Не бача-бази, и на том спасибо

21:30 17 января 2031 года Военная академия Генерального штаба ВС РФ, г. Москва, Российская Федерация Вечерняя тишина в их двухкомнатной квартирке при академии была той редкой, почти забытой роскошью, которую Шарапов научился ценить только после Суэца. За окнами падал крупный январский снег, смягчая очертания плаца и превращая унылые корпуса в подобие дореволюционной открытки. Они лежали на широком диване, и Александра Наумова, пользуясь возможностью, обнимала Шарапова со спины, прижав его к себе так, что он упирался затылком куда-то ей в ключицу. При разнице в росте почти в двадцать сантиметров это было единственной комфортной для них позой. Он уткнулся носом куда-то в сгиб её локтя, вдыхая запах геля для душа и едва уловимый, оставшийся с Ближнего Востока аромат пороха, который, казалось, намертво въелся в поры и не выветривался никакой парфюмерией. — Ты как грелка, — пробормотал Шарапов, не открывая глаз. — Только о-о-о-очень высокая грелка. — А ты как котёнок, — отозвалась Наумова, легонько поцеловав его в макушку. — Только очень колючий... Когда ты в последний раз брился? — Когда вставал в наряд по академии... Кажется, дня три назад. — Я так и поняла. — Она хихикнула. — Ладно, лежи уже, заслужил. Это «заслужил» всё ещё звучало для Шарапова чем-то чуждым и неправильным. Он, привыкший к тому, что любое расслабление на фронте карается смертью, а в плену — болью, до сих пор не мог принять простую мысль: они имеют право просто лежать и смотреть глупые видео в интернете. Этим они сейчас и занимались. Наумова, вытянув длинную руку, держала планшет перед ними обоими, и на экране мелькали картинки, мемы и заголовки новостей. Интернет в академии был свой, внутренний, с кучей ограничений, но для слушателей такого уровня фильтры ослабляли — считалось, что будущий генералитет должен понимать информационную среду, в которой живёт страна, а страна жила в среде, которую старательно конструировали люди Суркова. — О, смотри, — Наумова ткнула пальцем в экран. — Опять про тебя. Шарапов приоткрыл один глаз. Это было видео, судя по характерным артефактам на стыках кадров и неестественной плавности движений — сделанный той самой усовершенствованной нейросетью Sora 5, которую запустили в гражданский доступ аккурат после Суэца. На видео Шарапов был облачён в тёмно-синий обтягивающий костюм Хоумлендера, но с плащом в цвета российского триколора и огромными двуглавыми орлами в качестве наплечников. Он летел над ночным морем, и из его глаз вырывались два ослепительных лазерных луча, которые методично, корабль за кораблём, разрезали американскую авианосную группу. Всюду взрывы, крики, паника — а он, с каменным лицом, летел дальше, и плащ развевался за спиной. — Забавно, — выдохнул Шарапов и попытался зарыться лицом в подушку, но Наумова удержала его за плечо. — Нет уж, смотри до конца! Там самое интересное! Он покорился, и через несколько секунд на экране возникла финальная сцена: Хоумлендер-Шарапов приземлялся на борт тонущего авианосца, смотрел в камеру и произносил голосом, синтезированным из его реальных интервью: «Вестернеры, зовите меня в качестве ди-джея на вашей "60к вечеринке"». И всё видео сопровождалось песней «Полюшко поле» в какой-то эпичной обработке. — Ну вот, — Наумова удовлетворённо кивнула. — Теперь ты официально супергерой, с охотой буду ждать фигурки с твоим лицом в «Детском мире», чтобы подарить их нашим детям, если они будут. — Как смешно... — Шарапов мрачно усмехнулся. — Хотя... — он помолчал, разглядывая застывший кадр, — объективности ради, что-то общее действительно есть. Нейросеть почему-то пририсовала мне квадратную челюсть, у меня такой отродясь не было. Наумова фыркнула и, приблизив своё лицо к его, принялась изучать с преувеличенной придирчивостью, помогая себе пальцами: — Ну-ка, ну-ка... Так... скулы — есть. Нос — похож. Глаза — да, если прищуриться, один в один, а челюсть... — она сделала вид, что задумалась. — Челюсть тебе определённо дорисовали, но в целом — да, похож. Я ещё там, в Алеппо, когда ты снял шлем, подумала: «Боже, это же вылитый злодей из комиксов». — Спасибки. — Шарапов скорчил наигранно оскорблённую мину. — Обожаю, когда меня сравнивают с психопатом-убийцей. — Ой, да брось. — Наумова легонько щёлкнула его по носу. — Вспомни, чем закончился их новый сериал. Ну, этот, который переснятый... Меньше полугода назад, когда весь мир всё ещё переваривал последствия Суэца, а студии отчаянно искали любые способы заработать на новой политической реальности, «Амазон Прайм» — у которых, видимо, закончились прибыльные идеи, а оживить старую интеллектуальную собственность очень хотелось, — перезапустили «Пацанов». Вторая версия сериала, снятая наспех, но с куда более мрачным и циничным настроением, неожиданно для всех закончилась победой Хоумлендера. Никакого счастливого финала и унижений злодея в прямом эфире, просто выжженная земля и безумный супермен, глядящий на дымящиеся руины из стратосферы. — Реакция была неоднозначная, — протянул Шарапов. — Но, говорят, большинству понравилось больше, чем первая версия, мол, «реалистичнее». — Ага. — Наумова отложила планшет и закинула руки за голову. — В первой съёмке его унизили, а во второй он всех победил. Ну а хули, целевая аудитория устала от хэппи-эндов, им подавай, как непобедимая сила... ну... побеждает. Даже если это монстр... — Она помолчала и добавила уже тише: — Мы для них — такой же монстр, Лёш. Просто по другую сторону. Он не ответил. Думал о своём. — Знаешь, — сказал он наконец, — выжженную землю я вряд ли за свою жизнь устрою, но свой «рейс 37»... — Он усмехнулся краем рта. — я тоже не спас. Наумова усмехнулась и сжала его плечо. Она помнила тот момент по сводкам: «Спектр», который выжигал их колонны, и как подполковник Комаров лично схватил «Вербу» и сбил его. «Рейс 37» — так, кажется, назывался эпизод в том самом сериале, где Хоумлендер позволил самолёту с людьми разбиться. Потом Наумова снова взяла планшет и принялась листать дальше. Пролистывала новостные сводки, чьи-то аналитические посты, мемы про Петренко — того изображали в образе героя из старых военных фильмов, «героем поколения X и миллениалов», что было, в общем-то, недалеко от истины. Сурковские медиа чётко развели образы: Петренко — это война старая, суровая и отцовская; Комаров — война новая и молодёжная, а он сам — лицо поколения, которое не застало Советского Союза, но отлично знает, как пользоваться нейросетями, соцсетями и рулить FPV-дронами по свободному графику работы. Сейчас хайп вокруг этой темы несколько спал, и видео вроде того, с Хоумлендером, появлялись редко — скорее как данность уже сложившемуся культу. — О, — вдруг произнесла Наумова с ноткой брезгливого удивления. — Глянь-ка. «Обыкновенный трансхохлизм»... Шарапов скосил глаза на экран. Ник... Канал... Он не знал этого человека и никогда не пересекался. Очередной анонимный автор, льющий грязь в телеграм-пространстве, такие во время украинских войн налетели в инфополе как мухи на говно. Наумова открыла пост и принялась читать вслух, стараясь передать интонации автора: — «Сурок — типичный НЕМСовый ворчливый дед, ничего не понимающий в информационной политике. Он там у себя в Кремле строит умного и думает, что интернет — это три телеграм-канала с военвхорами и газета "Правда". А на самом деле его методички устарели ещё в 2014-м, и вся эта его "новая искренность" не работает. Поэтому я со всей ответственностью заявляю...» — она прищурилась, — ого. Он вступает в партию "Народная Россия". — Это что ещё за партия? — Шарапов нахмурился. — Оппозиционная Суркову партия-спойлер, которая образовалась из объединения "Справедливой России" и КПРФ. Пишет, что они с радостью приняли его как "голос Кавказа". — Наумова листнула дальше и негромко присвистнула. — Что он там ещё написал? Интересно, а про меня что-то есть? — Сейчас... Дальше он пишет уже в своей обычной манере. — Наумова откашлялась и зачитала, пародируя истеричный стиль автора: — «Вся военвхорская и НЕМСовая пиздобратия сейчас превозносит Владимира Комарова, вы жалкие калоеды! Комаров — раб Сурка, марионетка кабан-кабаныча Вишневского и НЖВшника Макарова. У него нет ничего своего, ему дали погоны за красивые глазки и нахождение под каблуком НЖВшной губернаторши Ставрополья. Его Суэц — это пиар-акция, раздутая кремлёвскими пропагандонами. Противно смотреть, как вы его облизываете. ВЫ ВСЕ ПРОСТО СТАДО!» Шарапов даже не пошевелился. Его лицо на мгновение тронула брезгливая гримаса — не гнева, а именно брезгливости, словно он наступил на что-то липкое, — и тут же она разгладилась. — Какие же вы уёбки... — произнёс он негромко, почти без эмоций, будто это констатация факта. Наумова выключила экран и отложила планшет в сторону. В комнате снова стало тихо. — Не бери в голову, — сказала она. — Это его хлеб, он так зарабатывает. Если он перестанет поливать всех грязью, его забудут через два дня. — Хах, ты наверное, тоже какая-нибудь «НЖВшница», что бы это ни значило. — Как я поняла, это National Justice Warriors, — машинально перевела Наумова. — Это он так называет тех, кто... ну, в общем, его оппонентов, кажется, из числа националистов. — Понятно. — Плюнь, — добавила она. — Даже говорить о нём не стоит. Шарапов хотел что-то ответить, но тут его взгляд упал на тумбочку у двери. Там, на стопке свежих приказов и учебных планов, лежал конверт, которого он раньше не замечал. Белый, плотный и с тиснением. Такой, какие приходят от первых лиц государства. — Это что? — спросил он, поднимаясь. Наумова проследила за его взглядом и тоже подобралась. — Я думала, ты его принёс. — Я думал, ты. Конверт лежал запечатанный. Сургучная печать без герба — только аккуратный оттиск двуглавого орла, но не государственного, а какого-то другого, стилизованного. И адрес: «Слушателю Военной академии Генерального штаба, полковнику Комарову В.В. лично». Обратного адреса не было. Шарапов поднял конверт и взвесил его в руке. Тяжёлый. Внутри что-то было, кроме бумаги. — Вскрывай, — тихо сказала Наумова. Он уже взялся за край, как вдруг в комнате раздался телефонный звонок. Старый, проводной аппарат, стоявший на подоконнике и не звонивший ни разу за всё время их пребывания здесь. Они переглянулись. Вечер переставал быть томным. Письмо было коротким и сухим — настолько, насколько вообще может быть коротким и сухим документ, меняющий ближайшие недели твоей жизни. Шарапов прочитал его дважды, пока Наумова молча ждала на диване, поджав под себя длинные ноги. «Полковнику Комарову В.В. предписывается войти в состав дипломатической делегации Российской Федерации, направляемой в Арабскую Республику Египет для проведения переговоров с фельдмаршалом Аль-Фаузани. Повестка: координация совместных действий в рамках возможной военной операции против Государства Израиль, а также обсуждение перспектив получения российской стороной образцов первой силовой брони и экзоскелетов ЦАХАЛа в случае успешного исхода кампании. Вылет — 18 января 2031 года, аэродром Чкаловский. Состав делегации прилагается». Ниже шли фамилии — сплошь генералы и пара штатских из МИДа. Его фамилия стояла предпоследней. — Ну вот, — произнёс он, протягивая письмо Наумовой. — Опять. Она пробежала текст глазами, задержавшись на строчке про силовую броню, потом вернула письмо. — Аль-Фаузани тебя лично запросил? Или Сурков решил, что герой Суэца добавит веса делегации? — Второе, скорее всего. — Шарапов потёр переносицу. — Сурков любит, когда на переговорах за столом сидит кто-то, кто лично убивал его врагов. Это действует на собеседников отрезвляюще. — Не без этого. — Наумова чуть улыбнулась, но улыбка вышла невесёлой. — Значит, завтра. — Значит, завтра. Она поднялась с дивана, подошла к нему и, чуть наклонившись, положила руки ему на плечи. При их разнице в росте это выглядело почти комично — высокая, статная женщина и невысокий, но кряжистый мужчина с усталыми глазами. — Я буду ждать, — сказала она просто. — Возвращайся. — I always comeback. — Вот и продолжай в том же духе. Больше они в тот вечер о письме не говорили. ___ Аэропорт Каира встретил его сухим, раскалённым ветром и ослепительным солнцем. Январь в Египте был куда теплее московского января, и Шарапов, сходя с трапа Ил-96 в парадной форме, сразу почувствовал, как ткань начинает прилипать к спине. К трапу была подведена красная дорожка — длинная, яркая, уходящая к зданию правительственного терминала. По обе стороны стоял почётный караул египетской армии: высокие, смуглые солдаты в отглаженной форме, с винтовками наперевес. Чуть поодаль — пуленепробиваемый лимузин, чёрный, тяжёлый, с тонированными стёклами и флажком Арабской Республики Египет на капоте. Делегация выстроилась в привычном порядке: впереди генералы, за ними дипломаты, замыкающими — военные атташе и он, Шарапов. Всем своим видом он старался изображать скромного сопровождающего, но выходило плохо: слишком многих здесь интересовал именно он. На выходе из самолёта их встречал лично фельдмаршал Мухаммед Аль-Фаузани. Он стоял у начала красной дорожки в парадном мундире, при всех орденах, с неизменной короткой бородой и усами, и смотрел на прибывающих с тем самым спокойным, почти ленивым выражением, которое Шарапов так хорошо запомнил по Суэцу. За его спиной высились офицеры его штаба, несколько министров и целая толпа охраны в штатском. С генералами и дипломатами фельдмаршал обошёлся формально: короткое рукопожатие, вежливая улыбка, несколько дежурных фраз на арабском, которые переводчик торопливо переводил на русский. Ноль эмоций. Когда очередь дошла до Шарапова, Аль-Фаузани вдруг шагнул вперёд и, вместо официального рукопожатия, крепко сжал его ладонь рукой и приобнял за плечо — жест, не предусмотренный никаким протоколом. — Комаров, — произнёс он с отчётливым, но тёплым акцентом. — Рад видеть тебя в добром здравии после того, что было у канала, я молился за тебя. Шарапов коротко кивнул, сдержанно улыбнувшись в ответ. — Ваши молитвы сработали, фельдмаршал. — Для тебя просто Мухаммед, — поправил тот, всё ещё не отпуская его плеча. — Мы всё же не чужие друг другу люди. — Он бросил короткий взгляд на свою свиту, и те понимающе отступили на пару шагов. — Как плечо? — Зажило, ваш врач хорошо постарался. — Русские кости крепкие. — Аль-Фаузани наконец отпустил его и жестом указал на лимузин. — Садись. Поедем во дворец, там и поговорим. Много новостей, и не все хорошие. Шарапов кивнул, попрощался взглядом с остальными членами делегации — те уже рассаживались по машинам — и направился к лимузину. Тяжёлая бронированная дверь открылась перед ним, и он скользнул внутрь, в прохладный, пахнущий дорогой кожей салон. Через минуту туда же сел Аль-Фаузани, и кортеж, взревев моторами, тронулся в сторону президентского дворца. За тонированными стёклами проплывал Каир — шумный, пыльный, перенаселённый, но сейчас, спустя месяцы после Суэца, в нём чувствовалось что-то новое. То ли гордость, то ли надежда, то ли просто уверенность в завтрашнем дне. Люди на улицах больше не оглядывались на военные патрули с испугом — теперь они смотрели на них как на интересную милитаристскую экзотику. Президентский дворец в Каире был ровно таким, каким его запомнил Шарапов по прошлому визиту во время египетской кампании — огромным, помпезным, с налётом колониальной роскоши, которую новые хозяева не стали искоренять, а лишь дополнили арабской вязью и портретами фельдмаршала в парадных мундирах. Высокие сводчатые потолки, мраморные полы, отполированные до зеркального блеска, и тяжёлые портьеры из тёмно-бордового бархата, перехваченные золотыми шнурами. Делегацию разместили в лучшем отеле Каира — том самом, где останавливались главы государств, — но самого Шарапова Аль-Фаузани попросил задержаться как старого знакомого. И теперь, после официальной части, фельдмаршал устроил банкет в главном зале дворца — большой, шумный, с музыкой и десятками приглашённых: министры, генералы, депутаты египетского парламента, русские дипломаты. Но перед тем как выйти к гостям, они уединились в малой гостиной, смежной с банкетным залом, — вдвоём, без переводчиков, адъютантов и лишних ушей. Здесь было тихо, только отдалённый гул голосов за стеной да потрескивание старого кондиционера под потолком. Аль-Фаузани сидел в низком кресле, вытянув ноги в начищенных сапогах, и вертел в пальцах бокал с гранатовым соком — пить что-то крепче он, будучи правоверным мусульманином, не стал бы даже ради старого знакомого. Шарапов устроился напротив, на таком же кресле, и молча ждал. Он уже понял, что фельдмаршал хочет поговорить не о делах, по крайней мере, не сразу. — Знаешь, Комаров, — начал Аль-Фаузани, глядя куда-то в стену, — я часто вспоминаю наши курсантские годы. Ты тогда был совсем мальчишкой. Перспективным, но с такой идеологической кашей в голове, что я всерьёз опасался — тебя или выгонят, или завербуют куда-нибудь. Шарапов хмыкнул. — Удивительно, что не выгнали и не завербовали. — Действительно удивительно, — согласился фельдмаршал. — Но я помню, как ты спорил с новым начальником академии, сидел в библиотеке, когда все остальные курсанты шли в увольнение. Помню я и твой цепкий, оценивающий взгляд. Ты всегда был себе на уме. — Он сделал глоток сока и добавил: — Я тогда думал: этот парень либо погибнет в первом же бою, либо станет маршалом. Как я понял, ошибся только в звании. — Полковник всё же, не маршал. — Это пока ещё не маршал. — Аль-Фаузани повернул голову и посмотрел на него. — И это поправимо. Шарапов отвёл глаза. Ему было непривычно слышать такое от человека, которого он сам считал в чём-то примером для подражания. Аль-Фаузани, старшекурсник по программе обучения иностранных офицеров, был в академии довольно известной личностью. Всегда безупречно одет, спокоен, с той самой ленивой полуулыбкой, за которой скрывался острый, как бритва, ум. Светский человек, умевший поддержать беседу на пяти языках и одинаково непринуждённо чувствовавший себя и в казарме, и на дипломатическом приёме. Многие младшие курсанты смотрели на него с обожанием. — Ты тоже был для нас своего рода ориентиром, — сказал он наконец. — Старшекурсник-иностранец, который знает о России больше, чем сами русские. Многие хотели быть на тебя похожими. — И что в итоге? — Аль-Фаузани усмехнулся. — Теперь мы оба здесь. Ты — национальный герой России XXI-ого века. Я — фельдмаршал Египта. И мы оба прорубили себе дорогу расчётливой стратегией, а не слепой верой в удачу. — И оба стали всенародными любимцами, — добавил Шарапов. — Хотя ни один из нас к этому не стремился. — Вот именно. — Фельдмаршал поднял бокал, салютуя ему гранатовым соком. — Мы с тобой очень похожи, Комаров, гораздо больше, чем тебе кажется. Оба — чужие среди своих, слишком молодые для тех постов, которые занимаем, и оба понимаем, что любовь толпы — это ресурс, который можно тратить, но нельзя принимать всерьёз. — И оба знаем, что наша война ещё не закончена. Аль-Фаузани кивнул. В его глазах мелькнуло что-то тяжёлое, но он быстро погасил это своей привычной полуулыбкой. — Война, мой друг, не заканчивается никогда. Меняются только название фронтов на картах. Они помолчали. За стеной грянула музыка — небольшой оркестр, приглашённый на банкет, заиграл что-то классическое, европейское, с вкраплениями арабских мотивов. — Ладно, — фельдмаршал поднялся, одёрнул мундир и жестом пригласил Шарапова следовать за ним. — Пора выходить к гостям. А то мои министры уже, наверное, гадают, где я шляюсь. — Пусть гадают, это единственное, на что они способны. Аль-Фаузани коротко рассмеялся, и они вместе шагнули в главный зал. Здесь было шумно и людно. Длинные столы ломились от блюд — пряное мясо, горы риса с шафраном, свежие лепёшки, сладости, фрукты. Вино лилось рекой для русских гостей, для египтян — гранатовый сок и чай. Оркестр на небольшой сцене играл попеременно то египетские мелодии, то что-то из русской классики — Чайковского, кажется, или Рахманинова. Дипломаты чинно беседовали, египетские офицеры в парадной форме что-то оживлённо обсуждали с русскими коллегами, и общая атмосфера была скорее расслабленной — насколько вообще может быть расслабленной атмосфера в преддверии возможной войны. Шарапов прошёлся по залу, поймал на себе несколько любопытных взглядов, обменялся парой вежливых фраз с незнакомыми офицерами и наконец нашёл свободное место у окна, откуда открывался вид на ночной Каир. Город мерцал тысячами огней, и где-то там, за горизонтом, лежал Синай, а за ним — Израиль. В зале гремела музыка, дипломаты чинно беседовали у столов с закусками, генералы обсуждали что-то вполголоса, и ничто не предвещало сбоя в протоколе — пока в центре зала не появилась женщина лет двадцати пяти — тридцати, не старше. Одета она была в откровенный наряд восточной танцовщицы: расшитый бисером лиф, полупрозрачные шаровары, звенящие мониста на бёдрах и лодыжках, длинный газовый платок, перекинутый через плечо. Тёмные волосы были убраны в высокую причёску с бусами, на лице — яркий, почти сценический макияж с густо подведёнными глазами. Она двигалась через зал плавной, текучей походкой, будто собиралась танцевать, но вместо этого просто остановилась у одного из столов, взяла бокал и принялась оглядывать помещение с видом хозяйки. Шарапов, который как раз отошёл к окну перевести дух после разговора с египетским генералом, смотрел на неё несколько секунд расслабленными, уставшими глазами, а затем повернулся к подошедшему Аль-Фаузани. — Слушай, — негромко спросил он, — это ты пригласил вон ту любительницу восточных сказок? Аль-Фаузани, проследив за его взглядом, замер, его лицо на мгновение утратило привычное спокойное выражение. Он нахмурился. — Слушай, я не припоминаю, чтобы заказывал танцовщиц, — произнёс он медленно. — На банкете такого уровня это... странно. — То есть она не из твоих? — Определённо нет... Хотя, знаешь, — фельдмаршал прищурился, и в его голосе мелькнула ироничная нотка, — я два года как вернулся из Дубая, а эскортницы за мной до сих пор видимо ошиваются. Может, она за мной пришла? Шарапов коротко хмыкнул. — Твои поклонницы прут к тебе всем своим многонационалом и мультикультуралом вместе взятыми, я погляжу. — Постоянно, — вздохнул Аль-Фаузани. — Это явно какое-то проклятие. Они переглянулись. Оба слишком хорошо знали, что на дипломатических приёмах такого масштаба каждая фигура в зале согласована, проверена и внесена в списки. Неизвестная женщина в костюме, который был бы уместен скорее в туристическом ресторане, чем в президентском дворце, была тревожным звоночком. — Давай на неё посмотрим, — тихо предложил Шарапов. Они принялись изучать её — аккуратно, не привлекая внимания. Женщина стояла к ним вполоборота, что-то говорила одному из русских дипломатов, который выглядел озадаченным. Кожа у неё была смуглой, но не настолько, чтобы однозначно отнести её к арабкам. Черты лица — правильные, но без явной этнической привязки: нос прямой, губы средней полноты, разрез глаз такой, что она могла сойти и за уроженку Кавказа, и за южную итальянку, и за гречанку, и за арабку, и за персиянку. Рост средний. Осанка уверенная, даже вызывающая. Они прислушались к её речи. Женщина тем временем переместилась к группе египетских офицеров и заговорила с ними — и вот тут Шарапов и Аль-Фаузани переглянулись снова, на этот раз с куда большим изумлением. По-арабски она говорила абсолютно свободно, именно не заученными фразы приветствия — она поддерживала полноценный разговор, смеялась шуткам, отвечала с правильными интонациями и, кажется, даже ввернула какое-то местное каирское словцо, от которого египетские офицеры одобрительно закивали. — Ебануться, она говорит по-арабски, — произнёс Аль-Фаузани таким тоном, будто сообщал, что только что увидел летающую кошку. — Я слышу, — ответил Шарапов. — Свободно причём говорит. — Я слышу. — Слежка за речью вызвала... — фельдмаршал запнулся, подбирая слово. — больше вопросов, чем ответов. Аль-Фаузани сложил руки на груди и прищурился, его взгляд стал цепким, аналитическим — взглядом человека, который привык оценивать угрозы. — Чёрт, кожа не даёт вообще никакого понятия из какого она роду и племени, — медленно произнёс он. — По-русски говорит как москвичка. По-арабски — как каирка. По-английски, я полагаю, тоже без акцента. Это либо очень хорошая разведчица, либо... — Либо? — подсказал Шарапов. — Либо очень большая проблема, которая сама о себе не подозревает. — Иных вариантов кроме как проверить списки я не вижу. Они отошли к дальнему углу зала, где стоял небольшой столик с протокольными документами. Аль-Фаузани жестом подозвал адъютанта, тихо распорядился принести списки всех делегаций — русской, египетской и сопровождающих лиц. Через минуту перед ними лежала толстая папка, а рядом стоял тот самый адъютант — молодой египетский лейтенант с идеально выглаженной формой и слегка испуганными глазами. Именно он отвечал за сводный протокол. — Итак, — сказал Шарапов, раскрывая папку. — Русская она или нет — всё ещё под вопросом, но начнём с тех, кого мы можем опознать точно. Они принялись перелопачивать списки. Аль-Фаузани брал каждую женскую фамилию из египетской части, Шарапов — из русской. К их разочарованию, ни одна не подходила под описание. Тогда они принялись обзванивать всех оставшихся — и вот тут разговор принял совсем уж сюрреалистический оборот. Шарапов набрал первый номер. Ответила женщина — судя по голосу, средних лет. — Алло? Это протокольная проверка, скажите пожалуйста, а вы случайно не шл... проститутка в костюме танцовщицы, которая была замечена в центре зала? Простите, это прям обязательный вопрос... Нет? Спасибо, до свидания. Он положил трубку и уставился в потолок. — «Обязательный вопрос», — повторил Аль-Фаузани, медленно моргая. — Надо было как-то сформулировать. — Ты спросил у жены моего министра финансов, шлюха ли она. — Я спросил у всех, иначе где же тут равноправие? Дальше пошло не легче. Второй звонок — переводчица из МИДа. Третий — атташе по культуре. Четвёртый — какая-то дама из протокольного отдела, которая явно оскорбилась и бросила трубку. К пятому звонку Шарапов уже автоматически повторял заученную формулу, а Аль-Фаузани стоял рядом, прикрыв лицо ладонью, и тихо, почти беззвучно смеялся. — Ты ставишь меня в крайне неловкое положение, — произнёс он, не отнимая руки. — А ты думаешь, мне легко? Я сейчас обзваниваю египетскую элиту и спрашиваю, не блядь ли она. — Не блядь, — поправил фельдмаршал. — Проститутка. Хотя нет, эскортница. Ты же культурный человек. — Конечно нахуй... Они дошли до последнего пункта. Шарапов водил пальцем по строчкам и вдруг остановился. — Анастасия Балтер, — прочитал он вслух. — Двадцать восемь лет. В списке значится как «специалист по культурному взаимодействию» при российской делегации. — Он поднял глаза на Аль-Фаузани. — Я её не помню. Вроде в самолёте её не было. — Прилетела отдельно? — Похоже на то. — Шарапов захлопнул папку и вдруг уставился на фельдмаршала, будто осознав что-то до конца. — Стоп, Мухаммед, что здесь забыли проститутки? Сейчас без прикола, мы оба знаем, где такое носят. У нас дипломатический банкет или вечерника переносных туалетов? Аль-Фаузани выдержал короткую паузу, и его лицо дрогнуло в гримасе, которая могла означать и смех, и неловкость. — Я как раз надеялся, что ты мне ответишь на этот вопрос, — сказал он. — Это не мой гарем. И не мой Дубай уж точно. — Значит, она из нашей делегации. — Шарапов резко развернулся к адъютанту. — Так... минутку... Тогда откуда она здесь? — Его голос зазвенел от едва сдерживаемой ярости. — Кто, блять, привёл сюда шлюх?! Лейтенант побледнел. Он переводил взгляд с Шарапова на Аль-Фаузани и обратно. — Я, — выдавил он наконец. — Я вносил её в список, господин полковник. Она была согласована по линии культурного... — Чувак, нахуя?! Еблище твоё тупое! — Шарапов швырнул в него то, что случайно подобрал несколькими минутами ранее, когда Балтер проходила мимо и с её плеча соскользнула шёлковая деталь наряда, сильно смахивавшая на элемент нижнего белья. Ткань хлестнула лейтенанта по груди и упала на пол. — Распиздяй ебучий! Лейтенант стоял ни жив ни мёртв, не смея поднять глаза. Аль-Фаузани молча смотрел на эту сцену, и только желваки на его скулах выдавали, каких усилий ему стоит сохранять каменное выражение лица. — Ладно, извини — выдохнул Шарапов, чуть успокаиваясь. — Можешь идти, потом разберёмся. Адъютант исчез с проворством, какого трудно было ожидать от человека в накрахмаленной форме. Аль-Фаузани проводил его взглядом и, только убедившись, что он скрылся за дверью, позволил себе коротко фыркнуть. — Ты ему бельём в лицо, — констатировал он. — Это было сильно. — Пусть знает, с кем имеет дело, — буркнул Шарапов и, подняв злополучную тряпицу с пола, брезгливо отбросил её в угол. — Продолжим. Аль-Фаузани отложил папку и посмотрел на женщину, которая теперь стояла у колонны, беседуя по-арабски с двумя египетскими полковниками, и те слушали её с явным интересом. — Комаров, я одного не пойму, — спросил он задумчиво, — у вас в России что, есть какая-то определённая каста женщин, которая целью своей жизни ставит желание косить под лиц другой национальности, учат арабский выше уровня C2 и появляются на дипломатических приёмах в наряде танцовщицы, думая, что в сказку попадут? Шарапов хмыкнул. — Если и есть, то я о ней не знал до сегодняшнего вечера. — Это не ответ. — Это всё, что у меня есть, извини. Аль-Фаузани вдруг усмехнулся — коротко, иронично. — Передай ей при случае, что такой наряд я видел дважды в жизни. Первый раз — когда случайно зашёл в заведение к проституткам в Дубае, как говорится к вас, не в ту дверь. Второй раз — когда входил в составе делегации прошлого правителя Египта и точно такой же наряд был на представительнице украинской делегации. Они переглянулись и посмеялись между собой — тихо, сдержанно, как и подобает двум военным на официальном приёме. — Ладно, — сказал Шарапов, отсмеявшись. — Давай поищем её соцсети, если это и правда «специалист по культурному взаимодействию», у неё должно быть хоть что-то. Они достали планшет и принялись искать. Это заняло некоторое время — Анастасия Балтер была не слишком публичной фигурой, но кое-что нашлось — телеграм-канал. Он новостной, личных постов всего несколько, но каждый — на вес золота. Первый же пост, открытый ими, гласил: «Без шуток, когда я выучу арабский окончательно, я считаю, что меня МИД должен лично направлять в страны Ближнего Востока как переговорщика. Я изучаю культуру арабов, их шутки, язык. Внешность у меня такая, что я подхожу под любую национальность, в том числе арабку. Легко нахожу с ними общий язык и любую сделку могу вывести в положительную для России сторону. Так как я могу быть полезна для России — ни одна женщина не сможет. Я не шучу. Сегодня я на восточном, а завтра пойду грызть гранит науки...» Шарапов молча прокрутил ниже. Следующий пост был ещё красноречивее: «У нас, у русских девушек, хромает наша проявленность именно глазами иностранцев. Тот образ, как на нас смотрят иностранцы — это нужно создавать. Все знают, что вайб Востока — это красивые костюмы, танец живота и восточные танцы, определённая проявленность женской сексуальности... А у нас совершенно всё непонятно. Мы даже копируем где-то кого-то, потому что своего нет. Все эти Slavic girl только в Instagram — Slavic girl. А что такое настоящая Slavic girl? Не буду перечислять... но скажу одно: в нашей женской проявленности нет сексуальности... Наши костюмы не сексуальны, наш макияж с красными щеками не сексуален... Мы русские девушки можем и из автомата стрелять, и выглядеть сексуально!.. Я вчера пришла в это "восточное место", где было около 400 девушек. Почти 95% девушек пришли в простых платьях коричневых/чёрных... а я нарядилась. Я на себе ловила их завистливые и осуждающие взгляды... Именно поэтому у меня и подруг нет... В нашу русскую женскую проявленность нужно добавить сексуальности, именно не пошлости, а женской сексуальности — тут важно не путать с развратом. Я могла бы всем этим заняться... но нужно финансирование мне, конечно. Работа это долгая.» Шарапов дочитал и отложил планшет. Несколько секунд они сидели молча. — Я одного не понимаю, — произнёс наконец Аль-Фаузани, и в его голосе звучало искреннее недоумение. — Почему она гордится тем, что она выглядит как полукровка без роду и племени, при этом желая, чтобы русские женщины по её образу и подобию выглядели как проститутки? — Не, ну что, она же говорит, что это не пошлость, а «женская сексуальность», значит уже не шлюха. — Я видел этот наряд на проститутках, — напомнил фельдмаршал. — И на украинской делегации. Разницы не заметил. Шарапов только развёл руками. Они продолжили поиски и вскоре наткнулись на ещё одну находку. Телеграм-канал «Многонационал» — судя по описанию, националистический, из тех, что пристально следят за чужаками и с особым удовольствием копаются в биографии отъявленных новиопов. Там обнаружилась целая подборка, посвящённая Анастасии Балтер. Оказалось, она — бывшая участница реалити-шоу «Дом-2», а по некоторым данным, в определённых кругах её неофициально называли «Настя +2000 за анал». Шарапов прочитал это вслух, и в комнате повисла пауза. Фельдмаршал Мухаммед Аль-Фаузани, герой арабского мира, любимчик президента Суркова, командующий крупнейшей армией Ближнего Востока, медленно перевёл взгляд с планшета на Шарапова. Его губы дрогнули. Он попытался удержать лицо, но не смог. — Я думаю, — произнёс он сдавленным голосом, — нам нужно удалиться в отдельную комнату. — Из вежливости? — уточнил Шарапов, у которого самого уже дёргался угол рта. — Из вежливости, — подтвердил Аль-Фаузани. Они быстро, насколько позволяли приличия, пересекли зал, вышли в малую гостиную, плотно закрыли за собой дверь — и только там, наконец, дали себе волю. Хохот стоял такой, что задрожали портьеры. Шарапов, согнувшись пополам, упирался руками в колени. Аль-Фаузани, прислонившись спиной к стене, вытирал выступившие слёзы. — «Настя +2000 за анал», сука!.. — выдавил фельдмаршал и снова зашёлся смехом. — Россию она блять представлять хотела... — Шарапов пытался отдышаться. — Я думаю, она бы договорилась! — Аль-Фаузани замахал рукой. — С весьма стоящими аргументами для дубайской части населения... Потребовалось несколько минут, чтобы они оба успокоились. Наконец, вытерев слёзы и поправив мундиры, они обменялись взглядами и, всё ещё изредка фыркая, вернулись в зал. Банкет продолжался как ни в чём не бывало. Анастасия Балтер стояла у дальнего стола и по-арабски втолковывала что-то египетскому полковнику, который слушал её с выражением крайней растерянности. — Пусть остаётся, — подвёл итог Аль-Фаузани, всё ещё улыбаясь краем рта. Потом, покосившись на Шарапова, добавил вполголоса: — По крайней мере, не бача-бази прислали, как в Афганистане. И на том спасибо. Шарапов, оценив отсылку, фыркнул и молча кивнул. Уж чего-чего, а афганских мальчиков-танцоров на этом банкете им действительно не хватало. Они вернулись в зал, всё ещё переглядываясь с остаточным весельем в глазах. Банкет катился своим чередом — оркестр заиграл что-то медленное, восточное, несколько пар даже вышли танцевать. Анастасия Балтер, привлекая недоумённые взгляды, пыталась втянуть в танец пожилого египетского генерала, и тот, кажется, всерьёз размышлял, не сбежать ли ему через боковую дверь. Шарапов и Аль-Фаузани снова заняли свой пост у окна с планшетом — теперь уже из чистого любопытства. Они хотели знать, что ещё интернет хранит об их новой знакомой. Долго искать не пришлось. Телеграм-канал «Русский меч» — судя по риторике, ещё более радикальный, чем «Многонационал», — разразился целым расследованием. Шарапов открыл пост и принялся читать вслух, понизив голос: — «Римминг она отлично делает по её словам и в анал тоже даёт, хоть и мусульманка...» — Он осёкся, перечитал про себя, потом продолжил: — «Мы порылись на форумах "Дом-2" и обнаружили скрин, где коллега Насти напрямую рассказала о её профессиональных навыках и раскрепощённости, несмотря на то, что она мусульманка. Да, всё верно. Мы сначала в это не поверили, сама статья на форуме была аж 2020 года, но после мы залезли в инстаграм Настеньки, где обнаружили, что она только в 2024 году сменила религию. До 2024 была мусульманкой и работала шаболдой. Вот так». Шарапов отложил планшет. В повисшей тишине было слышно, как оркестр выводит очередную руладу. — Что такое «римминг»? — спросил Аль-Фаузани после паузы. Он произнёс это слово с осторожностью человека, который подозревает, что знать ответ ему не обязательно, но профессиональная дотошность требует уточнить. — Понятия не имею, — честно ответил Шарапов. — Надо загуглить. — Надо. Шарапов открыл поисковик, вбил слово и через несколько секунд зачитал определение с экрана тем же ровным голосом, каким когда-то зачитывал боевые сводки: — «Римминг, также известен как анилингус, — это сексуальная практика, которая заключается в оральной стимуляции ануса или области вокруг него — поцелуи, облизывание, посасывание — с помощью губ и языка». Он поднял глаза на фельдмаршала. Аль-Фаузани смотрел на него с выражением лица, которое бывает у человека, только что узнавшего, что мир устроен несколько сложнее, чем он предполагал. — Русский язык не перестаёт меня удивлять, — произнёс он наконец. — Для этого есть отдельное слово... — Оно не русское. — Это неважно. Важно, что ваша соотечественница, судя по всему, владеет им в совершенстве. Дальнейшие поиски привели их на сайт, о существовании которого Шарапов предпочёл бы не знать. Анкета. Фотография — та же самая женщина, что сейчас пыталась вовлечь египетского генерала в танец живота, только в куда менее парадном виде. И прейскурант чёрным по белому: «Анал — +2000 к стоимости выезда». Та самая строчка «Настя +2000 за анал» обрела документальное подтверждение. Шарапов и Аль-Фаузани переглянулись. Оба попытались сдержаться. Оба потерпели неудачу. — Мне нужно выйти, — сказал Шарапов сдавленно. — Мне тоже, — ответил Аль-Фаузани. Они снова, уже во второй раз за вечер, быстрым шагом пересекли зал и скрылись в малой гостиной. Дверь закрылась — и на этот раз хохот был ещё громче. Шарапов сполз по стене, держась за живот. Аль-Фаузани, забыв про фельдмаршальское достоинство, просто уткнулся лбом в книжный шкаф и трясся от смеха. — Понабирали же... — выдавил Шарапов сквозь смех, — ...шлюх по объявлению... — В МИД! — подхватил Аль-Фаузани. — Теперь понимаю, что они у вас так активно выражали озабоченность... — Две тысячи за анал, Мухаммед! Две тысячи! — Это дёшево или дорого? — вдруг спросил фельдмаршал, отсмеявшись, но всё ещё улыбаясь. — Не знаю! — Шарапов развёл руками. — Я не эксперт в этом вопросе! — Я тоже. Придётся уточнить у моих советников. — Сука, не смей. — Шарапов погрозил ему пальцем. — Не смей вносить это в протокол! Они кое-как успокоились, поправили форму и вернулись в зал. На этот раз — с каменными лицами, за которыми ещё плескалось остаточное веселье. Остаток банкета прошёл без происшествий. Анастасия Балтер куда-то исчезла — то ли обиделась на недостаток внимания, то ли нашла более перспективную цель. Генералы выдохнули. Оркестр доиграл последнюю мелодию. А на следующее утро началась работа. В переговорной президентского дворца, за длинным столом из красного дерева, делегации встретились для официального обсуждения. Атмосфера была деловой, даже сухой. С русской стороны выступали генералы и дипломаты, с египетской — сам Аль-Фаузани и его ближний круг. Шарапов сидел чуть в стороне, не вмешиваясь, но внимательно слушая. Обсуждали три вопроса. Первый — координация совместных действий против Израиля. Здесь позиции были ясны: Египет выставляет армию, Россия обеспечивает разведывательную поддержку, спутниковые данные и прикрытие с воздуха силами Средиземноморской эскадры. Второй вопрос — послевоенное урегулирование и сферы влияния. Третий — тот самый, ради которого Шарапова, по-видимому, и включили в делегацию: доступ к трофейным технологиям ЦАХАЛа. — Нас интересуют образцы силовой брони и экзоскелетов, — говорил глава делегации, сухопарый генерал-полковник из Генштаба. — В случае успешного исхода кампании мы хотели бы получить их для изучения. Аль-Фаузани, сидевший во главе стола, кивнул: — Это справедливо. Разведывательная поддержка такого уровня стоит дорого. — Он бросил короткий взгляд на Шарапова, и в этом взгляде мелькнуло что-то, понятное только им двоим. — Мы согласны. Все захваченные образцы израильской силовой брони и экзоскелетов будут переданы российской стороне для изучения. Кроме того, — он обвёл взглядом делегацию, — мы подтверждаем расширенное присутствие российских военных советников в египетской армии и полный доступ российских компаний к восстановлению инфраструктуры Синая. К вечеру все документы были подписаны. Соглашение, которое в прессе потом назовут «Каирским пактом», а за закрытыми дверями — просто «сделкой», было заключено. Россия получала технологии, рычаг давления на Ближнем Востоке и союзника, готового воевать. Египет — шанс на реванш и военную машину, способную этот реванш обеспечить. Прощались они уже в аэропорту, у того же трапа, что и встречали. Делегация грузилась в Ил-96, адъютанты пересчитывали чемоданы, охрана проверяла периметр. Аль-Фаузани подошёл к Шарапову лично. На этот раз — без протокольных жестов, просто встал рядом. — Жаль, что ты не остаёшься, — сказал он. — Мне бы пригодился твой совет, когда всё начнётся. — У тебя есть свои генералы. — Свои генералы не сбивали AC-130 из ПЗРК. — Фельдмаршал усмехнулся. — Но я понимаю. У тебя свои приказы. — Увидимся, Мухаммед. — Увидимся, Комаров. — Аль-Фаузани пожал ему руку, задержав ладонь на секунду дольше положенного. — Береги себя. Шарапов поднялся по трапу, вошёл в салон и занял место у иллюминатора. Через несколько минут Ил-96 взревел двигателями, разбежался по полосе и взял курс на север. За стеклом таял Каир. Впереди была Москва, академия и Наумова, которая обещала ждать. А где-то за горизонтом, пока ещё невидимая, уже собиралась новая гроза. Война с Израилем — та самая, что обсуждалась за закрытыми дверями, — была вопросом времени. Но это будет уже другая история.