Эскобар и его враги

21:00 20 февраля 2031 года Квартира Бочарова, р-н Солнцево, г. Москва, Российская Федерация Вечерний Солнцево тонул в серой февральской мгле. За окнами квартиры на первом этаже хрущёвки ветер гонял по асфальту пустую пачку из-под сигарет и обрывки какой-то рекламной листовки. В комнате было накурено, но теперь к привычному запаху табака примешивался аромат растворимого кофе и дешёвой пиццы, которую Пашка притащил из круглосуточной забегаловки у метро. Бочаров сидел на продавленном диване, вытянув протез и привалившись спиной к стене. Он был дома после очередного заказа — на этот раз молчаливого и почти рутинного: коммерс с Рязанского проспекта, задолжавший не тем людям. Ничего интересного. Пашка Александров, как обычно, сидел у окна и точил свой «якутский» нож. Этот ритуал заменял ему медитацию. Лезвие скользило по бруску с тихим, ритмичным шипением, и в этом звуке было что-то успокаивающее — как тиканье часов или шум дождя за окном. А у двери, развалившись на старом стуле, сидел Виктор Степанцов — Степашка. Но не тот Степашка, которого Бочаров помнил по прошлым встречам. Этот был другим. Исчезли мешки под глазами, дрожь в пальцах сменилась спокойной уверенностью, а вместо перегара от него теперь пахло хорошим одеколоном. — Не пьёшь, не куришь, — лениво заметил Бочаров, разглядывая друга. — Скоро в церковь, наверное, ходить начнёшь и свечки ставить. — Ну какая церковь? Жена дело говорит, что опиум это для народа на службе сурковской буржуазии. — О, уже жена? — уточнил Пашка, не отрываясь от ножа. — О-О-О ЖЕНА СТЕПАНЦОВА!!! — С недавнего времени — жена, — кивнул Степанцов с той особенной интонацией, с какой говорят о людях, которым безоговорочно доверяют. — За то время, когда встречались, она мне мозги вправила в нужное место. Ты ж сам знаешь, Бочка, когда последний раз у тебя был, я на дне сидел с алкоголем и казиком, тоска смертная, думал — всё, каюк. А она... — он помолчал, подбирая слова. — в один прекрасный день сказала мне: «Либо ты мужик, либо тряпка. Выбирай». И я выбрал. — И что теперь? — Когда война закончилась, почти все из нашей части уволились. Кто на гражданку, кто в охранники, кто просто спился, а я остался, сам понимаешь, контракт мы подписали очень давно. Следующая война, где я буду нужен, не скоро. Так что у меня теперь служба — не пыльная. Время есть. — И чем занимаешься? — Возглавил фонд ветеранов Второй украинской, — сказал он. — при партии «Народная Россия». Официально, с печатью, кабинетом и зарплатой. Бочаров присвистнул. — Ничего себе. Это как же ты так взлетел? — Не я взлетел, — покачал головой Степанцов. — Партия подсуетилась. Они, знаешь, посмотрели на этих... как их... на ультранационалистов из РУНП. У тех давно свои ветеранские ячейки, фонды и тренировочные лагеря ещё с тех времён, когда Макаров сбежал из тюрьмы. Они ветеранов к себе притягивают, как магнитом, потому что ветераны — это их главный электорат, способный голосовать и отстаивать их право на власть с оружием в руках. А «Народная Россия» чем хуже? Вот и решили: надо создавать своё. А тут я подвернулся — офицер, участник боёв с биографией, с репутацией героя, который поборол свои зависимости, когда обрёл своё счастье в коммунистической партии. — И много вас там? — спросил Пашка, откладывая нож. — Пока немного, — признался Степанцов. — Но это пока. Сейчас партия к выборам готовится в Госдуму, в заксобрания регионов. Ветераны нам ой как пригодятся. Люди устали от Суркова, от его «Безликих», и всяких бесполезных добромольцев. Им нужен кто-то, кто говорит правду или хотя бы делает вид, что говорит. — А вы делаете вид? — Бочаров прищурился. — Мы делаем дело, — Степанцов посмотрел ему прямо в глаза. — Я не политик, Бочка, я солдат. Но я вижу, как система перемалывает таких, как мы. И если я могу хоть что-то изменить — хотя бы для нескольких десятков ветеранов, которым некуда идти, — я сделаю это. И это будет моим вкладом в благополучие нашего общества. В комнате повисла тишина. Пашка снова взялся за нож. Бочаров смотрел на Степанцова и чувствовал странную смесь зависти и уважения. Зависти — потому что у Степашки получилось выбраться. Уважения — потому что он не забыл, откуда вылез. — А ты, значит, — медленно произнёс Степанцов, переводя взгляд на Бочарова, — всё так же? Заказы, стволы и наркота? — А что мне ещё остаётся? — пожал плечами Бочаров. — С моим резюме только в киллеры и берут. Михась работу даёт. Деньги есть. Крыша есть. Что ещё от жизни надо? — Жизнь, — тихо сказал Степанцов. — Настоящая жизнь, а не выживание. Бочаров хотел ответить что-то резкое, но тут его телефон завибрировал на подлокотнике дивана. Он глянул на экран — номер Михася. Легенды Солнцевской ОПГ, который взял его под крыло после разгрома Измайловских. — Шеф, — сказал Бочаров в трубку, поднеся её к уху. — Бочаров, — голос Михася был, как всегда, спокойным и деловитым, — есть работа, но не твоего профиля. — А какого? — Курьерская. Бочаров нахмурился. За те полгода, что он работал на Солнцевских, Михась ни разу не давал ему заданий, не связанных с оружием. Всегда — ликвидации, зачистки и устранение. За эти месяцы он совершил их предостаточно, превратившись в настоящего штатного киллера группировки, а тут — курьерская. — Что везти? — спросил он. — Партию кокса от укропов. Бочаров выпрямился на диване. Пашка и Степанцов, услышав разговор, насторожились. — С Украины? — переспросил Бочаров. — Шеф, вы в курсе, что я там воевал? — В курсе, поэтому и посылаю тебя. «Украинские партнёры» передадут товар на границе. Твоя задача — довезти его до Москвы в целости и сохранности. Подробности скину сообщением. Всё. И отключился. Бочаров убрал телефон и несколько секунд молча смотрел в потолок, потом повернулся к Пашке. — Собирай вещи. Дуем на Украину. Пашка молча поднялся и начал складывать снаряжение. Степанцов смотрел на них с тревогой. — Вы с ума сошли? — спросил он негромко. — На Украину после того, что мы видели? — После того, что мы видели, да, — усмехнулся Бочаров, вставая и хромая к шкафу с оружием, — там теперь кокаиновый бизнес, и мы с Пашкой — его новый логистический отдел. — Бочка... — Степашка, — Бочаров обернулся, и в его глазах мелькнула усталая ирония, — ты вышел в люди. Ты при фонде, партии и любящей жене. Это твой путь, а мой — вот этот. Другого у меня нет, или был, но с Лерой. Так что иди домой, к Наташе и не думай о нас. Мы справимся. Степанцов медленно встал, подошёл к Бочарову и крепко, по-мужски, обнял его. Когда дверь за Степанцовым закрылась, Бочаров повернулся к Пашке, который уже натягивал бронежилет поверх свитера. — Ну что, Паш. Украина. — Украина, — эхом отозвался тот. — Как в старые добрые. — Только теперь мы не оккупанты, а наркокурьеры. — Времена меняются. Они быстро собрались: документы на левые имена, оружие, деньги, сухпай. Бочаров сменил белый пиджак на неприметную тёмную куртку — всё же не на парад. Пашка проверил свой «Винторез», убрал его в спортивную сумку, туда же полетели ножи и запасные магазины. Через полчаса они уже сидели в «Фольксвагене», которая тихо урчала двигателем во дворе. Бочаров закурил, глядя на карту в телефоне. — Маршрут? — Через Воронеж, — сказал Пашка. — Дальше — по обстановке. Михась сказал, «партнёры» встретят нас на той стороне. — «Партнёры» блять, — усмехнулся Бочаров, заводя машину. — Интересно, кто теперь на той стороне за главного. Те же люди, что в нас стреляли? — Может, и они. Бизнес есть бизнес. — Вот именно, — Бочаров выдохнул дым в приоткрытое окно. — Бизнес. А мы с тобой — коммивояжёры. Машина выехала со двора и направилась в сторону МКАДа. Впереди лежала долгая дорога через ночную Россию — туда, где заканчивалась одна война и начинался новый, не менее грязный бизнес. Впереди был чёрный асфальт, уходящий в никуда и тёмный силуэт границы где-то за горизонтом. Они перешли границу не через пункт пропуска, а там, где карта показывала тонкую серую линию просёлочной дороги, петляющей между лесистыми холмами. Участок был выбран старым, ещё афганским методом: ни тебе вышек, ни тепловизоров, ни собак. Только подкупленный пограничник, который в нужный час отвернулся и сделал вид, что не заметил, как тёмная иномарка — старенький «Фольксваген Пассат» с киевскими номерами, купленный специально под этот рейс, — скользнула через ржавый шлагбаум заброшенного КПП. Бочаров сидел за рулём, Пашка — рядом, сжимая в руках автомат. Сзади, в багажнике, должно было лежать двадцать килограммов колумбийского кокаина в герметичных пакетах. Но багажник был пуст. Они это знали ещё до того, как открыли его. Михась успел предупредить загодя: украинские наркоторговцы, которые должны были передать товар на границе, не доехали до точки. Их перехватили прямо перед встречей. И перехватил не кто-то, а СБУ через военных — целый полк, который теперь сидит на их товаре. — Ебать, это «Скала», — процедил Бочаров, вглядываясь в карту на планшете. — Та самая? — Та самая. Он помнил этот полк слишком хорошо. Тот самый бой, где он наступил на противопехотную мину и остался без ноги. Пашка вытащил его тогда. Вытащил чудом, на себе, под пулями. И вот теперь — снова они. — Едем, — сказал Бочаров. — Товар у них, и мне плевать, кто их там крышует из СБУ. Мы забираем своё. До части они добрались к утру. Она располагалась в бывшем колхозном ангаре, переоборудованном под казарму. Вывески не было — только следы от снятых букв на бетонной стене. Ворота открыты. Охрана — один часовой, который спал, привалившись спиной к ржавому БТРу. Бочаров и Пашка просто вошли внутрь. То, что они увидели, заставило Бочарова замереть на пороге. Замереть — и медленно, со вкусом, расплыться в улыбке, которую он даже не пытался скрыть. Половина личного состава сидела на наркотиках. Причём не на классическом кокаине или героине — на какой-то дешёвой синтетической дряни, альфа-ПВП, которую гонят в подвалах для маргиналов и которая выжигает личность напрочь, оставляя вместо человека пустую оболочку с дёргающимися конечностями. В углу казармы, прямо на бетонном полу, лежали люди в форме ВСУ — человек десять-двенадцать — с остекленевшими глазами, в полубессознательном состоянии. Кто-то тихо мычал, кто-то спал, кто-то смотрел в потолок невидящим взглядом. — Хотел, уж было, сказать "Чуи, мы дома!", — тихо сказал Бочаров, оглядывая картину. — А у них даже на нормальную дозу денег нет. Этой дрянью даже бомжи на вокзалах не травятся. Он прошёл через казарму, не скрываясь, и вышел через заднюю дверь. Там его ждало ещё более грандиозное зрелище. Глубокие, метра по три, ямы, вырытые прямо в мёрзлой земле. В ямах сидели солдаты. Их не били, не пытали — их просто лишали дозы в счёт извращённого наказания. Бросали туда без еды, воды и этой их синтетической отравы, и они выли, скребли стены ногтями, бились головами о глину. Ломка в чистом, беспримесном виде. — Ну что, незалежные, — процедил Бочаров, глядя на них сверху вниз, — навоевались? Павлоград помните? Войну просрали, а теперь сами в ямах сидите. — Бочка, — тихо окликнул его Пашка, — полегче. — А смысл прикрываться? — Бочаров развернулся к нему, и в его глазах горел адский, ледяной огонь. — Ты посмотри на этих придурков. Это же «Скала» — элитный, в рот его ебать, полк и гордость ВСУ. А теперь они жрут альфу и воют в ямах, потому что в иной войне выиграть оказались неспособны. У меня хотя бы нормальные наркотики есть, а эти даже дозу человеческую не заслужили. Он был в восторге — и не скрывал этого. Не перед украинцами, которым было всё равно, а перед самим собой, потому что видеть, как твои враги, что отняли у тебя ногу, превратились в размазню под наркотиками, — такое удовольствие стоит каждого потраченного патрона. Они вошли в казарму, внутри было холодно, несмотря на работающую буржуйку. Солдаты сидели на нарах, укутавшись в старые шинели. Никто не встал, никто не исполнил воинское приветствие. На Бочарова смотрели пустыми, ничего не ждущими глазами. — Где командир? — спросил он у первого попавшегося бойца. — В штабе, — лениво махнул тот куда-то в конец коридора. Бочаров поразился, насколько всё просто. У него даже не спросили ни документов, ни удостоверения. Никто и не пытался долго удостоверять его личность. Он мог быть кем угодно — проверяющим из Киева, переговорщиком от наркокартеля, просто гражданским, да хоть российским шпионом — и всем было всё равно. Часть жила своей жизнью, в которой наркотики и апатия стали единственной реальностью. По дороге к штабу он заметил кое-что ещё. Половина военного имущества была распродана. У стен стояли пустые стеллажи, где раньше хранились патронные ящики, в оружейной комнате зияли пустые слоты для автоматов. Даже несколько бронежилетов, сложенных в углу, были без пластин. Их, судя по всему, тоже продали. — Какие же вы ничтожества. — пробормотал Бочаров. Командир нашёлся в небольшой комнате, которая раньше была колхозной бухгалтерией. Он сидел за столом, покрытым клеёнкой, и пил самогон из мятой алюминиевой кружки. На вид — лет пятьдесят, уставшее, обрюзгшее лицо, полковничьи погоны на засаленной форме. — Кто такие? — спросил он, не поднимая глаз. — Проверка, — коротко ответил Бочаров, и этого оказалось достаточно. Охрана, стоявшая у дверей, даже не шевельнулась. Это были двое парней в расстёгнутых бушлатах, с одинаково пустыми, рыбьими глазами. Они смотрели сквозь него, куда-то в точку на противоположной стене. — Проверка? — полковник поднял голову, и в его глазах мелькнуло слабое, почти детское недоумение. — Какая проверка? У нас уже год никаких проверок. Мы же... ну... кому мы нужны? — Нам нужны, — Бочаров положил на стол табельный «Макаров» — не угрожая, просто чтобы полковник понял серьёзность ситуации. — Ваши люди перехватили партию кокаина 20 кило у границы. Где она? Полковник моргнул. Потом вдруг улыбнулся — беззубо, жалко, виновато. — А, так вы из этих... ну, которым товар везли. Мы думали, это просто наркоторговцы, там наш куратор из СБУ сказал: перехватить. Мы перехватили и сдали, куда положено. А вы, значит, не просто наркоторговцы... — Где товар? — В Днепропетровск ушёл, — полковник развёл руками. — Там у куратора склад. Связной его — человек по кличке Крот, он на бывшей овощебазе сидит. Всё там, мы тут только перевалочный пункт. — Адрес? Полковник замялся. Бочаров чуть сдвинул пистолет на столе. Этого хватило. Полковник продиктовал адрес. Бочаров убрал пистолет, но не ушёл. Вместо этого он оглядел комнату, задержал взгляд на пустых стеллажах в углу. — Оружие продаёте? — Что? — полковник непонимающе уставился на него. — Оружие говорю. Автоматы, гранатомёты, патроны. Вон у вас склад, я видел. Половина пустая, но половина ещё целая. Продаёте? Полковник замялся. Бочаров достал из рюкзака небольшой пакет с мефедроном — грамм двадцать, не больше. — Меняю товар на товар. Мне нужен автомат, гранатомёт и всё, что к ним полагается. Сделка заняла пятнадцать минут. Полковник, увидев мефедрон, мгновенно оживился — видимо, нормальная доза в этой части была куда большей редкостью, чем исправный автомат. Бочаров вышел из штаба с новеньким АК-74, РПГ-7 с двумя выстрелами, десятком магазинов и цинком патронов. Пашка, увидев его, только присвистнул. — Танк не взял? — спросил он с иронией. — Хотел, он даже согласился, — серьёзно ответил Бочаров. — Но понял, что это слишком привлекает внимание. Он оглядел всё это богатство, потом перевёл взгляд на ямы, где по-прежнему выли наркоманы, на спящего часового у ворот и ржавый БТР без колёс. Элитный полк ВСУ теперь — просто списанный материал, который продаёт оружие за двадцать граммов мефедрона. — Днепропетровск, — сказал он, заводя машину. — К Кроту, а потом — домой. — Если он ещё там, — заметил Пашка. — Будет там, куда ему деваться? Он же не знает, что мы за ним едем. Машина выехала за ворота и направилась на восток. Днепропетровск встретил их тишиной заброшенного города, который никто не собирался восстанавливать. Война закончилась больше года назад, но здесь, в бывшем миллионнике, до сих пор зияли воронки от снарядов, высились остовы сгоревших многоэтажек, а улицы заросли бурьяном, пробивающимся сквозь треснувший асфальт. Город был оставлен умирать. — Нихуя себе, — пробормотал Пашка, оглядывая пустынные проспекты. — Я думал, тут хоть как-то жизнь теплится. А тут... — А тут — скотомогильник, — закончил Бочаров. — Самое большое кладбище страны 404. Давай, сворачивай. Крот должен быть на овощебазе. Овощебаза располагалась на окраине, в промзоне, которая, судя по всему, не работала уже несколько лет. Ржавые ангары, перекошенные заборы, горы гниющего мусора. Но в одном из бывших складских корпусов горел свет, и у ворот стояли две машины — старый «Ленд Крузер» и микроавтобус с тонированными стёклами. Они вошли без стука. Внутри, за длинным столом, заваленным пакетами с белым порошком, сидел Крот — маленький, лысый, с бегающими глазками. Рядом с ним — четверо охранников, вооружённых автоматами. — Вы кто такие? — Крот вскинулся, его рука дёрнулась к пистолету, лежавшему на столе. — Те, чей товар вы перехватили, — спокойно ответил Бочаров. — Двадцать кило кокаина на пару со «скалой» и СБУ. Вспоминайте. Крот побледнел. Охранники напряглись. Бочаров, не оборачиваясь, бросил Пашке: — Паш, дверь. Пашка молча встал у входа, заслонив собой выход. Бочаров подошёл к столу, взял один из пакетов, взвесил в руке. — Это наше. Мы за ним приехали. Отдадите по-хорошему — разойдёмся. По-плохому... — он положил на стол «Макаров». — Думаю, не стоит. Крот колебался ровно секунду. Потом что-то шепнул охранникам, и те потянулись к оружию, но Бочаров был быстрее. Он выстрелил в ближайшего — пуля вошла в плечо, охранник взвыл и выронил автомат. Пашка метнул нож, и второй схватился за пробитое предплечье. Третьего Бочаров сшиб ударом протеза в челюсть. Четвёртый попытался выхватить пистолет, но Пашка уже стоял над ним, приставив «Винторез» к голове. Крот сдался. Он собственноручно помог упаковать двадцать килограммов кокаина в рюкзак, извиняясь и клянясь, дескать «это всё СБУ, мы просто исполнители». Бочарову было всё равно. Он закинул рюкзак за плечо и направился к выходу. Но выйти не успел. Снаружи завыли сирены. Пашка выглянул в окно и выругался. — ТЦК.... Человек двадцать блять и два бусика. Окружают, суки. — Откуда они здесь? — Бочаров схватил автомат. — Мы же тихо зашли. — Это Днепропетровск, Бочка, — ответил Пашка. — Тут весь город — одна большая спецоперация ТЦКашников. Я пока ехал, заметил патрули на каждом перекрёстке. Город никто не отстраивал, он запустел, мужиков почти не осталось. Вот они и гребут всех подряд. А тут — стрельба. Кто-то вызвал. — Тогда съёбываем. Они выскочили через чёрный ход, но попали прямо под автоматную очередь. Пули засвистели над головой. Бочаров вскинул автомат, короткой очередью снял ближайшего людолова, затем второго. Пашка рванул к машине, завёл двигатель. Бочаров запрыгнул на пассажирское сиденье, и «Фольксваген» рванул с места, выбивая искры из разбитого асфальта. Сзади заорали, засвистели, бусики ТЦК ринулись в погоню. Бочаров обернулся — за ними гнались три машины, полные людоловов. И это было ещё не всё. По радио, которое он включил, чтобы слушать переговоры, неслось: — Все патрули! Квадрат семь-три! Двое вооружённых на чёрном «Фольксвагене»! Перекрыть мосты! Повторяю: перекрыть все мосты на левый берег! — Мосты перекрывают, — сказал Бочаров. — Отрезают нас от трассы домой. — Значит, на единственную трассу на север? — спросил Пашка. — Других вариантов нет. Давай на Киев. Они понеслись по пустынным улицам. Днепропетровск вокруг них был мёртв и страшен. Обгоревшие остовы трамваев, покосившиеся столбы, заколоченные витрины магазинов. На перекрёстках — патрули ТЦК. Приходилось постоянно менять маршрут, нырять в проулки, проскакивать под арками. Пашка вёл машину как одержимый, Бочаров стрелял по преследователям, экономя патроны. Один раз они чуть не попались. Выскочили на площадь и уперлись прямо в два бусика, перегородивших дорогу. Пашка резко вывернул руль, «Фольксваген» занесло, и они ушли влево, в какой-то тёмный туннель, оказавшийся заброшенным подземным переходом. Машина пронеслась под землёй, разбрызгивая лужи, и вынырнула с другой стороны, в промзоне. Преследователи отстали, но ненадолго. — У меня магазин пустой! — крикнул Бочаров — Держи, — Пашка бросил ему снаряжённый рожок. Они прорывались ещё час. Петляли, прятались, отстреливались. Наконец, вырвались на окраину, где заканчивались городские кварталы и начиналась трасса на Киев. Сзади ещё какое-то время слышались сирены, но потом стихли. ТЦК не пошли за городскую черту — то ли побоялись, то ли получили другой приказ. Бочаров откинулся на спинку сиденья, тяжело дыша. Пашка вытер пот со лба, не снижая скорости. — Вот это Днепропетровск, — сказал он. — гостеприимство на высшем уровне нахуй. — Ты заметил? — спросил Бочаров, глядя в боковое зеркало на удаляющийся мёртвый город. — Город никто не отстраивал от слова вообще. Они просто бросили его, а ТЦКшники превратили в охотничьи угодья. Заповедник для людоловов, хохла призывного возраста можно заносить в красную книгу. — Думаешь, в Киеве то же самое? — Не, ты чё. В Киеве по-другому. Киев — это витрина. Там чисто, красиво, камеры и иностранные журнашлюхи в макдональдсах. Там нет облав и делают вид, что войны вообще не было. А здесь — здесь война продолжается. Просто теперь она идёт не между нами и ими, а между ними и теми, кому не повезло быть в возрасте от 14 до 60 лет. — И кто победит? — Никто, — Бочаров усмехнулся. — В этом и смысл. Киев показался на горизонте, когда солнце уже начало клониться к закату. Бочаров смотрел на приближающийся город и чувствовал, как внутри закипает что-то среднее между азартом и злостью. Впереди была столица проигравшей страны, которая притворялась, что всё в порядке. И где-то там, возможно, они смогут найти выход. Киев встретил их не вой сирен и не руинами, а неестественной, почти театральной тишиной центральных улиц. Первое, что бросилось Бочарову в глаза, едва они припарковали «Фольксваген» у съезда с бульвара Шевченко, — это полное, абсолютное, какое-то инопланетное отсутствие украинских мужчин. Их просто не было. Вообще, будто они уже занесены в чёрную книгу. Улицы, ещё сохранившие довоенный лоск, были заполнены другими людьми. Бенгальцы в ярких куртках стояли за прилавками с уличной едой. Индусы в тюрбанах торговали тканями прямо на тротуарах. Пакистанцы в длинных рубахах-камизах, зябко кутаясь в дешёвые пуховики, грузили коробки в фургоны. И среди всего этого мелькали украинские женщины. Те, кому за тридцать или сильно за сорок, с уставшими, рано постаревшими лицами, с потухшими глазами, одетые в дешёвый секонд-хенд. Их товарный вид — тот самый, что нужен, чтобы обслуживать богатых европейских пидорасов где-нибудь в Варшаве или Берлине, — был уже потерян. Но возраста, чтобы привлечь внимание какого-нибудь Прохора Шаляпина, они ещё не достигли. Они были в промежутке. В том самом страшном женском промежутке, когда ты уже никому не нужна, но до пенсии ещё надо дожить. Бочаров оглядел всю эту картину, задержал взгляд на группе индусов, что-то живо обсуждавших на своём языке, и усмехнулся. — Ну что, Паш. Всех Мыкол перестреляли, а Оксанки отрабатывают долг за границей. Остальное — по остаточному принципу. Импортозамещение, которое мы заслужили. Пашка хмыкнул, но ничего не ответил. Он тоже смотрел по сторонам, и на его лице застыло выражение человека, который ожидал увидеть морг, а попал в цирк. Сам Киев разительно отличался от того, что они видели по дороге. Там, за чертой города, была гуманитарная катастрофа в чистом виде: разрушенные сёла, разбитые дороги, голодные люди, воинские части, сидящие на наркоте. А здесь, в центре, будто и не было никакой войны. Чистые фасады, витрины, горящие вывески, дорогие машины у тротуаров. Но Бочаров слишком хорошо знал, как работает эта иллюзия. Так бывает всегда. Столица живёт своей жизнью, пока провинция подыхает в войне всех против всех ради всеобщего блага. А то, что Украина после Второй украинской войны в рейтинге стран для комфортного проживания находится в одном ряду с Вануату, Бурунди, Сомали и Афганистаном, — так это статистика. Её в центре Киева не видно. Её видно в Днепропетровске, в Полтаве, в тех местах, где нет ни денег, ни камер, ни иностранных журнашлюх. Они решили перекусить. Бар нашёлся быстро — недалеко от Контрактовой площади, с деревянной вывеской «Козацька кнайпа» и жёлто-голубым флагом над входом. Внутри было полутемно, пахло жареным салом и дешёвым пивом. За стойкой скучал бармен — молодой парень с вытатуированным трезубцем на шее. В углу, у большого плазменного экрана, собралась компания из трёх человек: двое женщин средних лет и один мужчина, по виду — типичный столичный хипстер, чудом избежавший мобилизации. Они смотрели какой-то юмористический канал и периодически взрывались хохотом. Бочаров сел за свободный столик, взял меню. И тут же понял, что есть здесь не будет. Меню было оформлено как военный боевой листок: рваные края, стилизованные пятна крови, заголовок «Меню бойове. Смачного, патріоте!». Каждое блюдо сопровождалось пафосной до поллюций подписью. Сет «Крокус Сити» — фритюр-набор (картофель фри, куриные крылья, луковые кольца и жареная моцарелла). Подпись гласила: «Палає, як московитська душа. Подається з димом — як і наш ворог після концерту». Рядом красовалась стилизованная иллюстрация горящего здания. Свиной стейк «Дар'я Дугіна» — 300 грамм. Описание: «Вибуховий смак. Просмажений настільки, що навіть батько не впізнає». Блюдо подавалось на чёрной тарелке с белым крестом, намекавшим на могилу. Сэндвич «Навальний» із куркою — тостовый хлеб, курица, салат, сыр, огурец, соус «Цезарь». Аннотация: «Тепер він у кожному меню, а не у списках опозиції. Свіжий, як тільки-но вийшов на волю». Сет «Сепар по-одеськи» — м'ясне плато (шашлик зі свинини, картопля по-селянськи, цибуля, печериці, болгарський перець, аджика). Подпись: «Горить краще, ніж у Будинку профспілок. Подається з димком 2 травня». Позиція «Гіркін» — просто чорний хліб із салом. Описание: «Страва, яка мріяла стати імператорською, але залишилась арештованою. Смакує тюремною баландою». «БУМ» — гостра закуска з вибуховим соусом. Аннотация: «Вибухне у роті так само несподівано, як у кафе на Університетській. Обережно: можливі осколки смаку». «Просто падло» — салат із морепродуктів. Подпись: «Смак, який не прикрити жодною пропагандою. Для тих, хто розуміє». — Два Виски. Просто виски. Бармен, кажется, обиделся, но заказ принёс. Бочаров сделал глоток, чувствуя, как обжигающая жидкость прокатывается по горлу, и перевёл взгляд на экран. Там шёл «Квартал 95». На сцене, под визг зрителей, кривлялись актёры в военной форме с российскими флагами, изображая тупых и трусливых «орков». Сюжет был стандартным: русский солдат пытается сдаться в плен, но украинский герой его не принимает, потому что «таких дебилов даже в плен брать стыдно». Зал взрывался хохотом. Компания в углу бара тоже смеялась — громко, надрывно, будто пытаясь этим смехом заглушить что-то внутри. Выпуск завершался музыкальным номером. На сцену вышла молодая певица в расшитой рубашке и затянула про «Ваньку-встаньку», которому надо готовить пакет. А на фоне, прямо за её спиной, танцевали два человека в чёрных пакетах для трупов, изображая мёртвых российских солдат. Они дёргались, падали, снова вставали, и зал ревел от восторга. Бочаров смотрел на это и думал о том, что Украина потеряла в той войне, по самым скромным подсчётам, не меньше миллиона человек только убитыми. Что их армия разбита, экономика уничтожена, страна превратилась в протекторат ПЕС с непонятным будущим. И вот — они поют про «Ваньку-встаньку» и пляшут в мусорных пакетах. На фоне катастрофических потерь Украины выглядело это очень смешно. Только смех был не их, а его. — Переключи, дальше только 11 сезон сериала "Сваты", — бросил Бочаров бармену, кивнув на экран. Бармен пожал плечами и переключил на «ТСН». Теперь с экрана вещала дикторша с пепельными волосами и фирменной интонацией «шок-контент». Шёл специальный репортаж под названием «Где обедал Майлз Хоффман?». Ведущий, мужчина с лицом университетского лектора, подробно, с картами и схемами, пересказывал места перекуса американского ЦРУшника Майлза Хоффмана во время его поездки в Киев в 2028 году. Каждый визит в кафе, съеденный бургер и даже глоток кофе подавались как событие вселенского масштаба. Особое место в хронометраже занимала рубрика «Объедки великого» — в ней ведущий с серьёзным лицом анализировал, что именно Хоффман оставил на тарелке и что это может означать для геополитической ситуации. Хоффман, судя по подаче, стал на Украине чуть ли не святой фигурой. В Макдональдсе на Крещатике, где он однажды пообедал биг-маком, был установлен золотой памятник в полный рост. Камера показала его крупным планом: золотой американец с гамбургером в руке, застывший в вечном жесте фастфудного благословения. Это место стало особо почитаемым среди всея украинского общества. Туда водили экскурсии со всех школ и детсадов в радиусе 50 км, там фотографировались молодожёны, а прямо сейчас туда, под прицелом камер украинского телевидения, выехал сам президент Андрей Ермак. Он возложил цветы к подножию памятника и долго, самоотверженно стоял, склонив голову, пока восторженные операторы снимали его с разных ракурсов. — Они поклоняются агенту ЦРУ, который поел в макдаке, — медленно произнёс Пашка. — Я правильно понимаю? — Ты всё правильно понимаешь, — кивнул Бочаров, отпивая ещё глоток виски. — Это теперь их святыня. Золотой телёнок с биг-маком. Бармен тем временем переключил на детский телеканал «ПлюсПлюс». Там показывали «мультики про танки» — украинскую версию, сделанную аниматором с ником Мультан. Бочаров знал оригинал мультфильма, всё же хотел привить на тот момент нерождённому сыну от Лерки правильный выбор детских интересов. Это был российский танкомультик от Gerand'а, где было эпическое противостояние СССР и Третьего рейха, а за спиной у немцев стоял таинственный Левиафан из другого измерения со своей армией и невероятными силами. Украинская же версия переделала Левиафана в явную карикатуру на Путина. В новом сезоне Левиафан-Путин был убит. Его место заняла вечная правая рука — персонаж по имени Мефистополь, явная аллюзия на Суркова. Мефистополь был изображён вечно ходящим под Левиафаном лакеем, только сейчас получившим власть из-за смерти своего владыки. При этом абсолютно ничтожным даже на его фоне. — Интересно, сам Сурков это видел? — пробормотал Бочаров. — Ему бы понравилось. Бармен, видимо, решив, что посетителям нужно разнообразие, включил новости на «24 канале». На экране возникла ведущая с заученной тревогой в голосе. Она зачитывала официальное сообщение: «Сенсаційна заява від Міністерства демографії! В умовах відсутності коштів на відновлення раніше окупованих Росією територій, землі передаються бенгальській та індійській діаспорам для освоєння та стимуляції фермерства. Наразі в країні налічується сім мільйонів представників цих діаспор. Голова бенгальської діаспори Мухаммад Чоудхурі призначений головним держателем земельних активів України. Також повідомляється, що кількість міжнаціональних шлюбів між українцями та іноземними спеціалістами зросла багатократно. За словами міністра демографії Оксани Гетьман, українці повинні стати метисами. Тільки так, на її думку, нація зможе відродитися. "Московська орда не знає, — заявила Гетьман на брифінгу, — що від змішаних шлюбів народжуються найсильніші козаки, які в майбутньому зможуть завоювати Московію".» Дальше на «Еспресо» шёл сюжет о Киево-Печерской лавре. Её переоборудовали в первую в мире хрисламскую церковь — совместный храм христианства и ислама, дабы, как говорилось в репортаже, «відповідати новому часу та остаточно відкинути порядки московитських агентів РПЦ». На кадрах было видно, как в древних стенах Лавры уживаются иконостас и михраб, а священник в рясе и имам в чалме проводят совместную службу перед смешанной паствой, состоящей в основном из бенгальцев, индусов и нескольких растерянных украинских старушек. Бочаров допил виски и поставил стакан на стол. Всё, что он видел, было настолько абсурдным, что уже даже не злило. Это как смотреть на редкую болезнь в медицинском атласе: невыносимо мерзко, но оторваться проблематично. И в этот момент в бар ворвались они. ТЦК, с которыми они уже сталкивались в Днепропетровске, только теперь в сопровождении двух полицейских с автоматами. Они ворвались шумно, с криками «Всім залишатися на місцях! Перевірка документів!», и начали методично обходить столики. Компания в углу, та самая, что только что громче всех смеялась над шутками «Квартала» и рвала на себе вышиванки, мгновенно переменилась в лице. Хипстер, который больше всех желал войны с Россией и кричал «москалей на ножи», вдруг побледнел, рухнул на колени и, обливаясь слезами, начал кричать, что у него бронь, что он не может на войну, что у него жопа музыкальная, у него рак сфинктера и вообще он инвалид 4 группы. Женщины вторили ему, размазывая тушь по щекам, и одна из них вдруг заорала: «Він гей! Він взагалі гей, ви не можете його мобілізувати!» — надеясь, видимо, что это сработает. Бочаров и Пашка переглянулись. И рванули. Они выскочили через чёрный ход, пробежали дворами, мимо мусорных баков и спящих бродяг, и вынырнули на параллельную улицу как раз в тот момент, когда из бара донёсся первый крик задержанного. Машина ждала их за углом. Пашка сел за руль, Бочаров — рядом. — Жми на запад, — скомандовал Бочаров. — В городе нас уже пасут. «Фольксваген» рванул по пустынным улицам. Но Киев, в отличие от мёртвого Днепропетровска, был полон сюрпризов. Каждый выезд из центра перекрывали блокпосты ТЦК. Документы проверяли у всех. Облавы шли по всему городу — людоловы прочёсывали квартал за кварталом. Пару раз их пытались остановить, но Пашка уводил машину дворами. На Подоле горел свет в окнах, играла музыка, а в переулках стояли микроавтобусы с намалёванными трезубцами. Они поняли: восток отрезан. Мосты через Днепр перекрыты. Единственный путь — на запад, к границе. Прочь из этого цирка, который превратился в дешёвое реалити-шоу, где зрители аплодируют людоловам и поклоняются золотому агенту ЦРУ с гамбургером. — В Румынию, — сказал Бочаров. — Через Тису, как ухилянты. Другого пути нет. Товар при нас, а Михась... Если выживем — разберёмся. «Фольксваген» вырвался на Житомирскую трассу и растворился в ночи, оставляя позади столицу победившего абсурда. Где-то там, в баре «Козацька кнайпа», хипстер всё ещё доказывал, что он гей и ему нельзя на фронт. По телевизору Мефистополь-Сурков строил козни против украинских танчиков. А президент Ермак возлагал цветы к золотому биг-маку. Украина жила своей новой жизнью — жизнью после смерти, в которой уже не осталось ни одного Мыколы, зато появилось семь миллионов бенгальцев и первый в мире хрисламский храм. Бочаров закрыл глаза. Ему на мгновение показалось, что всё это дурной сон, но рюкзак с двадцатью килограммами кокаина на заднем сиденье был слишком реальным, тяжёлым и дорогим, чтобы просыпаться. — Нас пасут, — процедил Пашка, глядя в зеркало заднего вида. — Два бусика. Нет, три. — Жми к Подолу. Там узкие улицы, попробуем оторваться. Но Киев, в отличие от мёртвого Днепропетровска, был полон сюрпризов. Каждый выезд из центра перекрывали блокпосты. Облавы шли по всему городу — людоловы прочёсывали квартал за кварталом, проверяли документы у всех подряд. На Подоле, куда они сунулись в надежде затеряться, горел свет в окнах и играла музыка, а в переулках стояли микроавтобусы ТЦК с намалёванными трезубцами. Их заметили почти сразу. Белый «Фольксваген» с разбитым задним стеклом был слишком приметной мишенью. Вой сирен разорвал тишину ночного города. Один бусик вылетел наперерез, второй повис на хвосте, третий пошёл в обход. Пашка творил чудеса за рулём. Он бросал машину в проулки, проскакивал под арками, разрезал пустыри, разбрызгивая грязный снег. Один раз они выскочили на площадь и уперлись прямо в два бусика, перегородивших дорогу. Пашка резко вывернул руль, «Фольксваген» занесло, и они ушли влево, в какой-то тёмный туннель — заброшенный подземный переход, о котором не знали даже местные. Машина пронеслась под землёй, разбрызгивая лужи, и вынырнула с другой стороны, в промзоне. Преследователи отстали, но ненадолго. Бочаров пытался связаться с Михасем. Телефон выдавал только длинные гудки. Раз, другой, третий. Потом — короткие сбросы. Ещё позже — «абонент недоступен». Он набрал ещё раз. И ещё. Тишина. В голове уже складывалась картина. Михась был старым, опытным, но старые и опытные в этом мире умирают первыми. Особенно когда они мешают «Безликим». Бочаров представил себе штаб Солнцевской ОПГ, разгромленный так же, как когда-то разгромили штаб Измайловских. Он набрал номер последнего связного — человека, который держал канал между Солнцевскими и украинскими партнёрами. Гудок. Второй. Третий. И вдруг — щелчок. — Слушаю, — голос был чужой. Холодный и без интонаций. Бочаров сбросил звонок и выключил телефон. — Что? — спросил Пашка, не отрываясь от дороги. — Связь барахлит, — солгал Бочаров. — Потом ещё наберём. Но Пашка всё понял по его лицу. Они вырвались из Киева на Житомирскую трассу, но погоня не отставала. К бусикам ТЦК присоединились полицейские машины — две легковушки с мигалками. Они висели на хвосте, не приближаясь, но и не отставая, словно ждали, когда беглецы сами загнают себя в ловушку. — У них вертолёт, — сказал Пашка, кивнув в небо. Бочаров поднял голову. В разрыве туч мелькнул силуэт — лёгкий полицейский вертолёт, круживший над трассой. Прожектор шарил по дороге, выхватывая из темноты их машину. — Сворачивай в лес! «Фольксваген» нырнул с трассы на просёлочную дорогу, петлявшую между соснами. Ветки хлестали по бортам. Прожектор ещё какое-то время вёл их, но потом отстал — вертолёт не мог опуститься ниже крон. Полицейские машины, однако, не отставали. Две легковушки и три бусика ТЦК шли следом, неумолимо, как свора гончих. — Мост! — вдруг крикнул Пашка. Впереди, в свете фар, возник старый бетонный мост через замёрзшую речушку. И на том берегу уже стояли две машины ТЦК, перекрывая проезд. — Тарань! Пашка вдавил педаль в пол. «Фольксваген» взревел и понёсся на мост. Тэцэкашники открыли огонь. Пули застучали по капоту, разбили фару, но Пашка даже не пригнулся. Он направил машину прямо в щель между двумя бусиками. Удар. Скрёжет металла. «Фольксваген» проскочил, ободрав оба борта, и понёсся дальше, оставляя позади кричащих людоловов. Один из преследователей попытался повторить манёвр, но не рассчитал. Его бусик зацепил бортом ограждение моста, его развернуло, и он рухнул в реку, проломив лёд. Второй резко затормозил, и в него сзади врезалась легковушка. На мосту воцарился хаос. — Есть! — выдохнул Пашка. — Оторвались! Но вертолёт вернулся. Он вынырнул из-за леса и снова навис над ними, ведя прожектором. Бочаров выхватил из-под сиденья автомат, высунулся в разбитое окно и дал длинную очередь в небо в качестве предупредительного эффекта. Вертолёт шарахнулся в сторону и отстал. К западной границе они ехали всю ночь. Дорога петляла через леса, карпатские предгорья, через сёла, где не горело ни одного фонаря. Пару раз их ещё пытались остановить — один раз патруль, другой раз какие-то гражданские с битами, — но «Фольксваген» уходил, не снижая скорости. К утру они были у реки Тисы. Тиса была одной из самых охраняемых рек Украины, через неё бежали ухилянты — десятки, если не сотни, тысяч украинских хлопцев, не желавших ловить ебалом российские дроны. Кого-то ловили, кого-то расстреливали на месте, кого-то забивали дубинками и бросали в кузов бусика. Но люди всё равно шли. Потому что на той стороне была жизнь на пособиях на средства немецких налогоплательщиков. А на этой — жизнь говно, потом смерть. Бочаров и Пашка оставили машину в лесу, закидали ветками и двинулись к реке пешком. Переход был сложным квестом. Они шли по пояс в ледяной воде, цепляясь за скользкие камни, стараясь не шуметь и не попадать в свет прожекторов, которые методично обшаривали берег. Один раз Пашка поскользнулся и чуть не ушёл под воду вместе с рюкзаком, но Бочаров успел схватить его за шиворот и вытащить. Другой раз прямо над их головами прошёл патрульный катер, и они замерли, вжавшись в прибрежные кусты, не дыша, пока рёв мотора не стих вдалеке. Но они справились. Выбрались на румынский берег мокрые, замёрзшие, но живые. И с двадцатью килограммами колумбийского кокаина в герметичных пакетах. Румыния встретила их тишиной. Никаких блокпостов, никаких людоловов, никаких автоматных очередей вдалеке. Просто мокрая трава, серое небо и редкие огоньки фермерских хозяйств на горизонте. Они сидели на берегу, переводя дух. Пашка выжимал куртку. Бочаров смотрел на восток — туда, где осталась Украина, а за ней — Россия. Всё, что было его жизнью последние полгода. — Значит так, — сказал он наконец, закуривая. — План меняется. — Схуяли? — Пашка поднял бровь. — Обратно нам хода нет. Связи с Михасем нет, и, судя по тому, что ответили по его номеру, уже и не будет. Если он ещё жив — мы для него невозвращенцы с товаром, а если мёртв — возвращаться вообще не к кому. Дороги перекрыты, граница на замке и нас ищут по обе стороны. — И что ты предлагаешь? — Мы в Европе, Паш. У нас двадцать кило блядской колумбийской дури. Такой билет в нормальную жизнь мы больше в жизни не увидим. Мы продадим часть, снимем хату, отдохнём, а там видно будет. — А Михась? Бочаров затянулся, выпустил дым в серое утреннее небо. Потом усмехнулся — криво, жёстко, по-волчьи. — А может, пошёл он? — тихо сказал он. — Тем более если он мертвец. Пашка долго молчал. Потом коротко, сухо рассмеялся. — Ну ты даёшь, Бочка. Всю жизнь с момента мутняка со страховкой был шестёркой государства и ОПГ, а теперь что? Сам по себе? — Теперь сам по себе, — кивнул Бочаров. — Впервые в жизни, ебать. Он поднялся, отряхнул мокрую куртку, закинул рюкзак за плечо и посмотрел на запад, где в предрассветной дымке угадывались очертания румынского городка. Ни войны, ни людоловов, ни «Безликих». Только новые страны, новые правила и новые риски. Но впервые за долгое время Бочаров чувствовал не страх и усталость, а свободу. Пусть даже и с двадцатью килограммами кокаина за плечами. Но так может даже лучше. Он затянулся в последний раз, отбросил окурок в траву и, не оборачиваясь, сказал: — Заседание продолжается, господа присяжные заседатели. И они двинулись в Европу. В новую жизнь в неизвестности. Навстречу всему, что ждёт двух русских наёмников с грузом колумбийской дури в рюкзаке и целым миром, который теперь — их игровая площадка.