Глава 5. Бельтейн

Из сна Драко вырвало ощущение тысяч бегущих по венам пузырьков. Ночь Огня. Бельтейн звал в свои объятия. Наполняя дом теплом, Бруна по традиции приказала украсить комнаты цветущими ветками рябины. Драко оставалось лишь надеяться, что Бельтейн выжжет мрак и внутри него. Он чувствовал себя сопричастным, нужным, а ожидание чего-то знаменательного обжигало позвоночник. Драко не смог остаться в стороне, хотя Грейнджер позволила не участвовать в подготовке. Работа кипела, работа бежала в веселой круговерти: встречать гостей, складывать костры, развешивать цветочные гирлянды. Добровольцы, студенты, авроры теряли имена и должности, захваченные единым порывом. В такой день не было места дурному. Профессора научили детей песням, что теперь эхом отражались от окрестных холмов. Несколько тысяч человек, которые соберутся к ночи, подхватят их голоса. Были еще волшебники, которые помнили эти куплеты как свои, родные, древние, и, прибывая на праздник, они не могли сдержать слез в подслеповатых глазах.       — Пойдем, покажем тебе кое-что. Тебе понравится. — Уорвик мягко направил его вперед, положив руку на плечо. Драко напрягся, но позволил себя уводить.       — Увидишь результат своих трудов, — добавил Дирк, поравнявшись с ним. Они отвели его в рощу, из которой открывался вид на всю территорию школы. Бывший пустырь, теперь он напоминал древнее святилище. Драко не смог сдержать вздоха. Шотландские горы дремали, укрывая в своих объятиях новый лес. Сотни стройных рябин, разбавленных лесничим другими деревьями, шелестели на ветру, и тысячи ленточек всех оттенков солнца, повязанных на ветках, подхватывали этот мягкий звук. Будто сама стихия создавала мелодию, вторя шуршанию трав под ногами и песням птиц. Затухающий день наполнял все красными отсветами, и рождалась магия. Студенты придумали свою традицию, сажая деревья. Они повязывали записки с просьбами, напутствиями, рассказами о себе. Иногда это были юношеские глупости вроде мольбы о хороших оценках. А иногда в них обращались к тем, кто ушел, почитая их память и отдавая боль ветру. Рябины хранили много воспоминаний — и несбывшихся надежд.       — Осенью это место мы называем dibu tan cait — «божественный огненный лес». Помона поколдовала, и деревья уже плодоносят. К сентябрю здесь все горит, — тихо, не нарушая покой, прошептал Уорвик.       — Мы подумали… что тебе тоже это нужно. Посади свое дерево о жене, — предложил Дирк. Драко не смог ничего ответить, но протянул руку. Крауди извлек из безразмерного мешка саженец и лопату.       — Мы оставим тебя. — Трехкрест заглянул в глаза. — Пусть память живет здесь. Драко запрокинул голову и долго смотрел в закатное небо, пытаясь собраться с силами, а после принялся за дело, не используя ни капли волшебства. Пальцы саднило от непривычной грубой работы, а земля забилась под ногти. Утерев лоб, он достал палочку, выжег на кремовой ленте три коротких слова и бережно повязал ее на ветку. «Живу и помню». Это даже близко не походило на то, чтобы отпустить Асторию. Забыть, закрыть, спрятать… Она этого не заслужила. Лишь первый шаг? Через пару десятков лет это место наберет больше силы. Драко наколдовал на ветвях гирлянды из белых фрезий и ушел. В сумерках в древнем замке погасили все огни. Он стоял безмолвной, величественной твердыней на фоне стремительно чернеющего неба. Высокие шпили и каменные стены казались неприступными великанами. Магия вибрировала в воздухе. Нечто сильное, природное, незыблемое. Каждый волшебник сегодня ощущал связь со всем живым. Драко с упоением впитывал покалывание, струящееся по телу. Как же давно они не вспоминали про мощь, заточенную в их жилах. Они приручили ее с помощью палочек, но палочка лишь проводник, а может, даже… ограничитель. Суть их — одно, неукротимое, как огонь. Они могут разрушать и созидать лишь усилием воли, и такие моменты призваны им об этом напомнить. Маглы раньше верили, что огонь очищает и защищает, служит оберегом от злых духов, приносит плодородие. Что ж, может, так оно и было, кто знает? Дни становились длиннее, и скоро даже на их туманный остров придет настоящее тепло. На территории зажгли десятки больших костров и множество поменьше. Искры взлетали в ночное небо, спускались цепью с высокого холма и подходили к глади Черного озера, отбрасывая яркие отблески на все, куда падал свет. Они переплетались, образуя причудливые фигуры, отплясывая, как сотня химер. Не злая воля Адского пламени, а сама магия создавала узоры, слегка потрескивая от сдерживаемой мощи. Спать в священную ночь Бельтейна не полагалось. Ведь это было не только радостным, но и опасным временем, когда завеса между миром живых и миром мертвых становилась тоньше. Это суеверное и древнее требование, нарушать которое никто не желал. Пестрая толпа будет веселиться до рассвета, приветствуя солнечное лето. Студенты в эту ночь облачились в одинаковые белые одеяния, напоминающие просторные балахоны. Все гости тоже придерживались правила. Девушки вплетали в волосы цветы и ленты, а после — ловили юношей, чтобы отдать венки и им. Кельты были не одиноки, и раньше по всей Европе отмечали нечто похожее. Сейчас — лишь отголосок тех времен, когда люди жили в гармонии с природой. Драко надеялся, что где-то в мире еще есть люди, которые чтят эти традиции до сих пор, и он ощущал с ними связь даже через тысячи миль. В древности колдуны и ведьмы практиковали жертвоприношения животных, но здесь, сегодня, праздничный огонь «подкармливали» целебными травами. Атмосфера становилась все более дикой и неукротимой. Били барабаны. Толпа превращалась в единый пульсирующий организм, окутанный ночью и туманом. Драко почувствовал, как рядом с ним кто-то появился, но терпкий, душистый дым совсем смешал все в его голове.       — Маленький белый дракон, ты сбился с пути, — раздался скрипучий голос совсем близко. Женщина? Старуха?       — Кто Вы?       — Это еще не конец твоих мук, маленький дракон.       — О чем Вы говорите?       — Расти в себе терпение, как листва тянется к солнцу. Впереди лишь пепелище, которое ты хотел оставить позади. Но так суждено, чтобы ты стал большим. Морок рассеялся, как только его плеча коснулась тяжелая рука. Драко резко оглянулся. Плечо сжимал подошедший Дирк, а рядом лишь переливчато смеялись девушки.       — Кто это был? — спросил Драко. — Ты кого-то видел?       — О чем ты? Я увидел, что ты заскучал, вот и пришел тебя спасать. Пойдем, составишь мне компанию на обходе.       — Но я слышал только что…       — Кажется, ты надышался той дрянью, которую тут кидают в огонь. Пойдем, — отмахнулся коллега, увлекая его за собой. Драко попытался выбросить наваждение из головы. Вокруг Майского шеста водили хороводы. Музыка, гомон и веселье. Горящие глаза детей говорили сами за себя. Это был один из тех дней, когда они понимали, что действительно находятся в оплоте древней магии, а не просто в школе, где строчат унылые эссе. Среди выпускников уже выбрали Майского короля и Майскую королеву. Это событие запомнится им навсегда. Они сохранят это воспоминание как редкий артефакт, бережно обращаясь к нему долгими зимними вечерами. Стайки школьников носились по территории, смеясь, целуясь, танцуя. Взрослые поддавались их настроению, не забывая приглядывать, чтобы никто не пострадал. Это — то единство, которое подарила миру ведьма по имени Гермиона Грейнджер. В старые времена праздник не обходился без ритуальных занятий любовью, но, конечно, в эту ночь вокруг были дети. И все же Драко нутром чуял: старшекурсники и гости тайком соблюдали и эту традицию. И никто не стал бы ловить их, ведь дело было вовсе не в распущенности. Этот день о новых началах и священной связи, способной принести в мир жизнь. О мужчине и женщине, которые не могут существовать друг без друга. Ближе к рассвету Драко отстранился от веселья, лишь незримо наблюдая. Не сразу он заметил, как она примостилась сбоку, будто тоже ощущая себя не в своем котле. Они не пересекались, пока Грейнджер суетилась на территории и приветствовала старых друзей; Драко же нарочно никого не искал, оставляя этот день только для себя. Сейчас они просто были рядом. Он и она — хрупкий миг, который растает с восходом солнца, а пока ночь укрывала их от чужих глаз.       — Знаешь, это все ведь никогда не было ради меня. Только для них, — вдруг сказала она и кивнула куда-то вперед.       — Нам бы понравилось такое в школе, — хрипло отозвался он.       — Да. Вы с Гарри бы попробовали скинуть друг друга в угли.       — Я бы победил. Она лишь с улыбкой закатила глаза, и он продолжил, залюбовавшись тем, как смягчились черты ее лица:       — А потом Уизли бы повалил меня, и я в отместку утянул бы его вниз. Крэбб и Гойл туда же, и мы бы все вымазались в саже, барахтаясь в золе, как поросята.       — Я бы кричала на вас и снимала баллы. Снейп бы отнял их обратно на следующей же паре, обвиняя нас в деревенском идиотизме.       — Он бы оскорбил нас изящнее. Вопиющее скудоумие?       — Ставлю на непроходимую глупость.       — Всегда был в дамках, да? Он не смог сдержать ответной улыбки, когда она рассмеялась. Они наблюдали, как маленькие слизеринцы спорили с маленькими гриффиндорцами, кто прыгнет дальше через костерки, но лениво, сонно. Сегодня был один из немногих дней, когда их не загонял в кровати отбой, и они пользовались этой свободой сполна. Счастливо смеялись потом и те и другие, и не было им дела до различий, пока белые одеяния равняли всех.       — Какой она была, твоя жена? Я плохо ее помню. Ему нечего было стесняться, но он помедлил с ответом.       — Доброй. Сострадательной. Дающей покой.       — Звучит так, будто ей было не место среди вас.       — Ей, может, и нет. — Он перевел взгляд. — А вот тебе — вполне да. Ты бы хорошо вписалась, если бы еще тогда разрешила себе. Как сейчас. Они оба знали нюанс крови, из-за которого это было невозможно, но это не делало саму идею неверной. Она обдумала эту мысль.       — Может, ты и прав. Мне такое уже говорили. Он не мог отвести взгляд от отблесков, пляшущих в карих глазах и буйных кудрях. Как языческая богиня. Ничего от непреклонной карьеристки с этажа министра. Только стихия, сила и тепло — греющее, но способное опалить, если подойти слишком близко. Впрочем, судьба благоволит тем, кто способен вынести ее жар. Она подумала, что он, высокий и бледный, был похож на друида, сошедшего с учебников истории. Ничего от человека, который обжигал холодом и замораживал печалью все в радиусе мили. Спокойный и будто обладающий секретом равновесия — и так хотелось, чтобы он поделился этой устойчивостью. Эти образы вырывали их из повседневности, делая совсем другими людьми. Могли ли они стать такими? Кем они были сейчас? Раньше?       — Тебе сейчас больно? Из-за нее, — тихо спросила она, склонив голову. Драко почудилось, что в ее голосе прозвучала какая-то… пытливость. Слишком личная для простого разговора у костра. Он приподнял брови.       — Странный вопрос человеку, похоронившему жену.       — Этого недостаточно. В тебе просто этого нет — или ты прячешь это даже от себя?       — Как будто тебе что-то известно об этом. Ты не была замужем.       — Я? Никогда. — Она обвела тяжелым взглядом очертания замка. — Но я часто хоронила тех, кого любила. Многие погибли здесь. Ее глаза заблестели, но проникающий в душу взгляд не изменился. Момент откровенности, рожденный самой ночью. Это все Бельтейн. Правда за правду.       — Да, Грейнджер, мне больно. Очень. Она никогда не увидит, как ее сын празднует Ночь костров. А Скорпиус никогда не сделает венок для своей мамы. Ты это хотела услышать? Никакого раздражения. Только факты. Она продолжала смотреть, будто пытаясь что-то донести.       — Это хорошо. То, что тебе больно. Значит, есть тот, кто не забыл, что жила когда-то на свете такая добрая и сострадательная миссис Малфой.       — Не звучит как утешение.       — И не должно. Не от меня. — Она развернулась и уронила: — Но в темном лесу даже самый холодный звездный свет способен разжечь искру надежды. Эти слова что-то всколыхнули в его памяти, но он никак не мог ухватиться за ускользающую мысль из-за шума внутри. Она ушла, снова оставив его одного в холодной темноте. Ночь заканчивалась, и Драко пора было домой, к сыну. Гермиона возвращалась на холодные простыни в пустую квартиру. Драко решил, что этот разговор — лишь морок из-за насыщенного магией воздуха, его усталости и недосыпа. Гермиона решила, что этот разговор — первый предвестник того, что ее внутреннюю плотину скоро прорвет. Первые трещины, пока незаметные, но которые она отчаянно хотела залатать. Оба вернулись к привычному, ведь так было легче. Первые отблески зари принесли с собой освежающую прохладу и молочный туман, и тысячи плетеных венков, запущенных по глади Черного озера в конце праздника, провожали гостей к сонному замку. Русалки всплывали на поверхность и хватали приглянувшиеся венки, становясь новыми королевами нового дня. Смолкли барабаны, ветер унес последние искры, земля впитала в себя пепел, а люди отправились по своим делам. Всем сегодня будут сниться очень яркие сны, полные опасных грез и обманчивых обещаний.