Симфония суверенитетов

21:30 1 сентября 2030 года Кабинет президента РФ, Большой Кремлёвский Дворец, г. Москва, Российская Федерация За окном — тёплая московская ночь. Первая осень после Суэца. Город светится, но это не тот нервный, предхаотический свет девяностых или сытой апатии нулевых. Это свет хищника, который только что пообедал и теперь лениво наблюдает за саванной. Внизу, у Тайницкого сада, замерла коробка одного из «Аурусов» с мигалками. Вишневский уже поднимался. Я не обернулся, когда за спиной скрипнула дверь и раздались тяжёлые, но всё же старающиеся быть бесшумными шаги по паркету. Он умел ходить тихо для человека его веса и положения. Это качество я в нём ценил. — Владислав Юрьевич, — голос Вишневского звучал ровно, с той долей уважительной фамильярности, которую позволяют себе лишь те, кто уже давно перешагнул порог простых деловых отношений. — Не помешал? — Проходи, Володя, — я не обернулся. — Любуешься? — Чем? — он подошёл ближе, встал чуть позади и справа — правильная позиция для того, кто не хочет закрывать обзор первому лицу. — Закатом, — я кивнул на окно. — Первый день осени. Всегда кажется, что после такого заката что-то должно начаться заново. Но ничего не начинается. Всё уже идёт. Вишневский усмехнулся коротко, по-деловому. — С вашего позволения, Владислав Юрьевич, у меня ощущение, что всё только и начинается. Суэц — это, знаете… Это не просто победа. Это перелом. Вчера встречался с нашими из Лондона. Они там сидят тише воды, ниже травы. Даже мои партнёры по «Шеллу» перестали дёргаться. А уж они-то, вы знаете, нервные были после апреля. Я наконец повернулся и посмотрел на него. Владимир Вишневский — классический олигарх старой школы, если бы не одно «но». За внешностью успешного коммерсанта, любящего дорогие часы и правильные костюмы, прятался умный, жестокий и невероятно терпеливый игрок. Он умел ждать. И умел бить, когда ждать становилось невмоготу. Именно такие сейчас и нужны. Сентиментальные идиоты разбежались или сгнили. — Бюрократы заткнули рты? — спросил я, жестом приглашая его к низкому столику, где уже стояли два бокала и графин с водой. Без коньяка. Вишневский оценил — он знал, что я пью крайне редко и только когда хочу что-то отпраздновать или кого-то разговорить. — Заткнули — не то слово, — он сел в кресло, чуть откинувшись, но спина оставалась прямой. — Белодомовцы ходят с такими лицами, будто у них всех одновременно зубы заныли. Медведев, говорят, на даче заперся и никого не принимает. А Шувалов вообще в Лондон отпросился, типа дочку проведать. Бегут крысы. Но терпят. Потому что результат есть. — Терпят, — повторил я, садясь напротив. — Терпение — это хорошо. Но терпеть можно по-разному. Можно терпеть, пока не представится случай ударить в спину. А можно терпеть, потому что понимаешь: иного пути нет. Вишневский внимательно посмотрел на меня, ожидая продолжения. Я не торопился. Взял стакан, сделал маленький глоток воды. — Ты знаешь, Володя, чем власть отличается от просто администрирования? — спросил я вдруг. — Ну, — он пожал плечами, — власть — это когда тебя слушаются. Администрирование — когда выполняют бумажки. — Почти, — я улыбнулся. — Администрирование — это когда люди боятся потерять место. Власть — когда они боятся потерять смысл. Пока они боялись Путина, потому что он был воплощением стабильности. Они знали: при Путине не будет хуже, чем было в девяностые. А чего бояться теперь? Чего боятся они сейчас? Вишневский молчал, давая мне высказаться. — Они боятся, что я их разгадаю, — продолжил я тихо. — Что я увижу их насквозь. Потому что я слишком долго был тенью. Я знаю, о чём они думают, когда просыпаются в три часа ночи. Я знаю, какие сны им снятся. Я сам эти сны им внушал тридцать лет. А теперь я вышел из тени, и им кажется, что тень стала огромной и накрыла всё. Они правы. Они ненавидят меня не потому что я из «серых кардиналов» вылез. А потому что я знаю то, чего они не знают и никогда не поймут. Я знаю, что власть — это не про деньги, не про армию и даже не про ядерную кнопку. Это про способность говорить с безмолвствующим большинством на языке, который они даже не осознают как язык. Ты когда-нибудь задумывался, почему Владимир Владимирович, при всём его гении, не оставил завещания? Почему он создал эту Коллегию, а не ткнул пальцем в преемника? Думаешь, это старческий маразм? Паранойя? Вишневский молчит. Правильно делает. Не его уровня вопросы. — Он не оставил имени, потому что понял главное, — я понижаю голос. — Эпоха личностей закончилась. Начинается эпоха систем. Но не тех механических систем, которые собирают бюрократы из Белого дома. А систем живых, дышащих, способных к регенерации. Он кивнул, но в глазах мелькнула тень сомнения. Вишневский был умён, но и он не до конца понимал мою оптику. — Володя, скажи, ты веришь в судьбу? — спросил я, меняя тему. — В судьбу? — он усмехнулся. — Я верю в активы. Всё остальное — производное. — А зря, — я отставил стакан. — Судьба — это когда стечение обстоятельств превращается в закономерность. Когда случайности перестают быть случайными. Ты посмотри на мою жизнь. Полукровка из чеченского аула, выросший с русской фамилией. Телохранитель у Ходорковского, рекламщик, серый кардинал, а теперь — президент самой большой страны в мире. И не просто президент, а тот, кто утёр нос Западу. Это не карьера, а полноценный сюжет романа. Кто-то наверху пишет этот роман, а я просто… позволяю себя писать. Вишневский слушал внимательно, но я видел, как шестерёнки в его голове просчитывают, к чему я клоню. Он искал выгоду, практический смысл. И это правильно. Такие люди — фундамент. Без них любая идея рассыплется. — Я не просто так говорю о романе, — продолжил я. — Помнишь, что я писал в «Околоноля»? Про то, что русская власть всегда была литературоцентрична? Мы мыслим образами, а не параграфами. Европа строит кодексы, а мы строим мифы. И сейчас наступил момент, когда старый миф — «Путин пришёл и порядок навёл» — уже не работает. Он выполнил свою функцию. Нужен новый. — И какой же? — Вишневский подался вперёд. Я помолчал, собираясь с мыслями. За окном стемнело окончательно, и теперь в стекле отражались мы — два силуэта на фоне роскошного зала. — Знаешь, что такое «Долгое государство»? — спросил я. — Ну, — он пожал плечами, — ваша статья, помню. Четыре России. Московская Ивана III, Имперская Петра I, Советская Владимира Ленина, Путинская, соответственно, Владимира Путина. Теперь, выходит, пятая — Сурковская? — Нет, — покачал я головой. — Не Сурковская. Это главная ошибка всех, кто меня не понимает. Путинская — да. Она была про него. Про человека, который удержал страну от распада, заморозил конфликт и создал вертикаль. Но вертикаль — это скелет. А стране нужна плоть. Кровь. Душа. Я подался вперед, чувствуя, как внутри закипает тот самый жар, который всегда появлялся, когда я говорил о главном. — Понимаете, в чем трагедия девяностых? Не в том, что развалили экономику. Экономику можно починить. Трагедия в том, что развалили смысл. Людям сказали: «Вы теперь свободны, живите как хотите». А они не знали, как. Свобода без смысла — это просто клетка без стен. Можно идти куда угодно, но зачем? Куда? Вишневский слушал внимательно. Он даже перестал крутить бокал. — Путин дал им стабильность. Крым дал им гордость. Но гордость — это эмоция, она проходит. А смысл должен быть вшит в генетический код государства. Как программа в компьютер. — И вы эту программу напишете? — усмехнулся он, но усмешка вышла натянутой. — Я её уже пишу, — ответил я спокойно. — Вы посмотрите на Запад. Они живут в иллюзии, что история закончилась. Что их модель — единственно верная. А когда сталкиваются с реальностью, где кто-то говорит «нет», они впадают в истерику. Санкции, истерика в СМИ, попытки отменить русскую культуру. Это не борьба, а агония. — Ну, — Вишневский поставил бокал вина, — агония у них, конечно, знатная. Но у нас своих проблем хватает. Белодомовцы, генералы, которые на Макарова косятся, Китай, который после Суэца притих, но зрачки-то у них сузились, я видел. — Конечно, — согласился я. — Проблемы есть. И будут. Потому что мы строим не рай на земле. Мы строим государство, которое умеет выживать в любых условиях. Государство, которое не развалится, если завтра упадут цены на нефть или если Америка снова полезет с войной. Суэц это только эпизод. Пролог, если можно так выразиться. Важно не то, что мы разбили их эскадру. Важно, что мы показали: правила игры больше не писаны в Вашингтоне или Брюсселе. Мы теперь сами пишем правила. И первый пункт этих правил: суверенитет — это не щит, а меч. Мы не отгораживаемся от мира, а вторгаемся в него, чтобы он не вторгся в нас. Вишневский хмыкнул, оценивая. — Но это дорого стоит, Владислав Юрьевич. Очень дорого. Мои ребята из металлургии уже жалуются: логистика через Суэц подорожала в три раза, но наши же внутренние тарифы… Бюджет трещит. — Бюджет потерпит, — жёстко сказал я. — Пусть трещит. Лопнет — залатаем. Знаешь, в чём разница между мной и бюрократами из Белого дома? Они видят в экономике самоцель. Я вижу в ней инструмент. Если надо затянуть пояса — затянем. Если надо раздать — раздадим. Экономика должна быть мобилизационной. Постоянная готовность, постоянное напряжение. Только так мы сохраним то, что отвоевали. — А что мы отвоевали? — вопрос Вишневского прозвучал неожиданно остро. Я посмотрел на него долгим взглядом. — Возможность быть собой, Володя. Право не оглядываться на чужое мнение. Право строить своё общество по своим законам. Мы отвоевали будущее. А будущее, — я сделал паузу, — не терпит суеты. Я отошёл от стола, прошёлся по кабинету. Ковёр глушил шаги. — Но главное не это. Главное — внутри. Ты видел, что у нас с партиями? ЛДПР сдохла. Жириновский был гениальным клоуном, но клоун без хозяина превращается в труп. Моё детище — «Справедливая Россия» — перетекло в «Народную Россию» с коммунистами. Две партии. Левая и... даже не правая. Просто наша. Управляемая биполярность. Как в США, только честно. У них республиканцы и демократы — это два крыла одного доллара. У нас будет Народная Россия и... Единая Россия. А потом, когда всё успокоится, я создам третью силу. Молодёжную, имперскую, без советского шлака. РУНП? — я усмехнулся. — Захаев хорош для грязи, для чёрной работы. Но они слишком радикальны. Их удел — кричать, а не править. Править будем мы. Башня Кремля. Мы помолчали. Я встал, подошёл к окну. В стекле отражался люстры, золото, лица. За этой позолотой, за стенами Кремля лежала огромная страна, которая ещё не знала, что её ждёт. Или догадывалась, но боялась признаться. — Меня всегда забавляло, как люди делят мир на циников и романтиков. Циники, мол, всё просчитывают, а романтики верят в идеи. Глупость. Самые опасные люди — это романтики, которые умеют считать. И циники, которые верят в свою исключительность. Ты спрашиваешь, зачем мне это. Не ради денег — ты это знаешь и без меня. Мне их никогда не было нужно больше, чем на хороший виски и возможность иногда купить билет в театр. Мне не нужна власть ради власти. Власть как наркотик? Скучно. Ломает всех, кто на неё подсаживается. Владимир Владимирович, кстати, именно поэтому и продержался так долго — он к ней относился как к инструменту, а не как к смыслу. Пока в конце не начал путать тёплое с мягким. Вишневский молчит. Ждёт. — Я архитектор, — говорю я просто. — Всю жизнь строил декорации. Придумывал партии, которые никто не хотел создавать. Писал речи для людей, которые не могли связать двух слов без бумажки. Придумывал врагов и друзей, смыслы и угрозы. А потом смотрел, как эти декорации оживают и начинают жить своей жизнью. Это удовольствие, Володя. Самое чистое удовольствие, которое только есть у смертного. Но есть нюанс. Декорации имеют свойство ветшать. Люди привыкают. Им становится тесно. И тогда приходит кто-то и говорит: «А давайте всё сломаем и построим заново, только теперь правильно». Я видел это в девяностые. Видел в нулевые. Видел, как ломали Советский Союз, а потом собирали Россию из обломков. И каждый раз строители были уверены, что уж они-то знают, как надо. Я делаю паузу. Вишневский смотрит внимательно. — Я не хочу строить очередную декорацию. Я хочу построить каркас. Понимаешь? Не фасад, который через двадцать лет обвалится, а скелет, на котором можно будет наращивать мясо ещё сто лет. Путин строил вертикаль — это была правильная реакция на хаос. Но вертикаль — это лестница. По ней можно подняться, но наверху либо пустота, либо пропасть. Я хочу построить горизонт. Вишневский хмыкает: — Горизонт — это линия, которую нельзя достичь. Философы любят такие метафоры. — Вот именно! — я щёлкаю пальцами. — Её нельзя достичь, но можно двигаться к ней всю жизнь. Вся история России — это попытки догнать горизонт. То мы бежали за Византией, то за Европой, то за коммунизмом. А горизонт всё время ускользал. Почему? Потому что мы бежали за чужими миражами. Мы — другие. Мы — не Запад и не Восток. Мы — вертикаль и ось мира. Пора понять: наш горизонт — это мы сами. Белодомовцы, о которых ты говоришь, — продолжаю я, — они думают, что я выскочка, который случайно оказался наверху и теперь корчит из себя царя. Они ждут, что я ошибусь. И они правы — я ошибусь. Обязательно. Но они не понимают главного: я не играю в их игру. Они считают ошибки, а я считаю эпохи. Минск? Да, был провал. Был. Я его не отрицаю. Но Минск — это тактика. А Суэц — это стратегия. И они до сих пор не поняли, что Суэц был не про канал. Суэц был про волю. Я подаюсь вперёд: — Они думают, что побеждает тот, у кого больше танков или денег. Нет. Побеждает тот, кто готов зайти дальше, чем противник готов себе представить. НАТО не ожидало, что мы ударим в Египте. Китай не ожидал, что мы оставим канал себе. Америка не ожидала, что мы утопим их эскадру и будем смеяться им в лицо. А я ждал этого тридцать лет. Тридцать лет я смотрел, как они поучают нас, как учат жить, как тычут пальцами в наши «недодемократии». И я знал, что момент настанет. Что мы построим такую реальность, в которой их правила перестанут работать. — Красиво, — говорит он. — Но люди, Владислав Юрьевич... Они устают от вечной мобилизации. Им нужен покой. Хлеб. Зрелища. Я киваю: — Знаю. Поэтому зрелища у нас будут. Хлеб — тоже, но не любой ценой. Я не собираюсь кормить их «Кока-Колой» и «Макдональдсом», чтобы они превратились в сонных овощей. Пусть лучше будут голодными, но злыми. Злость — это энергия. Апатия — это смерть. Россия держится не на сытости, а на способности терпеть и побеждать. Все, кто пытался нас накормить и успокоить, кончили плохо. Империя не может быть уютной. Она может быть только великой или никакой. Я встаю и снова подхожу к окну. Теперь я смотрю на звёзды. Их в Москве почти не видно из-за засветки, но я знаю, что они там есть. — Знаешь, Володя, о чём я мечтаю? Не о том, чтобы меня боялись. Это умеет любой жандарм. Не о том, чтобы меня любили — это умеет любой поп-идол. Я мечтаю о том, чтобы через пятьдесят лет, когда меня не будет, какой-нибудь мальчишка в провинциальной библиотеке открыл учебник истории, прочитал: «В двадцать первом веке Россия перестала быть сырьевым придатком и стала центром новой цивилизации. И тем, кто это сделал, был Владислав Сурков», а затем подумал: «А ведь этот Сурков был прав. Он видел дальше других». И чтобы ему стало стыдно за то, что он сомневался. И чтобы он захотел стать лучше. Вишневский усмехнулся, но в глазах мелькнул интерес коммерсанта. Он уже прикидывал. — А если Китай? — спросил он прямо. — Они помогли нам в Египте. Они рассчитывали на... преференции. А мы подняли цены для всех. Для них тоже. — Китай, — я вернулся в кресло, взял графин, налил себе воды. — Китай — это не враг и не друг. Китай — это партнёр по неизбежности. Они понимают: если они сейчас начнут давить, маршрут через Суэц закроется для них первым. А альтернатив у них нет. Северный морской путь? Лёд, спутники, наши ледоколы, в создании которых мы абсолютные монополисты. Мы контролируем даже то, что не замерзает. Они будут торговаться. Мы сделаем вид, что уступаем. Они получат скидку 5%, а мы получим их вечную благодарность за то, что не закрыли кран совсем. — А Европа? — Вишневский докурил, затушил окурок в малахитовую пепельницу (малахит слегка потемнел от жара, жаль). — Они же там задыхаются. Логистика встала, нефть дорогая. Соцпротесты. Наши "партнёры" в Берлине и Париже уже шлют сигналы. — Пусть шлют. Мне нравится читать их сигналы. Знаете, что самое смешное? Они думают, что это кризис. А для нас это — ресурс. Пока у них кризис, у нас — консолидация. Пока они выясняют, кто виноват, мы строим новую архитектуру. Они будут умолять о встрече. И мы встретимся. Через полгода. И скажем: "Да, мы готовы обсуждать цены. Но сначала признайте Крым наш. И Донбасс наш. И всё, что мы захотим назвать нашим. А потом поговорим о скидке на транзит". — Позвольте вопрос не по теме... Вы говорите про историю… А вы сами-то верите, что это всё всерьёз? Что это не очередной спектакль, не пиар-акция? Я поворачиваюсь к нему. В его глазах — не страх, а холодный расчёт. Он просчитывает риски. Этого я в нём и ценю. — Знаешь, чем театр отличается от жизни? — спросил я, не оборачиваясь. — В театре зритель знает, что это игра. В жизни зритель не знает. Мы с тобой сейчас не в театре, Володя. Мы в самом центре мироздания. И от того, что мы скажем и сделаем в ближайшие пять лет, зависит, будут ли вообще люди через сто лет. Если я прав — памятник мне поставят при жизни. Если нет — через десять лет моё имя сотрут из всех скреп. Но я не собираюсь проигрывать. Он качает головой. — Самое смешное, что они — и Белый дом, и НАТО, и Макаров — они все думают, что я играю по их правилам. А я придумал новые. И они узнают о них только тогда, когда партия уже будет закончена. Я хлопаю его по плечу. Дружеский жест, который на самом деле означает: «Разговор окончен, ты услышал достаточно». — Иди, Володя. У тебя завтра сделка с казахами, мне доложили. Не продешеви. И передай своим в Белом доме: пусть терпят дальше. Я их не трону, пока они не мешают строить. Но если сунутся... Суэц показал, что бывает с теми, кто суётся не в своё дело. Вишневский усмехается уголком рта, кивает и выходит. Я подошёл к окну. Москва горела огнями. Где-то там, за кольцевой, в бетонных боксах, ждали своего часа «безликие» — моя личная армия. Где-то в Ливии Макаров дожимал остатки сопротивления. В Сирии алавиты молились за упокой моих грехов и за здравие моих танков. А здесь, в Кремле, начиналась новая эпоха. Эпоха, которую назовут моим именем. Или проклянут. Пока не важно. Главное, что она будет. Я усмехнулся своему отражению в тёмном стекле. Тени больше не было. Был свет. И был человек, который этот свет зажёг.