Была проделана большая работа

19:30 31 декабря 2030 года Здание Администрации Президента на Старой площади, г. Москва, Российская Федерация Большой зал на Старой площади был залит ровным, неживым светом дорогих светодиодных панелей. Никаких тебе ёлок, мишуры или новогодней атрибутики — Сурков терпеть не мог праздники, считая их «отвлекающим фактором для стратегического мышления». Вместо шаров и гирлянд на стенах висели плазменные панели с трансляцией последних новостей, но звук был отключён. Информация должна присутствовать, но не мешать. В зале собрались две категории людей, которые обычно пересекались только в служебных лифтах. С одной стороны — чиновники Администрации Президента: выглаженные костюмы, идеальные проборы, запах дорогого одеколона и полное отсутствие юмора в глазах. С другой — владельцы телеграм-каналов: худи с принтами «Z» и «V», небритость за три дня, подозрительный блеск глаз людей, которые привыкли к донатам и смене аватарки под настроение. Их собрал здесь не Новый год, а «Фонд поддержки народных инициатив» — личная кубышка Суркова, созданная ещё в 2023-м, когда он вернулся в Администрацию Президента. Говорят, бюджет фонда в 2030 году перевалил за сумму, сопоставимую с ВВП каким-нибудь Зимбабве, но Зимбабве даже с силами всех людоедских племён мумба-юмба не умеет так профессионально создавать мемы про тупых вестернеров и потужных хохлов. Сцена была пуста, если не считать дивана. Обычного, такого, что ставят в холлах дорогих отелей для уставших шопоголиков. И столика с микрофоном — стационарным, на гибком штативе, направленным прямо в лицо будущего диванного оратора. Когда часы на стене показали 19:30, боковая дверь бесшумно открылась, и в зал шагнул Владислав Сурков. Он был в неизменной чёрной водолазке и пиджаке неопределённого цвета — то ли серый, то ли пепельный, то ли просто выцветший от времени и забот. Несмотря на поздний час, выглядел он отдохнувшим. Или, по крайней мере, как человек, который только что сделал укол витаминов и мысленно пересчитал свои швейцарские счета. Не обращая внимания на шёпот и движение в зале, Сурков неторопливо прошёл к дивану, опустился на него с видом римского патриция времён упадка, поправил микрофон и обвёл зал тяжёлым, оценивающим взглядом. — Рад, что все пришли, — начал он без предисловий. — Хотя некоторых, признаюсь, я звал чисто из вежливости. Вы сами знаете, кого. — Он усмехнулся, и пара телеграм-канальщиков в задних рядах нервно заёрзала. — Новый год — это, конечно, хорошо, но для меня новогодняя традиция — это «разбор полётов» в Администрации Президента. Место, откуда я, собственно, и вышел в большую политику. Последние два года, сами понимаете, было не до сантиментов: война, мятеж, передел власти, смерть нашего несменного лидера, новое перераспределение, триумф. В общем, всё, за что вы, — он кивнул на чиновников, — получаете свои кресла, а вы, — кивок в сторону телеграмщиков, — свои денюжки. Он сделал паузу, давая время осознать. — Но сейчас настало время наверстать упущенное. Тем более, что некоторые мои коллеги, занимающие сегодня высокие посты вместо меня, — Сурков выделил слово «высокие» голосом, — умудрились облажаться в простейшем, казалось бы, деле. Притом что я, будучи главой Администрации, задал общий курс, гарантирующий победу в информационной войне, по крайней мере, на внутреннем фронте. Всё работало как швейцарские часы. А что сейчас? — Он развёл руками. — Сейчас некоторые граждане, которые за свои работу деньги получают, умудрились провалить даже такое. Сурков щёлкнул пальцами, и в первом ряду подскочили двое. Руководители Администрации Президента — те самые, что приняли бразды правления после того, как Сурков перебрался в Высшую Президентскую Коллегию в 2027-м. Они подошли к дивану, вытянулись по стойке смирно и смотрели в пол. — Итак, вспомним, — Сурков взял со столика распечатку на пару десятков страниц. — Года три назад я поручил вам составить ценностную идеологию российского общества, чтобы она получила популярность среди народа. Желательно, чтобы ещё и иностранцев притягивала. Задача, скажу я вам, не сложная. Накидали бы, что Россия — страна сильных традиционных ценностей, что мы не прогнёмся под всякие там... — он запнулся, подбирая слова, — ...туалеты для трансов, и дело с концом. Но нет. Он перелистнул несколько страниц и начал читать, почти мурлыча, но с каждым словом его голос становился злее: — «Российское будущее — это вторая часть "Мёртвых душ", сожжённая Гоголем. Продолжение поэмы, в котором главный герой должен был встретиться с положительными персонажами, уничтожено, равно как и возможность читателю ознакомиться со светлой стороной человеческого бытия». Сурков отложил бумагу и уставился на чиновников. — Извините, конечно, — спросил он ледяным тоном. — но вы вообще «Мёртвые души» читали? — Так точно, — пролепетал один из них. — А почему Гоголь сжёг второй том? Чиновник замялся. Потом неуверенно выдавил: — Говорят, психанул. Или приступ творческого кризиса. — Психанул? — переспросил Сурков. — Классик русской литературы «психанул» и спалил рукопись, над которой работал десять лет? Вы в своём уме? Гоголь сжёг второй том, потому что Чичиков не мог измениться. Плюшкин, кстати, не мог исправиться — хотя на это был намёк в первом томе, потому что у него одного была, прости Господи, биография. Пороки, описанные в первом томе, нельзя было исправить так, чтобы это выглядело правдиво. А вы, — Сурков ткнул пальцем в распечатку, — сравниваете будущее России с сожжённым томом! Вы что, хотите сказать, что Россия не преодолеет своих пороков и не сделает из пороков достоинства? Это ваш «месседж», как сейчас говорит наша молодёжь? В зале стояла такая тишина, что было слышно, как в телеграм-канале «Два майора» кто-то отправил платный стикер. — Ладно, — Сурков перевернул ещё несколько страниц, достал очки — модные, тонкие, — надел их и продолжил чтение, теперь уже с выражением, как плохой актёр на кастинге: — «Дивный град. Общность на определённых правилах и принципах вне зависимости от пола, расы, национальности, этноса и т.п., жители которого счастливы назло всем. Принятие разного, т.е. инклюзивность, сосуществование, принятие других как равных (ни в коем случае не путать с термином «толерантность»)». Сурков снял очки и медленно, очень медленно, повернул голову к залу. — Я сам полукровка, понимаю толк в многонациональности, но какого лешего вы воруете термины у врагов? «Инклюзивность» — это для вашей аудитории стоп-слово. Вы что, не знали? Европеец или американец, прочитав это слово, сразу подумает, что вы готовите почву для ЛГБТ и смены пола у младенцев. Это наш троянский конь, что ли? Сознательный или по глупости? Он не дождался ответа. И правильно. — Теперь самое интересное. Место России будущего в мире. — Он процитировал, на этот раз зловеще-спокойным голосом: — «Доминантами, определяющими метафоры образа будущего, являются: гармоничное сосуществование, мессианство, неопределенность, состояние перманентного ожидания чуда, ориентация на культовые образы прошлого. Основной упор в проектировании образа будущего, ожидаемо, делается на модели цифрового государства, „киберпанк“ и проч.» Сурков закрыл папку и отложил её в сторону, как опасную вещь. — Вопрос в зал, — сказал он, глядя в зал. — Объясните мне, что такое киберпанк? Пара телеграм-канальщиков неуверенно подняли руки. — Хорошо, вы, — кивнул Сурков на одного. — Ну, это... высокие технологии и упадок культуры, государство-тоталитаризм, корпорации сильнее правительства, вся эта кибернетика, импланты, грязные улицы... — затараторил тот. — Молодец, — перебил Сурков. — Киберпанк — это жанр, где высокие технологии сочетаются с тотальным социальным упадком. Чаще всего там либо государство устанавливает тоталитарный порядок, либо транснациональные корпорации становятся сильнее государства, либо правят преступные синдикаты. И вы предлагаете сделать это метафорой образа будущего России. Он встал с дивана, прошёлся взад-вперёд. — За кого вы меня держите, коллеги? За Большого Брата из оруэлловского «1984»? За марионетку коммерсантов из «Вкусно и точка»? Или, может, за героя Панина или Дюжева из балабановских «Жмурок»? Уточните, пожалуйста, чтобы я знал, в каком образе встречать грядущий год. Чиновники молчали. Телеграм-канальщики активно записывали видео на телефоны — про запас. — Знаете, — продолжил Сурков, возвращаясь к дивану и садясь с видом уставшего учителя. — В кинокритике, в театре, в литературе, когда надо автору дать отзыв, избегая прямой критики, но сказать нечего — говорят: «Была проделана большая работа». Это такая вежливая формулировка, означающая «ничего хорошего, но ругать стыдно». Так вот. Он посмотрел на часы. — Была проделана большая работа. Переделайте. Пока никто с этого не успел рассмеяться. Вопросы? Вопросов не было. Было только дружное «никак нет» и шуршание мокрых от пота воротничков. Покритиковав «Пентабазис» за метафорические ляпы и терминологические проколы, он, тем не менее, в большинстве тезисов всё же признал концепцию рабочей. Потому что, как ни крути, ценности «Человек — Семья — Общество — Государство — Страна» были единственным, что удерживало общество от сползания в воронку тотальной депрессии и не смешило людей с высшим образованием. — В целом, — подвёл он черту, откидываясь на спинку дивана, — я доволен. Идеологический каркас создан. Базовые принципы зафиксированы. Можно работать дальше. За это — спасибо. Чиновники, всё это время сидевшие ни живы ни мертвы, выдохнули, вскочили и взяли под козырёк. Пара телеграм-канальщиков даже попыталась захлопать, но под взглядом Суркова быстро убрали ладони под столы. — А теперь, — продолжил Сурков, переводя взгляд на дальнюю часть зала, где притулились владельцы ресурсов, спонсируемых его фондом, — перейдём к тем, кто эти ценности доносит до масс. К вам, мои дорогие «агенты влияния». Он потянулся, взял со столика планшет и вывел на большой экран ленту одного из телеграм-каналов. — В целом, — начал он, — работой телеграм-каналов я доволен. Общество консолидировалось. Вторая украинская война, — Сурков сделал паузу и с каменным лицом добавил: — выиграна. Зал взорвался овациями. Чиновники и телеграмщики повскакивали с мест, хлопали, свистели, кто-то даже выкрикнул «Спасибо, Владислав Юрьевич!». Сурков подождал, пока страсти утихнут, и продолжил: — Однако есть ряд моментов, которые меня, мягко говоря, смущают. А некоторые — откровенно бесят. Он нажал на планшете, и экран засветился постом от имени канала «Каргач Z». Текст был длинным, красочным и настолько матерным, что первые ряды чиновников инстинктивно прикрыли уши ладонями. — Я, как человек интеллигентный, — сказал Сурков, брезгливо щурясь, — по возможности избегаю ненормативной лексики. Но этот... опус. Господи, как же это читать? Он пролистал экран, останавливаясь на отдельных, особо живописных фрагментах. — «Военблогеры сыны блядей», — процитировал он ровным голосом. — «Куски ебаных недоносков». «Гнилые уёбки». «Гидроцефалы и поклонники Слаанеш». «Сынки спидозных шлюх». Он отложил планшет и медленно, очень медленно обвёл взглядом зал. — Словарь Уильяма Шекспира, — сказал он, — по подсчётам исследователей, насчитывает порядка двенадцати тысяч слов. Словарь негра из людоедского племени «Мумбо-Юмбо» — триста. А словарь уважаемого автора канала «Каргач Z», как я погляжу, обходится тридцатью. Я даже могу их перечислить, они все здесь, в этом посте: блядь, хуй, пиздец, ёбаный, говно, мудак, дерьмо, сука — и производные. Ах да, ещё «БЛЯТЬ» капсом для особого интеллектуального шарма. Сурков вздохнул, надул щёки и выпустил воздух, изображая крайнюю степень утомления. — Понимаете, коллеги, — сказал он уже серьёзно. — Вы не в подворотне. Вы — инструмент государственной информационной политики. Ваш пост читают сотни тысяч, а иногда и миллионы человек. И когда вместо анализа ситуации, разъяснения причин и следствий, вы выдаёте поток площадной брани, вы не укрепляете фронт, а создаёте впечатление, что руководство страны набрало в соцсети диких горных троллей, у которых лингвистический репертуар сводится к трём глаголам и одному междометию. Он поднял планшет и продолжил, теперь уже с выражением школьного учителя, разбирающего нерадивого ученика: — «Это называется потери, блять». А что, если я скажу, что гибель 22-й бригады под Запорожьем в первой украинской войне — это тоже «просто потери»? Вы знаете, что тогда было? То-то же. До моего прихода в Администрацию Президента такие же люди, только в дорогих костюмах, говорили точно такими же словами, мол, «Потери неизбежны», «война есть война», «ничего страшного». И чем это кончилось? «Маршем на Фрунзенскую» и мной собственной персоной, расхлёбывавшим эту кашу, потому что люди перестали верить системе, когда система начала оправдывать идиотизм на фронте после долгого молчания. Он перевернул страницу. — Дальше. «Какой-то хуесос ещё спизданул, что это наступление призвано снять наши части под Донецком и перетянуть их под Белгород. ТЫ ТУПОЙ КУСОК ДКРЬМА». Простите, не смог прочитать без запинки. Обратите внимание: все эти «ты тупой», «иди на хуй», «пшел нахуй» — они адресованы не врагу, а военным аналитикам, журналистам, тем, кто пытается осмыслить ситуацию, то есть вы воюете не с противником, а со своими же коллегами по цеху. Вы тратите энергию на то, чтобы заглушить любую альтернативную точку зрения, вместо того чтобы спокойно и аргументированно объяснить людям, что происходит. Сурков встал с дивана, прошёлся по сцене, заложив руки за спину. — Я же вам, кажется, скидывал методичку. В случае экстренных, проигрышных ситуаций — не оправдывайте провал. Не говорите «это нормально». Делайте трагедию, стройте из этого героическую эпопею, объясняйте, что павшие — герои, а живые — продолжат их дело. Поднимайте накал, но не до истерики, а до скорбного величия. Это азбука. Я вам её разжёвывал. Но некоторые, видимо, решили, что они умнее и разбираются в политтехнологиях лучше меня. Он остановился напротив экрана, где всё ещё светился пост. — «ПОЗДНЯКОВ ПОШЕЛ НАХУЙ». «ВОЕНБЛОГЕРЫ СЫНЫ СПИДОЗНЫХ ШЛЮХ». «СОГНАТЬ НА ЯДЕРНЫЙ ПОЛИГОН И ИСПЫТАТЬ НА ВАС ЯРС». У меня, знаете, такое чувство, что автор писал это, лёжа животом на клавиатуре или под действием всем нам известных запрещённых веществ, потому что только шизофренический бред может объяснить этот поток капса, мата и человеконенавистничества. Он выключил экран и повернулся к залу. — К сожалению, эта проблема — не одного «Каргача Z». Она характерна для многих присутствующих здесь. Истеричность вместо аналитики, агрессия вместо аргументации, сведение дискурса к уровню подворотни. Вы думаете, это эффективно? Нет. Это показывает слабость и что у вас кончились слова. А когда у государственного пропагандиста кончаются слова — он становится бесполезен. Сурков замолчал и медленно прошёлся взглядом по лицам владельцев каналов. Его взгляд задержался на одном — в третьем ряду, слева. — А теперь, коллеги, я приглашаю сюда нашего следующего «литературного гения». Муджахидин, если не ошибаюсь? Выходите, не стесняйтесь. Охранник у двери кивнул, и в зал, слегка ссутулившись, но с видом человека, который знает себе цену, вошёл Муджахидин — админ телеграм-канала «Обыкновенный трансхохлизм». Аккуратная бородка, дорогой костюм, но в глазах — тревога. Он сел на стул, поставленный специально для «почётных гостей», и тут же взял вызывающую позу: нога на ногу, руки скрещены на груди. — Итак, Муджахидин, — Сурков взял планшет и сел на диван напротив. — Напомни, какую задачу тебе дала наводка из Администрации? Только честно, мы все тут свои. Муджахидин выпрямился, откашлялся и заговорил громко, почти с вызовом: — Владислав Юрьевич, моя задача — обозревать украинскую пропаганду и высмеивать её. Я — голос разума, который показывает всю нелепость и трусость врага. И я искренне горжусь тем, что смог засадить в тюрьму админа заукраинского канала «Moscow Calling»! Они теперь знают, с кем связались! — Он говорит это с таким пафосом, будто лично скрутил и доставил преступника в СИЗО. Сурков поднял бровь. — Ух, ничего себе, как смело! Аж засадить в тюрьму? Может и доказательства найдутся для подтверждения твоего подвига? — Доказательства? — Муджахидин усмехнулся. — Владислав Юрьевич, вы же знаете, как работает наша сфера. Не всё можно показывать, но админ того канала уже не пишет, а это главное! — Ах, не пишет, — протянул Сурков. — Значит, ты всё-таки его засадил. Я понял. Проверять, понятное дело, мне сейчас некогда, так что приму твои слова на веру. И что же ты делаешь сейчас? Чем ты, по твоему собственному мнению, полезен? — Я воюю с паникёрами среди военкоров! — Муджахидин даже привстал со стула. — Эти «уважаемые» люди, которые получают деньги из вашего же фонда, сеют панику, пишут про «котлы», «окружения» и «сдачу городов». А я их высмеиваю! Я показываю, что они — трусы и провокаторы. Я — как Гоголь и Салтыков-Щедрин вместе взятые! Сурков на секунду замирает. Смотрит на Муджахидина долгим, тяжёлым взглядом. Потом издаёт короткий, нервный смешок. — Вы… вы сейчас сравнили себя с Гоголем и Салтыковым-Щедриным? — переспрашивает он, будто ослышался. — Да! — Муджахидин ударил кулаком себя в грудь, и звук получился глухим, но уверенным. — Я — бич этих шакалов пера, я — их совесть и их кошмар! Сурков медленно, очень медленно вытер платком выступивший на лбу пот. — Господи, дай мне сил, — говорит он с таким выражением, будто только что стал свидетелем того, как кто-то публично сжег учебник физики и назвал это новым открытием. — Ну хорошо, давай посмотрим на плоды твоего гоголевско-щедринского таланта. Возьму какой-нибудь кризисный для всех момент... О! Вот, например, 7 июня 2029 года, начало вторжения ВСУ в белгородскую область и бои за Шебекино, везде паника и непонимание, что происходит. Что же ты пишешь? Сурков нажал на планшете, и экран засветился. — Читай, Муджахидин. Это твоё, родное. Муджахидин с вызовом посмотрел на экран и начал читать сам, даже не дожидаясь, пока Сурков это сделает: — «Звинчук, ебаная ты мразь. Ты на своих картинках 3 ЧАСА НАЗАД рисовал что Шебекино полностью под хохлом и он двигается в сторону Белгорода. А теперь пытаешься устроить жидкое справлялово "мпуксреньк это все условный контроль". Очень надеюсь что история, что Гурулёв планирует выебать всю вашу военвхорскую пиздобратию без смазки конским дилдаком - это не слухи.» Зал ахнул, чиновники переглянулись, а Сурков закрыл глаза ладонью. — И это, — сказал он глухо, — ты называешь очень тонким высмеиванием "военвхоров"? — А что не так? — Муджахидин даже не думал сдаваться. — Этот Звинчук — паникёр, он рисовал карты, где всё Шебекино уже под хохлами. А я его высмеял! И показал, что его «источники» — фейковые! Это была очень острая сатира! — Ничего себе сатира! — Сурков открыл глаза. — Ты обозвал его «ебаной мразью», ты упомянул «конский дилдак», ты призвал Гурулёва к насилию над «военвхорской пиздобратией». Это даже не фельетон из жёлтой газеты 90-х, а просто базарная ругань! — Владислав Юрьевич, вы просто слишком мягкий! — воскликнул Муджахидин. — С этими людьми нельзя по-другому! Они сидят на деньгах вашего же фонда и сеют панику! Я их высмеиваю так, чтобы они поняли! И они поняли! — Поверю тебе на слово, что они поняли, — машинально повторил Сурков. — Давай дальше. Он пролистал. — «Повторяется история с Шебекино. Это когда вся ваша пиздобратия 3 дня уверяла всех что город под контролем ВСУ а потом выяснилось что хохлы где-то на окраинах города по кустам шкерятся? Ну да, история повторяется. Теперь в дело идут охуительные истории от сотен "РЕАЛЬНО МЕСТНЫХ", неспособных записать видео с мест событий, которые вы бы могли опубликовать в качестве пруфов. Но зато вы "проверили аккаунты" так же эффективно как проверили информацию по танковому прорыву.» Сурков отложил планшет и посмотрел на Муджахидина в упор. — Скажи мне положа руку на сердце. Ты знал, что Шебекино сдавали, а ВСУ вошли в город? — Нет! — Муджахидин даже подскочил. — Не было этого! Военкоры разгоняли панику, они врали! Хохлы может и забегали на окраины, но не более того. А я — единственный, кто говорил правду! — «Единственный, кто говорил правду», — повторил Сурков. — «Я — Дартаньян, все — пи…» — он сдержал себя, не договорив, и только выдохнул. — Ладно. Он пролистал дальше, но Муджахидин опередил его и начал читать сам, с энтузиазмом: — «#записька мог бы погуглить прогноз погоды на сегодня. Но у него до сих пор горит срака за то, что "нижний пидорятник" высмеивает его сдачу Шебекино, поэтому он вынужден смаковать укропиум». Сурков молча указал пальцем на экран, где под постом была прикреплена картинка. На ней мужчины, выстроившись в круг, устраивали гомоэротическую оргию, а внизу было написано: «Прямое включение из закрытого чата рисователей стрелочек и мастеров инсайдов». Надпись внизу: Кто последний на сдачу Шебекино? Сурков закрыл глаза. Потом открыл. Потом снова закрыл. — Я… я никогда в жизни не испытывал такого испанского стыда, — сказал он едва слышно. — Это… это просто пиздец, уж простите меня за мой французский. — Это гипербола, Владислав Юрьевич! — выкрикнул Муджахидин. — Очень смешная гипербола! Вы что, не понимаете юмора? — Я со школы, — Сурков с трудом сдерживался, — думал, что гипербола — это «сто лет уже не виделись» или «голодный как волк». А не… картинка с гомоэротической оргией. Это, уж извините, называется «мерзость», а не гипербола. — Ну, вы старомодны, — Муджахидин пожал плечами. — Сейчас молодёжь так шутит. — Надеюсь, вашу молодёжь я никогда в своей жизни не увижу. Сурков тяжело вздохнул, мысленно отсчитывая до десяти, потом пролистал планшет и ткнул пальцем в следующий пост: — «Тут самое время вспомнить как #записька обещал выложить "кадры объективного контроля захвата Шебекино" 5 дней назад. Но походу флешка потерялась». Он посмотрел на Муджахидина. — Я пытаюсь понять хронологию. Ты отрицал, что Шебекино сдавали, ты же смеялся над теми, кто говорил о сдаче. А потом, как я вижу, через месяц, ты написал пост об освобождении Шебекино. Так всё-таки: сдавали или нет? Муджахидин замялся, но быстро нашёлся: — Владислав Юрьевич, это тонкая игра! Нельзя терять лицо перед аудиторией! Если бы я признал, что хохлы заходили, это был бы провал! А так — я показал, что военкоры паникёры, а потом — что город наш. Никто же не помнит, что было в начале! Главное — финал! — Ах, точно, никто же не помнит, — тихо сказал Сурков. — Хорошо. Дальше. Он пролистал в самые последние посты на тему Шебекино. — «1) я не кричал что "хохлов в Шебекино нет" 2) то что хохлы снимают тиктоки в одной части города и при этом почему то не снимают их в другой - ярко говорит о том что "оккупация Шебекино" вопрос веры в украинское хрючево 3) военвхоры до сих пор пиздят на тему "хохол контролирует четверть белгородской области" или что "104я сдала деревню" 4) ты если взялся защищать пиздеж военвхор - то набери фактуру где я что-то не так сказал а не приписывай мне свои маняфантазии». Сурков отложил планшет. — Я так и не понял, Муджахидин. Были ВСУ в Шебекино или не были? Или они опять «по кустам шкерятся»? Ты можешь ответить прямо? — Это была тактическая… э-э… неопределённость! — выкрутился Муджахидин. — Война — это хаос! Нельзя всё измерять линейкой! — Ясно, — Сурков выключил микрофон Муджахидина и повернулся к залу. Его голос был усталым, но твёрдым: — Господа, я вынужден сделать небольшое отступление. Вы все видите, что происходит. Многие каналы, и не только «Обыкновенный трансхохлизм», ведут себя одинаково. Они до последнего отрицают потерю любого населённого пункта, устраивают петушиные бои со всеми, кто пытается сказать правду, доказывают, что «на самом деле всё под контролем», даже когда спутниковые снимки показывают обратное. А потом, когда населённый пункт уже давно оставлен, они вдруг «освобождают» его и пишут пафосные посты. И я не вижу у них ни одного признания ошибки и рефлексии, исключительно самолюбование. Он включил микрофон обратно. — Муджахидин, я нашёл твой пост об освобождении Шебекино. Он датирован 8 июля 2029 года. Так сдавали или не сдавали? Если не сдавали, то что ты освобождал? Или может быть есть другое Шебекино в Белгородской области, о котором я не знаю? — Ну, — Муджахидин покраснел, но не сдавался, — это была… информационная подготовка! Мы должны были показать, что ситуация под контролем. А то, что было раньше — детали! Зачем вспоминать детали, когда есть победа? — Гениально, — повторил Сурков. — Ты просто предлагаешь аудитории забыть твои же слова. И они, к моему сильному удивлению, забывают. Молодцы, что сказать. Он пролистал ещё несколько постов. — Интересно, а что у тебя сейчас? За последние месяцы. Я вижу, что смысловая нагрузка упала почти до нуля. Ты перестал воевать с тезисами, как с «Moscow Calling». Ты просто коверкаешь названия каналов, припоминаешь им прошлые ошибки, выдаёшь исковерканный тезис на, как говорили в древнем Рунете, «языке падонков». О, старый добрый КАПС вернулся! «ДУХ СТАМБУЛА СЛАБЕЕТ ТЕРПИМ ВЫРАЖАЕМ ОЗАБОЧЕННОСТЬ ОСУЖДАЕМ БЕЗРАССУДНОЕ ПОВЕДЕНИЕ УВАЖАЕМЫХ ПАРТНЕРОВ МЫ НАПРАВИЛИ НОТУ ПРОТЕСТА ЭТОМУ ВОЗМУТИТЕЛЬНОМУ ПОСТУПКУ КУКОЛДЫ ВЫТЕРЛИ С ЛИЦА МОЧУ ПОТЕКЛО ПО ЛЯЖКАМ СТАРЫЕ НЕМОЩНЫЕ ПЕНСИОНЕРЫ КАК ЖЕ СТЫДНО ЗА НАШУ ВЛАСТЬ. Че там еще полагается в таких случаях писать? Ах да. КРАСНЫЕ ЛИНИИ СТАЛИ КОРИЧНЕВЫМИ». — Что я только что прочитал, Муджахидин? Это такая сатира у тебя искромётная? Ты высмеиваешь критиков внешней политики за воинственность? Или ты просто спародировал их стиль, чтобы показать его абсурдность? — Это и то, и другое! — выпалил Муджахидин. — Я показываю, насколько глупо выглядят те, кто считает, что мы должны были ввести войска в Прибалтику! Сурков покачал головой и прочитал следующее: — «Ну конечно только в России празднуют Курбан-байрам. В остальных странах такого нет, твердо и четко. Ты там совсем ебанулся в своем манямирке?» Он повысил голос. — Кто тебе разрешал высказываться на тему мигрантов, Муджахидин? Я всем разослал методичку! Тема мигрантов — табу! Она должна быть только темой маргинальных ультранационалистов, не более. Если уж ты пытаешься её защищать, то говори: «Все виновные наказаны, все получили сроки, ситуация под контролем». А ты лезешь в полемику, оскорбляешь оппонента, и в итоге только разжигаешь конфликт! — Я защищал репутацию мусульман! — Муджахидин вскочил. — Меня спросили, почему в России с таким размахом празднуют Курбан-байрам, когда даже в исламских странах такого размаха нет! Я ответил! — Ты ответил матом и обвинениями в «манямирке», — отрезал Сурков. — Садись. Муджахидин сел, тяжело дыша. Сурков пролистал дальше. — «В Дагестане трагедия, а НЖВ не могут ни дня без ущемлений, поэтому они уже вторые сутки бегают по Инстаграму и скриншотят долбоебов, чьи слова потом приписывают всему населению республики. "Биля буду правакаторов нет ита все местные пишут". Ну вот как человек находящийся куда ближе вас сообщаю: 1) жители Дагестана благодарны любой помощи 2) все в курсе какая местная организация, которая должна была вести наблюдение за грунтовой плотиной, проебалась 3) и нет, русских людей не считают виноватыми». Сурков сделал фейспалм и прошептал: — Лучше бы ты молчал, Муджахидин. Лучше бы ты просто молчал. — А что не так? — возмутился Муджахидин. — Я же написал правду! Я защитил дагестанцев! — Ты начал войну с терминами, которые сам же придумал, ушёл в полемику с призраками, только усугубляя распри... Он пролистал. — «А потом опять окажется что все эти забои скота связаны с очередной вспышкой заразы. Но НЖВ на это уже будет насрать, ведь они уже выяснили "истинную" причину и прогрели читателей». Сурков поднял глаза. — Кто такие НЖВ, Муджахидин? — Воины за национальную справедливость, — ответил тот, уже с меньшим энтузиазмом. — National Justice Warriors. По аналогии с СЖВ. — Какого лешего, — Сурков начал закипать, — у тебя в последнее время «НЖВ», мусульмане и военблогеры занимают больше постов, чем внешняя политика? А внешняя политика у тебя — это какой-то копиум, от которого у меня скоро вырвет! Вот, например: «Стоимость строительства арочного монолитного ЖБУ укрытия габаритами 20х30м с металлическими откатными воротами — от 750 до 1 млрд за один ангар. Сроки строительства — 3-4 месяца. Для вопрошающих "хули так дорого" поясню что строительство монолитных укрытий подразумевает "непрерывное бетонирование" а значит на стройплощадке предварительно должен быть построен бетонозавод. В этом кстати причина почему никакие ЖБУ сейчас строится не будут — один прилет ракеты-дрона по стройплощадке и начинайте все сначала.» — Ты целую серию постов посвятил тому, что ангары строить невозможно. А их построили! Я даже помню когда — в июне 2029 года, через полгода после твоих постов, их построили! Где пост-рефлексия, Муджахидин? Где «я ошибался»? — Это… это часть моей настоящей работы! — выкрикнул Муджахидин. — Я должен был показать, насколько это дорого и сложно! А то, что построили — ну, значит, нашли способ! Это не моя проблема! — Тебе стоит научиться признавать ошибки и пойти на курсы переквалификации. Он пролистал дальше. — «Эта хрюкопаста Терещука про крылатые ракеты со старлинком будет вечной». «А ещё я представляю себе как хохол в окопе пытается на FPV дрон одновременно поставить антену Старлинка и снаряд от РПГ». — А это, — Сурков повысил голос, — оказалось реальностью! Дроны со «Старлинками» — это факт! Это привело к топливному кризису зимой и весной 2029 года, который мы еле-еле залатали! Проблема развивалась постепенно, её по ошибке долго игнорировали, а потом пришлось решать в авральном режиме — ограничивать выдачу бензина в одни руки! А ты называл это «псиопом от хохлов»! Муджахидин вскочил, его лицо покраснело: — Это был псиоп! Вы меня не убедите! Это ложь НЕМСовиков! — Вы это МНЕ говорите? Уж извините, я своими глазами видел отчёты о поставках бензина, введении лимитов в одни руки. Вы будете МНЕ в лицо утверждать, что это «псиоп»? — Это ложь НЕМСовиков! — восклицает Муджахидин, и его голос звенит от убеждённости. — Это игра на эмоциях! Люди сами себя накручивают! Я знаю и анализирую инфополе! Вы тоже можете поддаться пораженческим настроениям, Владислав Юрьевич! Я вас предупреждаю! Сурков некоторое время просто смотрит на него, медленно моргая. — Действительно, куда уж мне... Вы-то борец с "военвхорами", а я просто президент России... Кстати, кто такие НЕМСовики? — спрашивает он наконец. — Очень смешная аббревиатура! — Муджахидин аж подпрыгивает на стуле от гордости. — «Нас Ебали Мы Сосали»! Обозначает подсознательное желание поражений своей стране из-за эмоциональных качелей! Я придумал! Сурков медленно, очень медленно вытер потный лоб платком. — Вы, Муджахидин, несёте чушь, — сказал он, и его голос зазвенел от едва сдерживаемой ярости. — Возмутительнее всего то, что вы говорите её уверенно и безапелляционно. Даже когда реальность плюёт вам в лицо, вы вытираетесь и говорите: «Это происки НЕМСовиков». Он пролистал планшет до самого начала, после постов, с которых начал. И замер. — А это что? — спросил он, указывая на экран. — «Это одновременно и жалко и смешно, что не могу в это поверить. Лешка настолько обиделся что решил перефорсить мем который я постил полтора года назад». И — о, боже — под этим опять та же картинка! Та же гомоэротическая оргия, только с другой надписью! Он вскочил с дивана. — ВЫ ЕЩЁ И ГОРДИТЕСЬ ЭТИМ?! Вы гордитесь тем, что полтора года назад постили эту мерзость, и кто-то её «перефорсил»? Ради этого вы получаете деньги из моего фонда? Муджахидин открыл рот, чтобы что-то сказать, но Сурков уже повернулся к охране: — Безликие! Выведите его! Выведите его отсюда! Немедленно! Два крепких парня в штатском подошли к Муджахидину и взяли его под локти. — Владислав Юрьевич, вы не понимаете! Это всё очень остроумный юмор! Это наш стиль! Люди ценят! Сурков, уже почти взявшийся за дверь, медленно поворачивается. Его лицо выражает такую степень усталости и брезгливости, что, кажется, он сейчас физически закашляется. — Остроумный юмор, — повторяет он, будто пробуя эти слова на вкус. — Вы на полном серьёзе пытаетесь убедить меня, что ваши… гм… «творения» — это остроумный юмор. Он возвращается на несколько шагов к сцене, берёт со столика стакан воды, делает глоток, ставит обратно. — Знаете, Муджахидин, есть такой фильм. Не побоюсь этого слова — культовый на Западе. Называется «Не грози южному централу, попивая сок у себя в квартале». Это, конечно, перевод, но суть вы поняли. Фильм, где главные герои — чернокожие подростки из гетто, и весь юмор построен на том, что они тупы, агрессивны, необразованны и постоянно матерятся, при этом считается, что это комедия. Там, разумеется, есть своя эстетика и целевая аудитория. Но в нашей стране, Муджахидин, — он повышает голос, — попытка скопировать этот уровень вылилась в фильм «Непосредственно Каха». Вы смотрели? Я думаю, что нет, и Слава Богу, потому что это омерзительный фильм, который с треском провалился в прокате. Потому что Россия, Муджахидин, — страна Ильфа и Петрова, где ценят высокоинтеллектуальный юмор, тонкую сатиру, иронию, а не… — он указывает рукой на экран, где всё ещё висит картинка с гомоэротической оргией, — не эту пошлость. Вы не Ильф и не Петров. Вы не Зощенко, не Булгаков и не Довлатов. Вы даже не Драгунский, прости господи. Вы — тот самый «Непосредственно Каха» от мира военкор-мониторинга. И мне, поверьте, глубоко стыдно, что мой фонд платит вам за то, чтобы вы плодили эту… это… — он замирает, подбирая слово, — это нечитабельное, неостроумное и откровенно примитивное дерьмо. Он поворачивается к охране: — Уведите. И если я ещё раз увижу, что он использует бюджетные деньги на производство таких «шедевров», я выпущу на запрет его деятельности отдельный президентский указ. Муджахидина уводят окончательно. Дверь захлопывается. Сурков стоит, глядя на неё несколько секунд, затем качает головой, поворачивается в зал. — Коллеги, — сказал он, уже более спокойно. — Я не буду больше никого вызывать к доске. Ибо и так понятно: проблема системная. Многие из вас забыли, зачем вы здесь. Вы решили, что война выиграна и можно расслабиться, а война не выиграна и она не выигрывается никогда, это бесконечный процесс. Он встал, поправил пиджак. — Ещё раз: ваша задача — не холивары с коллегами, петушиные бои, высмеивание друг друга и иже с ними. Ваша задача — внятно, без истерики и аргументированно доносить до людей правду. И главное — без этого вашего «копиума», когда вы оправдываете любой провал, потерю и ошибку словосочетанием «это просто потери». Он прошёлся по сцене, остановился у края. — Мы проиграли информационную войну в 2014-м, потому что не понимали, с кем имеем дело. Мы чуть не проиграли её в 2022-м, потому что надеялись на «братский народ». Мы выигрываем её сейчас, потому что наконец-то начали говорить жесткую, неудобную и страшную, но правду. Он посмотрел на часы. — Уже поздно. Завтра наступает новый год. И у меня запись новогоднего обращения — я, напомню, почти год как президент. Так что... — он развёл руками. — Благодарю за внимание. Работайте лучше. И простите, что испортил вам праздник. Сурков кивнул, развернулся и направился к боковой двери. В зале повисла тишина. Чиновники и телеграм-канальщики не знали, аплодировать или молча разбегаться. Кто-то робко захлопал, но быстро затих. Дверь за Сурковым закрылась. Через час он стоял у ёлки в Большом Кремлёвском дворце. Оператор дал команду «мотор!», зажглись софиты. Сурков посмотрел в камеру. Весь вечер он гонял чиновников и пропагандистов, а сейчас должен был говорить о мире, надежде и единстве. Ничего, справится. Он всегда справлялся. — Уважаемые граждане России, дорогие друзья! — начал он с той самой бархатной, почти интимной интонацией, что гипнотизировала миллионы. — Вот и наступил этот долгожданный вечер. Скоро куранты пробьют двенадцать, и мы войдём в новый, 2031 год... Он улыбнулся самой своей знаменитой улыбкой, что не предвещала ничего, кроме войны, но выглядела как обещание мира. — Пусть этот год будет годом нашей общей победы. Пусть он принесёт нам удачу, достаток и... — он сделал паузу, мысленно добавил: «и пусть никто из этих кретинов больше не пишет про конские дилдаки», — и продолжил: — и новую надежду! Куранты на Спасской башне начали отсчитывать последние секунды старого года. Вся страна замерла у экранов. А Сурков думал о том, что завтра — новый день. И ему снова придётся разгребать последствия того, что кто-то, где-то, когда-то нажал на клавиатуре лишнюю букву. Ну ничего. Он привык.