одиннадцать. Четверо лежали в лужах крови. Нормальная цена за такой заход. — Внутри, — выдохнул Кварц, зажимая рану на плече. — Там они. Все, кого надо. Я кивнул. Толкнул дверь. Внутри за длинным столом сидели люди. Десять человек. Дагестанцы в папахах, пакистанцы в дорогих костюмах, узбеки в тюбетейках. И двое — европейской внешности, в камуфляже без опознавательных знаков. Посредники. Связные. Может, даже от «Безликих». Они смотрели на меня с ужасом и злостью одновременно. — Всем не двигаться, — сказал я, наводя ствол на ближайшего дагестанца. — Это конец. Я подошел к столу. В голове крутилась мысль: контрольные выстрелы. В лоб каждому. И дело сделано. Аксён и Павлик будут довольны. Сурков получит своих «миротворцев». А мы с Пашкой... И тут земля дрогнула. Снаружи грохнуло так, что заложило уши. Потом еще раз. И еще. Стены ангара задрожали, с потолка посыпалась труха. Я рванул к окну. И увидел то, от чего кровь застыла в жилах. На территорию базы, ломая заборы и давя машины, входили БТРы. Три штуки. Серые, матовые, без опознавательных знаков, но я знал эти машины. И знал, кто на них ездит. Из БТРов высыпали люди. В полной боевой экипировке, в черной форме, с автоматами и гранатометами. На броне — никаких шевронов. Но лица... Лица были кавказские. И движения — уверенные, наглые, хозяйские. Чеченцы из «Кадыровцев вне закона». — Твою мать... — выдохнул я. Кварц подскочил к окну, выглянул, побелел. — Это зачистка, — прохрипел он. — Они всех валят. Без разбора... — Сворачиваемся! — заорал я. — Все к выходу! Но было поздно. Очередь из крупнокалиберного пулемета, установленного на БТРе, прошила стены ангара как бумагу. Я упал на пол, закрывая голову руками. Вокруг кричали люди — мои, чужие, неважно. Пули косили всех. Когда стрельба стихла, я поднял голову. То, что я увидел, останется со мной до конца дней. Все мои люди — одиннадцать человек — лежали мертвыми. Кварц застыл с открытыми глазами, глядя в потолок, из пробитой груди хлестала кровь. Рядом валялись трупы дагестанцев и пакистанцев — их тоже не пощадили. Авторитеты, посредники, охрана — все перемешалось в кровавую кашу. Я выполз из-под стола. Дверь ангара с грохотом распахнулась. Внутрь ворвались чеченцы — пятеро, с автоматами наизготовку. Увидели меня, замерли на секунду, оценивая. — Русский, — сказал один с акцентом. — Живой еще. — Не долго ему, — усмехнулся второй, вскидывая автомат. Я не стал ждать. ПМ уже был в руке. Первая пуля вошла первому в глаз. Вторая — второму в горло. Третий успел нажать на спуск, но пуля ушла в потолок, потому что я уже нырнул за бетонную опору. Четвертого я достал, когда он перезаряжался — два в грудь, контрольный в голову. Пятый попытался убежать, но я догнал его у выхода, выстрелил в спину. Пять трупов. Пять «кадыровцев». Это означало, что меня теперь будут искать с особым пристрастием. Я выскочил из ангара. Вокруг — ад. БТРы поливали огнем всё, что движется. Чеченцы вытаскивали из укрытий людей — русских, дагестанцев, узбеков — и расстреливали на месте. Особенно жестко они работали с нашими. Я видел, как двое в черной форме добивали ножами раненого ветерана из моей группы. Он кричал. Они смеялись. Я побежал. Через склады, через горы трупов, через дым и гарь. За мной гнались. Пули свистели над головой. Одна чиркнула по бронежилету, другая снесла кусок стены в сантиметре от виска. Северные ворота. Дыра в сетке. Машина. Пашка стоял у «Весты» с автоматом в руках, готовый стрелять в любого, кто появится. Увидел меня, открыл дверь. — Заводи! — заорал я, запрыгивая внутрь. Машина рванула с места, когда в ворота уже влетали чеченцы на джипах. Мы уходили по пустынным улицам, под вой сирен и треск автоматных очередей. — Сколько? — спросил Пашка, вдавливая педаль в пол. — Что? — Сколько их там осталось? — Все, — выдохнул я, откидываясь на сиденье. — Все остались. Аксён, Павлик, Кварц, наши... Все. Это была ловушка. Они сдали нас с самого начала. — Кто сдал? — Какая разница? — я закрыл глаза. — Мы трупы, Паш. Просто еще ходим. Машина летела по МКАДу, унося нас прочь от Бирюлёво, от дыма, от смерти. Сзади, в зеркалах заднего вида, полыхало небо. Горел район. Горела надежда. Горело всё. 14:30 15 июля 2030 года Съёмная квартира, р-н Солнцево, г. Москва, Российская Федерация Две недели я не выходил из этой конуры. Пятнадцать квадратных метров на первом этаже хрущевки, пахнущей кошками и сыростью, с окнами, выходящими на помойку. Пашка снял её через левого человека, за наличные, без документов. Здесь мы пережидали, пока Москва переваривала Бирюлёвскую бойню. Я сидел на продавленном диване, пил дешевый растворимый кофе и смотрел в потолок. Телевизор не включал — надоело слушать про «подвиги правоохранителей» и «зачистку криминальных элементов». Вместо новостей у меня была телега. И тишина. Пашка ушел за продуктами час назад. Должен был уже вернуться. Я машинально открыл мессенджер, пролистал чаты. Пусто. Никто не писал. Ни Степашка, ни старые знакомые, ни заказчики. Все, кто знал меня, либо молчали, либо были мертвы. И тут — уведомление. От Пашки. Я открыл. Сообщение было коротким, без приветствия. Просто ссылка на канал. «Посмотри. Это везде уже». Я перешел по ссылке. Канал назывался «Охотники за головами» — один из тех криминальных ресурсов, где размещают заказы на ликвидацию. Обычно там мутят бизнес-разборки и бытовуху. Но сейчас на главной висело моё лицо. Фотка была старая, еще с училища — я в форме, молодой, счастливый, без этих мешков под глазами и без седины в волосах. Рядом — текст: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ БОЧАРОВ ДМИТРИЙ ОЛЕГОВИЧ 16.05.1998 года рождения Будучи наёмным убийцей на службе Измайловской ОПГ, совершил до 60 убийств, 6 покушений на убийство Награда за информацию, ведущую к поимке — 100 000 рублей. Награда за ликвидацию — 200 000 рублей. Живым или мёртвым. Оплата криптовалютой по факту». Я смотрел на свою фотографию и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, холодный ком. Сто тысяч за информацию. Двести — за башку. Дешево. Обидно даже. Хотя, может, я себя переоцениваю. Ниже в комментариях уже кипело: «Где видели в последний раз?» «Говорят, в Бирюлёво его видели перед зачисткой» «Свои же сдали, говорят. Измайловские» «Измайловских уже нет, всех положили» Я пролистал дальше. На других каналах — то же самое. Моё лицо мелькало везде, как у какого-нибудь террориста. Официальные новости молчали, но криминальный мир уже получил ориентировку. Кто-то очень хотел, чтобы меня нашли. Или убрали. Пашка зашел через минуту, с пакетом продуктов. Увидел моё лицо, понял всё без слов. Поставил пакет на пол, сел напротив. — Видел? — Видел, — кивнул я. — Двести штук за мою голову. Почём меня оценили? Как подержанный «жигуль»? — Не смешно, — Пашка нахмурился. — Это «Безликие» разослали. Или чеченцы. Теперь каждый мудак с ножом будет на тебя охотиться. — Знаю, — я отложил телефон, потер лицо. — Что с Измайлово? Пашка помолчал. — Там зачистка была. Жесткая. Наши все... — он провел пальцем по горлу. — Аксёна и Павлика взяли прямо в штабе. Говорят, пытали, потом расстреляли. Трупы не выдают. ОПГ больше нет. «Безликие» и чеченцы район перекрыли, всех ветеранов повыгребали. Кто успел — бежал. Я кивнул. Этого следовало ожидать. Сурков не прощает тех, кто становится ненужным. Мы выполнили свою функцию — разожгли пожар. Теперь нас тушат. — Солнцево, — сказал я. — Что? — Солнцевская ОПГ. Они ещё живы? Пашка удивленно посмотрел на меня. — Ты серьёзно? К ним идти? — А куда мне идти? — усмехнулся я. — К Степашке? Нам нужна крыша. Здесь, в Москве. Солнцевские — единственные, кто ещё держится. У них связи, деньги, а главное — Михась. Пашка задумался. Сергей Анатольевич Михайлов. Михась. Легенда девяностых, который сумел стать легальным бизнесменом в двухтысячных, но при этом сохранил влияние. Его ни разу не посадили по серьёзным статьям. Он дружил с политиками, владел отелями в Европе, но в Москве его слово до сих пор значило больше, чем любой приказ из Кремля. — Думаешь, возьмут? — спросил Пашка. — Ты теперь токсичный актив. За тобой «Безликие» охотятся. — А я им буду нужен, — ответил я. — Солнцевские терпеть не могут «Безликих». И чеченцев тоже. Они старые московские хозяева. А тут какие-то выскочки из Кремля пытаются всё под себя подмять. Михась не дурак. Он понимает, что зачистка Измайлово — это только начало. Завтра могут прийти за ним. — Если он тебя не сдаст сам. — Не сдаст, — покачал головой я. — Ему нужны люди, умеющие работать. А я умею. И ты умеешь. Это наш единственный шанс. Пашка молчал долго. Потом кивнул. — Хорошо. Есть контакт? С кем говорить? Я порылся в памяти. Лет пять назад, еще до всего этого дерьма, я пересекался с одним человеком. Он был связным у солнцевских, работал по оружейке. Потом исчез из виду. Но номер остался. Я взял телефон, набрал. Гудки. Долгие, тягучие. Потом — щелчок. — Слушаю. Голос был старый, прокуренный, спокойный. Таким голосом говорят люди, которые уже всё видели и ничего не боятся. — Это Бочаров, — сказал я. — Эскобар. Мне нужно поговорить с Михасем. Пауза. Длинная, тяжелая. — Зачем? — У меня есть информация. И предложение. «Безликие» зачистили Измайлово. Завтра придут к вам. Еще пауза. — Жди. Переговорю. Сбросили. Я посмотрел на Пашку. Тот сидел, не дыша. — Ну? — Ждём. Телефон зазвонил, когда за окном уже стемнело. Тот же голос. — Завтра, десять утра. «Солнцево-Парк», ресторан «Бакинский дворик». Столик в углу, у окна. Будешь один. — Я без своей тени не хожу, — ответил я. — Один, — отрезал голос. — Иначе разговора не будет. Сбросили. Я убрал телефон, посмотрел на Пашку. — Завтра иду один. Ты — на подстраховке, снаружи. Если что-то пойдет не так — уходи к Вишневской. Я найду тебя. — Если будешь жив. — Если буду жив, — согласился я. 10:00 16 июля 2030 года Ресторан «Бакинский дворик», р-н Солнцево, г. Москва, Российская Федерация Ресторан выглядел дорого, но без понтов. Тёмное дерево, кожаные диваны, приглушённый свет. Посетителей почти не было — только пара мужчин в костюмах за дальним столиком и официанты, которые двигались бесшумно, как рыбы в аквариуме. Я сидел у окна, в белой рубашке (пиджак пришлось сжечь, слишком приметный), и пил чай. Нервничал, хотя старался не показывать. Руки лежали на столе, спокойно, расслабленно. Внутри — холод и пустота. Он появился незаметно. Просто возник из глубины зала, будто всегда там был. Невысокий, немного полноватый, в дорогом тёмно-сером пиджаке, без галстука. Лицо спокойное, интеллигентное, с внимательными глазами. Никакой бандитской наглости, никаких понтов. Только уверенность человека, которому не нужно ничего доказывать. Сергей Анатольевич Михайлов, он же Михась. Он сел напротив, жестом попросил официанта принести чай. Посмотрел на меня. Взгляд тяжёлый, изучающий, но без враждебности. Скорее — как у хирурга перед сложной операцией. — Бочаров, — сказал он негромко. — Ты тот самый Эскобар? — Я. — Слышал о тебе. Работаешь чисто. Измайловские тебя хвалили. Пока живы были. — Теперь уже нет. — Знаю, — Михась взял чашку, отхлебнул. — Аксён был дурак. Поверил, что можно договориться с этими... кремлёвскими. Думал, легализуется. А легализация для таких, как мы, — это либо клетка, либо могила. Я молчал. Он говорил, и я слушал. Это был не разговор — экзамен. — Ты зачем пришёл? — Мне нужна крыша. «Безликие» охотятся на меня. Чеченцы тоже. В Измайлово мне больше не жить. — А я зачем тебе? — Потому что вы — последние, кто ещё может сказать «нет». Солнцевские держатся тридцать лет. У вас связи, деньги, люди. И вы не прощаете тех, кто приходит на вашу землю. Михась усмехнулся. Коротко, без улыбки. — Красиво говоришь. Но мне нужны не красивые слова. Мне нужны люди, которые умеют работать. И которые не боятся умирать. — Я умею работать, — сказал я. — Но умирать боюсь. Поэтому и пришёл. Он смотрел на меня долго. Минуту, две, три. Я выдержал этот взгляд. Не отвёл глаз. — Хорошо, — наконец сказал он. — Ты остаёшься. Но на моих условиях. Будешь делать то, что скажут. Никакой самодеятельности. И если узнаю, что ты связался с «Безликими» или с кем-то ещё — лично пристрелю. — Идёт. Михась встал. На прощание положил на стол визитку — без имени, только номер. — Завтра в девять. Звони. Получишь первое задание. Он ушёл так же незаметно, как появился. Я остался сидеть, глядя в окно на солнечное Солнцево. За стеклом текла обычная жизнь — бабушки с сумками, дети на самокатах, мужики у ларька с пивом. Иллюзия мира. Я достал телефон, набрал Пашку. — Всё нормально. Мы в деле. — Понял. Я рядом. Я убрал телефон, допил чай. В кармане лежала визитка с номером. Новый хозяин. Новая жизнь. Старая цена. Выходя из ресторана, я поймал на себе взгляд одного из охранников. Тот смотрел с интересом, как смотрят на экспонат в музее. Я усмехнулся про себя. Музейный экспонат, который ещё умеет кусаться.