Деспотизм — дело семейное

9:30 30 сентября 2030 года Кабинет губернатора, здание администрации Ставропольского Края, г. Ставрополь, Российская Федерация Запах свежего ремонта наконец-то выветрился. Остался только я — и этот кабинет. Мой кабинет. Уже год, как мой. Год. Целый год с тех пор, как я победила на этих выборах. Сорок семь процентов явки, пятьдесят четыре процента голосов — шаткая победа, зыбкая, как песок под ногами. Я вцепилась в неё зубами и не отпускала все двенадцать месяцев. Бордовый пиджак висит на спинке кресла. Сегодня можно и без него. Кондиционеры гоняют воздух, за окном ранняя осень, и в форточку тянет запахом мокрого асфальта после вчерашнего дождя. Я в белой рубашке с закатанными рукавами, волосы собраны в небрежный пучок — для протокола можно и причесаться, но до протокола ещё три часа. На стене напротив, в углу, работает телевизор. Без звука. Он работает так уже пять месяцев — с тех пор, как закончилась та битва. Запись, зацикленная, прокручивается снова и снова, и я уже не замечаю её, как не замечают тиканье часов. Но иногда, краем глаза, ловлю знакомые лица. Вот колонны бронетехники, украшенные георгиевскими лентами, медленно плывут по разбитым трассам где-то там, у Суэцкого канала. Наши ребята стоят в люках, усталые, обгоревшие на солнце, но с таким выражением лиц, будто они только что заглянули в глаза дьяволу и выиграли этот спор. Толпы местных машут руками. Российские флаги, много российских флагов. А вот и он. Крупный план офицера, который идёт чуть поодаль от основных камер. Лицо с саркастичным прищуром, форма, обгоревшая на солнце, походка человека, который привык к долгим переходам. Алексей Шарапов. Полковник Шарапов теперь. Герой Суэца. Жив. Мой союзник жив и здоров. Инвестиция, которая окупилась сторицей. Я отворачиваюсь от телеэкрана и возвращаюсь к бумагам. Передо мной лежит сводка от Князева. Матвей Князев, начальник УФСБ по Ставропольскому краю, мой единственный настоящий союзник в силовых структурах. Человек старой закалки, который служит не лицам, а делу. И дело у нас сейчас одно — выживание. Я провожу пальцем по строчкам, выделенным жирным шрифтом. Цифры пляшут перед глазами, и в груди закипает глухая, вязкая злость. Этническая преступность. За год, что я у власти, её не стало меньше. Она ушла в тень, перегруппировалась, адаптировалась — и теперь снова лезет наружу, щупальцами прощупывая, насколько крепка моя хватка. Пакистанцы. Три крупных оптовых рынка на выездах из города — под их контролем. Официально — аренда, субаренда, посреднические услуги. Неофициально — обналичка, наркота, оружие. Мои люди насчитали за прошлый месяц семнадцать убийств, прямо или косвенно связанных с переделом рынков. Ноль раскрытых. Так называемые «индусы» — выходцы из Индии, Пакистана, Бангладеш, которых мы привыкли называть одним словом, хотя у них разные паспорта, языки и боги. Они обложили данью таксистов. Каждая машина, работающая на вокзале и в аэропорту, платит от трёх до пяти тысяч в месяц. Кто не платит — у тех горят колёса или пробитые головы. Двадцать три нападения на таксистов за квартал. Ноль раскрытых. Среднеазиатские диаспоры. Узбеки, таджики, киргизы. Они снова чувствуют себя хозяевами окраин. Наркопритоны в подвалах, подпольные цеха, рабский труд на стройках. Полиция туда не суётся — боятся. Не смерти, а административных последствий. Слишком много жалоб в Москву, слишком много правозащитников, слишком много «межнациональной напряжённости». Кавказцы. С ними отдельная песня. Они никогда и не уходили. Чеченцы, ингуши, дагестанцы — у каждого свой клан, свой бизнес, свои понятия. Формально они лояльны, даже дружат с моей администрацией. Неформально — у них свои суды, свои законы, свои территории. И трогать их нельзя. Потому что Москва. Власть шаткая. Год у власти, а я до сих пор чувствую себя самозванкой. Беспартийная выскочка, которую «Единая Россия» поддержала только потому, что им был нужен свежий труп на растерзание, если что-то пойдёт не так. Губернатор, который ещё вчера был помощницей, а сегодня командует краем. Для них я девочка на побегушках, временно занявшая тёплое кресло. Местные элиты, федералы, силовики — все смотрят и ждут, когда я оступлюсь. Пять месяцев назад, когда Суэц только отгремел, у меня был момент эйфории. Мой человек победил там, где никто не верил в победу. Казалось, вот оно — сейчас Москва оценит. Но Москва… Москва была занята собой. Сурков и Медведев тогда уже вовсю грызлись за власть, и на Ставрополье никому не было дела. Эйфория схлынула, оставив после себя только усталость и понимание: никто не придёт. Никто не поможет. Только я сама. Стук в дверь. Короткий, сухой, как выстрел стартера. — Войдите. Князев. Полковник Князев выглядит так, будто не спал всю ночь. Впрочем, он всегда так выглядит. Ему под шестьдесят, но держится он так, что многие тридцатилетние обзавидуются. Поджарый, собранный, с глазами человека, который видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо. — Александра Владимировна, — он кладёт на стол ещё одну папку, тоньше первой, но тяжелее по содержанию. — Результаты рейдов за сентябрь. Я открываю. Цифры прыгают в глаза, и я чувствую, как челюсти сжимаются сами собой. Задержано за месяц — 847 человек. По подозрению в организации незаконных мигрантских схем, наркоторговле, рэкете. 847. Депортировано — 12. — Это как? — мой голос звучит ровно. Слишком ровно. Эту интонацию я отточила за год. Никто не должен видеть, как сильно это бесит. — Восемьсот сорок семь задержанных. Двенадцать депортированных. Где остальные восемьсот тридцать пять? — Юристы, — Князев пожимает плечами. В этом жесте — усталость профессионала, который уже сотню раз объяснял одно и то же разным начальникам. — Приходят адвокаты. Правозащитники. Консулы звонят. Судьи разводят руками. У нас нет состава, нет свидетелей, нет... — Свидетели боятся, — перебиваю я. — Я знаю. — Да. Боятся. И имеют на это право. За прошлый месяц сожгли три машины свидетелей по делу пакистанского рынка. Одного избили так, что он до сих пор в реанимации. Показания никто не даёт. Чувство бессилия — это липкая гадость. Оно затекает под рубашку, прилипает к коже и мешает дышать. Я вдруг понимаю, что все мои победы — лишь иллюзия. Я убивала, чтобы вырваться из клетки отца. Я строила аферы, чтобы получить имущество Ермекова. Я победила на выборах, чтобы стать хозяйкой края. А на деле я просто поменяла одну клетку на другую, чуть более просторную, но с такими же крепкими прутьями. Закон. Суды. Оппоненты. Если спорить с ними честно, они меня сожрут. У них опыт, у них связи, у них время. У меня есть только власть. Та, что ещё не окрепла, но уже зудит в кончиках пальцев, требуя выхода. — Матвей, — говорю я, глядя в окно. За стеклом — серый город, ранняя осень, люди спешат по своим делам. Они не знают, что их губернатор сейчас балансирует на грани. — Закон о народных дружинах. Где он? — Внесён на рассмотрение в профильный комитет, — в голосе Князева проскальзывает удивление. — Но вы же знаете, Александра Владимировна, шансов у него немного. Слишком много полномочий у общественников. Слишком похоже на... — На что? — На легализацию частных вооружённых формирований. Я усмехаюсь. — Правильно. На легализацию. Только под моим контролем. Я поворачиваюсь к нему и вижу в его глазах ту самую «старую закалку». Он понимает. Он всё понимает. Князев служил ещё в девяностые, когда понятия «закон» и «целесообразность» часто менялись местами. Он знает цену этим играм. — Ветераны второй украинской, — говорю я, чётко выговаривая каждое слово. — Сколько их в крае? — По разным оценкам, от пяти до семи тысяч. Вернувшихся, комиссованных, уволенных в запас. — Сколько из них нашли нормальную работу? — Процентов двадцать, может, тридцать. Остальные... — Остальные либо прозябают, либо идут в криминал, — заканчиваю я за него. — Потому что государству плевать. Их использовали, выжали и выбросили. Князев молчит. Он знает, что это правда. — Я предлагаю им крышу, — продолжаю я. — Работу. Зарплату. Легальный статус. Они станут моими глазами и ушами на улицах. Там, где полиция бессильна, где суды медлят, где адвокаты прячутся за буквой закона, будет стоять человек с нашивкой «Народная дружина» и автоматом Калашникова за плечом. Законно. — И легально, — поправляет Князев. — Какая разница? — Большая. Легально — значит, по закону. Законно — значит, справедливо. Иногда эти понятия не совпадают. Я смотрю на него. В его глазах — не осуждение. Констатация. — Продавливайте, — приказываю я. — Под предлогом борьбы с этнической преступностью. Ветераны — наши герои, мы обязаны о них заботиться. Кто посмеет возразить? Местное отделение «Единой России» поддержит — им нужны голоса патриотов. Оппозиция? Пусть попробуют сказать что-то против ветеранов, это прямой путь в политическую могилу. Москва? Москве сейчас не до нас. Сурков и Медведев до сих пор выясняют, кто главный. Князев кивает, но я вижу — он хочет сказать что-то ещё. — Говорите. — Суды, Александра Владимировна. Даже если дружины будут ловить, судьи будут отпускать. Федеральное назначение, федеральные стандарты. Им плевать на наши местные проблемы. Судья Петровский из Промышленного района за прошлый месяц закрыл семь дел по мигрантам. Все — за отсутствием состава. А у нас были свидетели, были видео, были экспертизы. Петровский просто сказал: «недостаточно доказательств» — и всё. И мы ничего не можем сделать. Я снова сажусь в кресло и барабаню пальцами по подлокотнику. Дуб, тяжёлый, резной. Отец любил такие. Говорил, что в кресле должна чувствоваться власть. Суды. Вот где настоящая власть. Законодательная — я уже продавила через партию. Исполнительная — у меня в руках. Остаётся судебная. Та самая третья ветвь, которая должна быть независимой. Которая по конституции не подчиняется никому, кроме закона. К чёрту независимость. Мне нужна безопасность. — Готовьте второй закон, — говорю я тихо. Князев замирает. — «Об особом порядке судопроизводства по делам, связанным с деятельностью организованных этнических преступных групп на территории Ставропольского края». Название длинное, пусть юристы потом сократят. — Это... — Это значит, что дела по этнической преступности будут рассматриваться по упрощённой процедуре. Сокращённые сроки следствия, особый порядок судебного разбирательства, расширенные полномочия правоохранительных органов на стадии дознания. Князев смотрит на меня так, будто я предлагаю легализовать каннибализм. — Александра Владимировна, это же... это прямой путь к злоупотреблениям. — Мы будем контролировать. — Кто — мы? Я молчу. Он понимает. — И это ещё не всё, — продолжаю я. — Апелляция и кассация по таким делам будут проходить не в общем порядке. Мы создадим специализированную коллегию краевого суда. Третья инстанция — только через неё. С такой бюрократизацией, чтобы ни одно дело не уйдёт в Верховный суд. — Потому что на Верховный вы повлиять не можете, — тихо говорит Князев. — Потому что Верховный суд далеко, а проблема — здесь. — Это... — он подбирает слово. — Это фактически подчинение местной юстиции. — Это адаптация федерального законодательства к местным условиям, — поправляю я. — В рамках полномочий региона. Я уже говорила с юристами. Конституция позволяет нам устанавливать особенности судопроизводства, если это не противоречит федеральным законам. Мы не отменяем УПК, мы просто... дополняем его. — Дополняете... — Да. Князев молчит долго. Минуту, две. Потом медленно кивает. — Я подготовлю проект. Но, Александра Владимировна... вы понимаете, что это значит? — Что? — Что после этого пути назад не будет. Москва, конечно, сейчас занята, но когда они очухаются... Вас объявят сепаратистом. Мятежницей. Узурпатором. Я смотрю на него. На этого человека, который рисковал ради меня карьерой, жизнью, всем. Который пошёл против системы, потому что поверил. — Матвей, — говорю я тихо. — Я уже узурпатор. Я просто не объявляла об этом официально. Он кивает. Он понимает. — И ещё, — добавляю я. — Телефонное право. Я хочу, чтобы каждый судья в крае знал: если дело касается диаспор, он сначала звонит нам. Лично мне. И мы советуем, как поступить правильно. — По совести? — По необходимости. Князев кривится, но кивает. Он уже привык. За год привык ко всему. Три недели ушло на продавливание законов. Три недели бесконечных совещаний, переговоров, уговоров и скрытых угроз. Закон о народных дружинах прошёл легче всего. Тридцать пять дружин, по пятьдесят человек каждая. Итого — тысяча семьсот пятьдесят бойцов. Плюс право на ношение травматического и служебного оружия. Плюс право задержания и досмотра. Плюс координация напрямую с моей администрацией, минуя МВД. Фактически я получила личную армию на улицах собственного города. Ветераны шли охотно. За первые две недели после принятия закона мы набрали больше тысячи человек. Офицеры запаса, контрактники, те, кто вернулся из Сирии и Ливии и Украины и не нашёл себя в мирной жизни. Им не нужны были деньги — им нужна была цель. Я дала им цель. Бороться с теми, кто, по их мнению, разваливает страну изнутри. Второй закон застрял. Я сижу напротив председателя заксобрания в его кабинете. Душно, пахнет табаком и старыми бумагами. Передо мной — лысоватый мужчина лет шестидесяти, с лицом профессионального бюрократа, который считает себя хозяином положения. Иван Петрович Сомов, член «Единой России» с двадцатилетним стажем, человек, который пережил пять губернаторов и ни разу не ошибся, на чью сторону встать. — Александра Владимировна, поймите, — он разводит руками. — Это радикально. Это нарушает федеральное законодательство. Нас же просто разгонят к чёртовой матери, если мы такое примем. Прокуратура опротестует в первый же день. Верховный суд отменит. Москва... — Москва сейчас решает, кто будет следующим президентом, — перебиваю я. — Им не до нас. — Но когда решат... — Когда решат, будет поздно. К тому времени у меня будет работающая система. И тысячи ветеранов, которые за меня. Сомов смотрит на меня как на монстра. Он понимает, что я не шучу. — Иван Петрович, — говорю я спокойно, ровно, как учил отец когда-то. — Вам нужен полёт мысли? Он моргает, не понимая. — Так глядите в будущее. Хотите безопасность на наших улицах? Хотите, чтобы ваши внуки могли гулять по вечерам без страха? Хотите работать со мной дальше? Тогда несите мою программу в заксобрание. И если её там завернут — значит, так тому и быть. Но я хочу, чтобы мы хотя бы... Мой кулак со всей силы опускается на стол. Чашки подпрыгивают, бумаги слетают на пол. — ...СУКА ПОПЫТАЛИСЬ! Тишина. Сомов смотрит на меня так, будто я только что сняла маску и показала морду Горгоны. Я и сама не ожидала от себя такого крика. Голос сорвался, но это было правильно. Иногда деспотия требует не логики, а натиска. — Прошу прощения, — говорю я уже тише, поправляя рубашку. — Нервы. Последняя неделя была тяжёлой. Но вы меня поняли. Он понял. Закон об особом порядке судопроизводства приняли двадцать девятого сентября. Сорок семь голосов «за», двадцать один — «против», остальные воздержались. Подписи, печати, официальное опубликование. Тридцатого сентября — сегодня — закон вступает в силу. Я держу в руках официальный текст. Читаю вслух, проверяя, как звучат формулировки, которые мои юристы выверяли две недели. «Статья 1. Особый порядок судопроизводства устанавливается для уголовных дел, связанных с деятельностью организованных групп, сформированных по этническому признаку, на территории Ставропольского края». «Статья 4. Сроки предварительного следствия по таким делам могут быть сокращены до одного месяца при наличии достаточных оснований, подтверждённых материалами оперативно-розыскной деятельности». «Статья 7. Судебное разбирательство проводится в особом порядке, без проведения полного судебного следствия, при согласии подсудимого с предъявленным обвинением». «Статья 12. Порядок пересмотра судебных решений 1. Апелляционные и кассационные жалобы на приговоры и иные судебные решения по делам, указанным в статье 1 настоящего Закона, рассматриваются специализированной коллегией Ставропольского краевого суда в составе трёх судей, назначаемых губернатором Ставропольского края сроком на один год с возможностью переназначения. 2. Для подачи апелляционной или кассационной жалобы заявитель обязан представить в канцелярию специализированной коллегии следующие документы в трёх идентичных экземплярах, сшитых, пронумерованных и скреплённых сургучной печатью (сургуч предоставляется заявителем): а) заверенную нотариально копию приговора суда первой инстанции (нотариальное заверение действительно только при наличии отметки о том, что нотариус лично ознакомился с оригиналом дела в полном объёме, что подтверждается соответствующей справкой из суда); б) заверенные нотариально копии всех материалов дела (не менее чем в трёх экземплярах), при этом каждый лист должен быть заверен отдельно, а общее количество листов не может превышать 1500 (в случае превышения заявитель обязан предоставить письменное обоснование необходимости рассмотрения дела в таком объёме, согласованное с тремя независимыми экспертами); в) письменное заключение независимого эксперта, подтверждающее обоснованность доводов жалобы, при этом эксперт: - должен иметь государственную аккредитацию по соответствующей специальности, срок действия которой составляет не более шести месяцев; - не может находиться в родственных или свойственных отношениях с заявителем (подтверждается справкой из органов ЗАГС по месту жительства заявителя и эксперта); - обязан предоставить письменное обязательство о неразглашении материалов дела, заверенное в трёх экземплярах; г) справку из органа местного самоуправления по месту жительства заявителя, подтверждающую его личность, место регистрации и факт постоянного проживания на территории Российской Федерации не менее пятнадцати лет (справка выдаётся не ранее чем за пять дней до подачи жалобы и подлежит обязательной проверке через межведомственный запрос, срок исполнения которого составляет до тридцати дней); д) документ, подтверждающий уплату государственной пошлины в размере, установленном для рассмотрения дел в суде первой инстанции, умноженном на коэффициент 4,7 (коэффициент ежегодно индексируется с учётом уровня инфляции и утверждается отдельным постановлением губернатора); е) справку об отсутствии у заявителя задолженности по налогам и сборам (выдаётся налоговым органом не ранее чем за три дня до подачи жалобы и подлежит нотариальному заверению); ж) письменное согласие не менее чем пяти свидетелей, готовых подтвердить личность заявителя и обстоятельства дела (свидетели должны явиться лично в канцелярию коллегии для дачи пояснений в течение десяти дней с момента подачи жалобы, в противном случае жалоба возвращается без рассмотрения); з) заключение органа опеки и попечительства (если дело затрагивает интересы несовершеннолетних, даже косвенно) о том, что рассмотрение жалобы не нарушает права и законные интересы детей; и) медицинскую справку о психическом здоровье заявителя, подтверждающую его способность участвовать в судебных заседаниях (справка действительна в течение четырнадцати дней). 3. Срок рассмотрения жалобы в специализированной коллегии составляет до шестидесяти рабочих дней с возможностью продления ещё на сорок пять рабочих дней по решению председателя коллегии без дополнительного уведомления сторон и без объяснения причин. В течение этого срока коллегия вправе запрашивать у заявителя дополнительные документы и пояснения, при этом срок рассмотрения приостанавливается до момента предоставления запрошенных документов, но не более чем на девяносто дней. 4. Решение специализированной коллегии может быть обжаловано в кассационном порядке в Президиум Ставропольского краевого суда при соблюдении следующих условий: а) жалоба подана в течение пяти дней с момента вынесения решения коллегии (пропуск срока восстановлению не подлежит ни при каких обстоятельствах); б) к жалобе приложены все материалы, ранее направлявшиеся в специализированную коллегию, а также заверенные копии протоколов всех судебных заседаний коллегии (протоколы должны быть подписаны не только судьёй и секретарём, но и двумя понятыми, присутствовавшими на заседании); в) заявителем предоставлено заключение двух независимых экспертов, имеющих разные специализации и не состоящих в трудовых отношениях, подтверждающих наличие существенных нарушений процессуальных норм (заключения должны быть нотариально заверены и содержать подробный анализ каждого нарушения с указанием конкретных статей процессуального кодекса); г) уплачена государственная пошлина в размере, установленном для кассационного обжалования, умноженном на коэффициент 3,2; д) предоставлена справка из органов внутренних дел, подтверждающая отсутствие у заявителя непогашенной или неснятой судимости (справка выдаётся не ранее чем за десять дней до подачи жалобы); е) получено положительное заключение Общественной палаты Ставропольского края о том, что рассмотрение данной жалобы соответствует интересам общества и государства (заключение выдаётся по результатам общественных слушаний, проводимых не чаще одного раза в месяц). 5. Президиум Ставропольского краевого суда рассматривает кассационную жалобу в течение трёх месяцев. Решение Президиума является окончательным и может быть обжаловано в Верховный Суд Российской Федерации только при соблюдении следующих условий: а) наличие заключения Управления Судебного департамента при Верховном Суде РФ по Ставропольскому краю, подтверждающего, что рассмотренное дело содержит вопросы, имеющие принципиальное значение для формирования судебной практики на федеральном уровне, и что дальнейшее обжалование не противоречит государственной политике в области укрепления судебной власти; б) получение положительного отзыва от прокуратуры Ставропольского края о том, что пересмотр дела не нарушает публичные интересы и не создаёт угрозу национальной безопасности; в) наличие письменного заключения не менее чем трёх докторов юридических наук, подтверждающих наличие в деле правовой проблемы, требующей разрешения Верховным Судом (заключения должны быть заверены в Министерстве юстиции РФ по Северо-Кавказскому федеральному округу); г) предоставление справки о том, что заявитель не привлекался к административной ответственности за последние три года (за исключением нарушений правил дорожного движения, не повлёкших причинения вреда здоровью); д) уплата государственной пошлины в размере, установленном для кассационного обжалования в Верховный Суд, умноженном на коэффициент 5, а также внесение залога в размере 500 000 рублей, который подлежит возврату только в случае полного удовлетворения жалобы. 6. Для получения заключения, указанного в пункте 5а настоящей статьи, заявитель обязан: а) подать в Управление Судебного департамента мотивированное ходатайство в пяти экземплярах с изложением обстоятельств дела и обоснованием его принципиального значения для формирования судебной практики; б) предоставить полный комплект материалов дела, включая все решения судов первой, апелляционной и кассационной инстанций (не менее семи экземпляров), а также их электронные копии на трёх различных носителях (USB-флешка, оптический диск, внешний жёсткий диск); в) оплатить экспертизу материалов дела специалистами Управления (стоимость определяется индивидуально на основании прейскуранта, утверждаемого ежеквартально, но не может быть менее 350 000 рублей и не более 1 500 000 рублей); г) предоставить письменные отзывы от не менее чем десяти общественных организаций, зарегистрированных на территории Ставропольского края, подтверждающих общественную значимость дела (отзывы должны быть заверены нотариально); д) пройти собеседование с тремя членами экспертного совета Управления (собеседование проводится в формате закрытого заседания, дата и время которого назначаются Управлением самостоятельно и не могут быть перенесены); е) ожидать рассмотрения ходатайства в течение сроков, устанавливаемых Управлением самостоятельно, но не более девяти месяцев (при этом Управление вправе запрашивать дополнительные документы неограниченное количество раз, каждый раз приостанавливая течение срока). 7. Отказ Управления Судебного департамента в выдаче заключения обжалованию не подлежит и не может быть оспорен в судебном порядке. Повторное обращение возможно не ранее чем через два года после вынесения отказа при условии предоставления новых существенных обстоятельств, подтверждённых вступившим в законную силу решением суда. Последний пункт — моя гордость. Юристы объяснили, что это можно обосновать «особыми обстоятельствами региона» и «необходимостью оперативного правосудия». Формально — в рамках полномочий. Фактически — я отрезала Верховный суд от всех дел, которые мне важны. Теперь судьи федерального назначения могут идти лесом. У нас свои судьи. Назначенные мной. Контролируемые мной. Звонящие мне перед каждым громким приговором. Вечер. Я сижу в кабинете, уже без пиджака, и смотрю в одну точку на стене. Телевизор всё так же беззвучно крутит свою запись. Колонны, флаги, лица. Шарапов идёт, чуть прихрамывая, усталый, но живой. Чувствую пустоту внутри. Ту самую, которая остаётся, когда переступаешь через себя. Я стала монстром. В семнадцать лет я кричала отцу, что он чудовище. Что нельзя покупать судей, нельзя давить на следствие, нельзя ставить свои интересы выше закона. Я была такой правильной, такой принципиальной. Я сбежала из дома, чтобы не стать как он. А теперь? Теперь я не просто покупаю судей. Я их назначаю. Я создала систему, где моё слово — в прямом смысле закон. И что самое страшное — я не чувствую угрызений совести. Телефон вибрирует. Отец. Я беру трубку. Его голос звучит так, будто он только что поужинал и теперь наслаждается сигарой и моими мучениями на десерт. — Шурочка, поздравляю. Слышал про твои законы. Прочитал текст. Ты там, в Ставрополе, прямо-таки новую юстицию строишь. — Чего тебе, папа? — Да ничего. Просто звоню полюбоваться. Ты помнишь, как в семнадцать лет кричала мне в лицо, что я чудовище, потому что купил судью по делу о контрабанде? Помнишь, как клялась, что будешь жить по совести и закону? Молчу. — А сейчас, — продолжает он, и в голосе проскальзывает ехидство. — Сейчас ты не просто купила судей. Ты их назначила. Ты создала систему, где телефонное право — это официальный регламент. Где решения Верховного суда можно игнорировать, потому что у тебя «особые обстоятельства». Я в твои годы был любительским деспотом, дорогая. Я хотя бы делал вид, что уважаю закон. А ты... ты даже не прячешься. Ты гордо вывесила это на сайт своей администрации. — Ой, да ну тебя. — Да не сердись, я горжусь, — смеётся он. — Ты стала настоящим деспотом. Настоящей Вишневской. Всю жизнь бежала от меня, чтобы в итоге превзойти своего нелюбимого папочку. Видимо, деспотизм — это у нас семейное. Передаётся по наследству, как цвет глаз или пристрастие к вину. — Больше новостей нет? — Нет, — голос отца вдруг меняется. В нём появляется что-то новое. Не ехидство — искреннее, неподдельное веселье. — Шурочка, я тут решил глянуть твой закон. Тот самый, про особый порядок. Мне Князев скинул копию, думал, полистаю на ночь, как детектив. — И? — И я... Он замолкает. А потом я слышу это. Смех. Сначала тихий, потом всё громче, раскатистый, почти истерический хохот, от которого у меня мурашки по коже. — Ты чего, пап? — Шура, — выдавливает он сквозь смех. — Шура, ты... ты гений. Ты просто гений, дочка моя. Я сижу тут, в своём кресле, и у меня слёзы текут. — Объясни. — Статья двенадцать, пункт два, подпункт «е», — читает он на память. — «Справка об отсутствии у заявителя задолженности по налогам и сборам». Налоговая справка, Шура! Для человека, который хочет обжаловать приговор! Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что если у тебя есть долг по транспортному налогу за позапрошлый год — ты даже жалобу подать не можешь! — Это для фильтрации... — Фильтрации! — он снова заходится смехом. — А подпункт «ж»? Письменное согласие пяти свидетелей, которые должны явиться лично! Для кассационной жалобы! Шура, в уголовном процессе нет свидетелей на стадии кассации! Ты просто взяла и придумала новую процессуальную фигуру! «Свидетель кассационного обжалования»! Это же гениально! Я молчу. Внутри что-то странное — между стыдом и гордостью. — А пункт пять, подпункт «д»! — продолжает отец, уже задыхаясь. — Залог полмиллиона рублей, который возвращается только в случае полного удовлетворения жалобы! Ты представляешь, что это значит для бедных? Для обычных людей? Они даже не сунутся! А для богатых? Для тех, у кого есть деньги, — им придётся рисковать полумиллионом, который сгорит, если Верховный суд хоть в чём-то не согласится! — Ну... — А пункт шесть! — он уже не говорит, а выкрикивает отдельные слова. — Собеседование с тремя членами экспертного совета! Даты назначаются Управлением самостоятельно и не могут быть перенесены! Шура, это же чистая совковая бюрократия! Это как за справкой в ЖЭК ходить! Только хуже! Там хотя бы очередь была, а тут — закрытое заседание, о котором тебе сообщат за день до, а перенести нельзя! Он смеётся ещё минуту, потом выдыхает. — Знаешь, что самое смешное? — Что? — Я в девяностые покупал судей. Просто. Приходил с чемоданом, клал на стол, и дело закрывали. Никаких справок, никаких экспертиз, никаких собеседований. Честный, открытый подкуп. А ты... ты создала систему, где честный подкуп уже не нужен. Потому что пробиться через твою бюрократию может только тот, у кого нет налоговых долгов, есть пять свидетелей, полмиллиона залога, три доктора наук и девять месяцев свободного времени. Таких людей — единицы. Остальные просто сдохнут на подходе к первой инстанции. — Это и было задумано. — Я знаю, — голос отца становится серьёзнее, но в нём всё ещё дрожит смех. — Я знаю, Шура. И поэтому я горжусь. Ты не просто купила судей. Ты построила крепость из бумаги. Крепость, в которую никто не войдёт, потому что на входе надо заполнить двести форм, собрать триста подписей и заплатить столько, сколько стоит хорошая квартира в Москве. Это... это искусство. Он делает паузу. — Я думал, я циник. Я думал, меня ничем не удивить. Но ты, дочка, ты переплюнула. Ты сделала бюрократию оружием. Это страшнее любого автомата. Из автомата можно убить одного. А твоей бумагой можно задушить целую армию. — Спасибо, пап. — Не за что. Просто знай: если когда-нибудь придёт момент, когда ты посмотришь на себя в зеркало и не узнаешь — вспомни этот разговор. Вспомни, как твой старый отец ржал над твоим законом, как над лучшей комедией года. Потому что это смешно, Шура. Это чудовищно, страшно, античеловечно — но это смешно. И если ты сможешь смеяться над этим — значит, ты ещё не совсем пропала. — Я попробую. — Пробуй. А теперь иди спать. Завтра у тебя новый день. Новые законы. Новые справки. Новые экспертизы. Бюрократия не ждёт. Он кладёт трубку. Я остаюсь одна. В тишине, нарушаемой только гулом вентиляции и беззвучным мельканием картинок на экране. Шарапов идёт по брусчатке, усталый, запылённый. Живой. Я смотрю на него и думаю: а что бы он сказал, если бы узнал, во что я превратилась? Он, который прошёл через плен, через наркотики, через смерть, но остался собой. Он бы, наверное, тоже рассмеялся. А потом спросил: «Зачем тебе это?» И я бы ответила: «Чтобы выжить». И он бы понял. Потому что он сам выживал. Просто его оружие — автомат. А моё — бумага. Я беру пульт и выключаю телевизор. Экран гаснет, и в его черноте я вижу только своё отражение. — Я — губернатор Ставропольского края, — говорю я тихо. — Александра Владимировна Вишневская. И я буду защищать свой край любыми средствами. Даже если для этого придётся утопить апелляционный и кассационные суды в бюрократии. Звучит пафосно. Но это правда. Деспотия — это не красивое слово из учебников истории. Это выбор. Выбор между хаосом и порядком, между безопасностью и свободой, между тем, чтобы остаться человеком, и тем, чтобы выжить. Я выбрала выжить. И пусть теперь кто-то попробует меня остановить. Если у него найдётся пять свидетелей, три доктора наук, полмиллиона рублей и девять месяцев свободного времени.