Часть 7. Неожиданные перемены

Тихий, размеренный стук его шагов по деревянным ступеням отдавался в голове Ёнь Хо глухим барабанным боем, предвещающим казнь. Она висела на плече Гон Ю мешком с костями, безвольно, но с напряжением в каждом мускуле. Тёмная ткань его домашнего костюма – простая футболка и длинные штаны – впитывала её страх и холодный пот. В её воображении, отточенном годами работы среди мёртвых, уже рисовались самые мрачные картины. Вот сейчас он спустится в подвал, сырой и пахнущий плесенью, бросит на цементный пол, как тряпичную куклу, и начнёт мучить. Медленно, методично, с той же хищной целеустремлённостью, с какой он вербовал отчаявшихся людей в свою смертельную игру. Она представляла, как его чёрные, как безлунная ночь, глаза будут следить за каждым содроганием, как его идеально сшитый костюм сменится на что-то более практичное, запачканное её кровью. А потом, когда она наконец умрет, истерзанное тело ляжет на стол другого судмедэксперта, такого же, как она, только живого. Цикл замкнётся. Но шаги прекратились…Вербовщик остановился в просторной, погруженной в полумрак комнате. Это был не подвал. Сквозь плотно задёрнутые шторы пробивались тонкие полоски уличного света, выхватывая из темноты очертания дорогой мебели, книжных стеллажей, уходящих под высокий потолок, и огромного кожаного дивана в центре. Ёнь Хо зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули цветные пятна. Она приготовилась к удару, к рывку, к любому наказанию за утренний проступок. Память услужливо подкинула ощущение его плоти под зубами, когда та в отчаянии прокусила ему предплечье, и звук рвущейся кожи под её ногтями, а такое привкус крови. Вместо этого произошло нечто невообразимое. Движение Гон Ю было плавным, почти осторожным. Он со странной аккуратностью опустил пёстроволосую на прохладную, упругую кожу дивана. Ноги коснулись мягкого ковра. На мгновение Юрей замерла, не веря в происходящее. Затем она услышала удаляющиеся шаги. Он куда-то ушёл… Ёнь Хо не решалась открыть глаза. Нервы были натянуты до предела, звеня, как струны расстроенного инструмента. Укушенная им шея горела тупым огнём, а левое запястье, замотанное бинтами, вновь начало пульсировать болью. Она чувствовала, как свежая, тёплая и липкая кровь пропитывает ткань – один из зашитых порезов, оставленных уже ею, снова открылся. Каждый шрам на теле был напоминанием. Напоминанием о потере, о боли, о том дне, когда её мир рухнул в автокатастрофе, оставив единственной выжившей среди руин собственной семьи. Эти шрамы были броней, стеной вечным трауром Хонг Ёнь Хо. Шаги вернулись, на этот раз тише. Она почувствовала его присутствие рядом ещё до того, как он что-либо сделал. Воздух стал плотнее, зарядился его энергией – хищной, контролирующей, но сейчас…Какой-то другой. Раздался тихий, забавный смешок, и Юрей вздрогнула, когда его тёплая, тяжёлая ладонь опустилась на её растрёпанные волосы.Пальцы мягко прошлись по ним, задевая ярко-алые пряди, словно проверяя их текстуру. Затем он опустился на колени перед диваном, перед ней. Этот жест был настолько неожиданным, настолько выбивался из образа жестокого вербовщика, что Ёнь Хо невольно приоткрыла глаза. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его почти чёрных глазах не было привычной насмешки. Было что-то другое – пристальное, изучающее любопытство, похожее на то, с каким учёный разглядывает редкий, опасный и прекрасный экземпляр. Он аккуратно взял левую руку патологоанатома, его пальцы были тёплыми и слегка шершавыми на её холодной коже. Медленно, слой за слоем, он начал разматывать бинт. Сначала с запястья, где ноющая рана уже окрасила повязку в багровый цвет, а затем и с ладони.Обнажился длинный, глубокий порез. Порез их сделки. Память о том дне, когда он "победил" её, сломленную и погрязшую в долгах, потерявшую всякую надежду, и предложил выход. Он нанёс ей эту рану её же ножом, скрепив их договор не чернилами, а кровью. Пока он разматывал бинт, его большой палец время от времени будто невзначай поглаживал кожу рядом с раной. Каждое такое прикосновение вызывало рой мурашек, прокатившийся по чужой руке и спине. Гон Ю это заметил. Уголки его губ дрогнули в довольной, едва заметной ухмылке. Ёнь Хо смотрела на него с опаской, пытаясь разгадать эту новую игру.Человек, который всего несколько минут назад тащил ту, как трофей, через весь дом, обещая показать «что-то интересное», теперь стоял перед ней на коленях, как покорный слуга. Но в его покорности было больше угрозы, чем в открытой агрессии. – Для начала, – его голос, слегка хрипловатый, бархатный, нарушил тишину, – нужно обработать твою руку.—Он открыл небольшую аптечку, стоявшую рядом на полу. Достал антисептик и ватные диски. – Я не причиню тебе особой боли, – продолжил Вербовщик, смачивая вату.Его взгляд не отрывался от бледного лица девушки. – Пока ты соблюдаешь правила. Или…Пока сама того не захочешь. Он сделал паузу, давая словам впитаться в её сознание. – Возможно, кому-то пора признаться самой себе, – его голос стал тише, интимнее, – что боль – это не только наказание. Для тебя это средство. Способ справиться с муками и кошмарами, которые приходят по ночам. Местами…Местами она тебе даже нравится, не так ли, Ёнь Хо? Её сердце пропустило удар. Он видел ту насквозь. Словно препарировал чужую душу так же легко, как она препарировала тела в морге. Она и вправду находила в острой, чистой физической боли некое избавление от боли душевной – тягучей, грязной, бесформенной. Новый порез заглушал старые воспоминания. Но признать это вслух, перед ним, означало дать ему в руки ещё одно оружие против неё. Хонг молчала, сжав зубы, понимая, что он снова прав. Он прижал ватный диск к свежему порезу на ладони. Ёнь Хо коротко, зло прошипела сквозь стиснутые зубы, инстинктивно дёрнув рукой. Мужчина удержал её запястье крепко, но не грубо. И тут произошло второе невообразимое событие за это утро. Гон Ю наклонил голову и неожиданно, как-то по-детски, легонько подул на рану… Тёплое дыхание коснулось прохладной кожи, остужая жжение антисептика. Этот простой, незамысловатый жест пробил её броню насквозь. Он ударил по самому уязвимому месту – по её памяти.Внезапно ей снова было семь лет. Она упала с велосипеда и содрала коленку.Ёнь сидит на ступеньках дома, плачет, а её отец, большой и сильный, так же дует на ранку, прежде чем наклеить пластырь…Его лицо расплывчато из-за времени, но чувство…Чувство абсолютной безопасности, тепла и безграничной любви было таким ярким, таким настоящим. Чувство из той жизни, где её глаза ещё не были разного цвета от удара, где на теле не было уродливых шрамов, а семья была жива. Слеза, одна-единственная, предательски скатилась по щеке. Она замерла, утонув в этом внезапном, болезненно-сладком воспоминании. Гон Ю заметил эту перемену. Он видел, как взгляд девушки затуманился, как твёрдая линия губ дрогнула. Тот вздохнул, и этот вздох был полон странного, почти разочарованного понимания. Он закончил с антисептиком, отложил вату. А затем, одним резким, плавным движением, всё изменилось.Он встал, подхватывая Ёнь под бедра, и резко поменял их местами. Ёнь Хо вскрикнула от неожиданности, в следующее мгновение очутившись у него на коленях. Теперь она сидела на нём, как на троне, спиной к спинке дивана. Он был тёплым и твёрдым под ней. Одна его рука обвила талию, прижимая к себе, не давая ни малейшего шанса вырваться, а второй он снова взял пораненную ладонь. – Продолжим, – сказал Гон Ю так, будто ничего не произошло. Он взял тюбик с заживляющей мазью, продолжая обрабатывать её ранки. Но теперь всё было иначе. Она чувствовала мощь его тела под собой, ритм его спокойного дыхания. Мужчина прижался лицом к волосам, к изгибу её шеи, и она услышала, как он сделал глубокий, медленный вдох, словно наслаждаясь чужим запахом – смесью жасмина от шампуня и металлического запаха крови. А под его ладонью, лежащей на талии, её сердце колотилось с невероятной скоростью, как пойманная птица, выдавая с головой. Его ухмылку она не видела, но чувствовала кожей. Он получил то, что хотел. Не просто её подчинение, не просто страх. Он получил доступ к чему-то большему. К её растерянности, уязвимости, к этому бешеному стуку сердца, который звучал музыкой для его извращённой души. А Ёнь Хо сидела на коленях своего мучителя, и впервые за долгие годы чувствовала не только холод одиночества и боль потерь, но и пугающее, запретное тепло чужого тела. И не знала, что из этого страшит её больше…

***

Мягкая кожа дивана обволакивала, словно ловушка, удерживая в своём безмолвном плену. Хонг Ёнь Хо сидела на коленях Гон Ю, ощущая жар его тела сквозь тонкую ткань своей одежды. Воздух в огромной, до безмолвия роскошной и от того жуткой комнате, пах антисептиком и чем-то неуловимо металлическим – запахом свежей, ещё не зажившей раны, или, быть может, предчувствием новой крови. Это место, скрытое от посторонних глаз за высокими стенами и завесой тайны, дышало той же холодной, расчётливой жестокостью, что и знаменитая Игра, в которую, как шептали слухи, вербовал Гон Ю. Но Ёнь Хо знала, что её роль не будет ролью обычного игрока. Она была другим видом добычи. Одна крепкая, рельефная рука Вербовщика аккуратно, почти с болезненной нежностью, намазывала заживляющую мазь на тонкий порез на её ладони, оставленный острым краем металла, и на зашитый след от лезвия, что широкой царапиной разошёлся по запястью. Вторая, не менее сильная рука, стальной хваткой удерживала её за талию, не давая ни единого шанса выскользнуть из этого странного объятия. Впрочем, Ёнь Хо и так вряд ли смогла бы пошевелиться, её тело было переполнено противоречивыми чувствами и эмоциями – от животного страха до жгучей ярости, от унижения до странного, опасного ощущения близости. Каждый миллиметр её израненной души кричал о сопротивлении, но разум, натренированный в анатомических залах морга, понимал тщетность борьбы в данный момент. Она словно застыла, окаменев от внутренней борьбы. Дыхание Гон Ю обжигало чувствительную кожу на шее и затылке, посылая мурашки по всему телу. Его близость была подобна хищнику, что склонился над добычей, ещё не решив, поглотить ту целиком или продолжать играть. -Ты сейчас сломаешь мне ребро, если продолжите так держать, – голос Ёнь Хо прозвучал на удивление ровно, почти без эмоций, хотя та едва удержалась, чтобы не сглотнуть. Её план, простой и отчаянный, заключался в том, чтобы, как только эта рука хоть немного ослабит хватку, патологоанатом спрыгнет с колен этого мужчины, что сейчас, сидя на кожаном диване в тёмных штанах и футболке, ранее сосредоточенно обрабатывал её руку. Но Гон Ю, словно прочитав чужие мысли, усмехнулся. Ей не нужно было видеть его лица, чтобы почувствовать эту хищную ухмылку, расползшуюся по его губам. Как только Ёнь Хо вновь начала говорить, его ладонь скользнула вверх, от талии к шее, вызывая у девушки моментальное оцепенение. Её пульс ускорился, кровь зашумела в ушах. Его горячие пальцы, всё ещё влажные от мази, дотронулись до укуса на её шее – отметины, которую он оставил этим утром, в ответ на её укус в его предплечье и царапины, которые Юрей оставила, пытаясь вырваться. Ужас пронзил Ёнь Хо. Это было слишком интимно, слишком фамильярно. Её холодные пальцы, словно не по своей воле, дотронулись до его руки, что слегка надавливала на укус. Кончики её ушей и щёки предательски заалели, выдавая бурную реакцию, которую та так тщательно пыталась скрыть. Сердце было готово вырваться из груди, дико стучало в ушах, заглушая все мысли. Особенно, когда мужчина наклонился к её проколотому уху, его голос, низкий и бархатистый, прошептал, словно напоминание о том, что он не причинит ей намеренного вреда. Это обещание звучало скорее как угроза, чем утешение. После чего он поцеловал её в затылок, лёгкое, обжигающее прикосновение, от которого по телу промчалась волна дрожи. Гон Ю встал с дивана, не отпуская Ёнь Хо, придерживая её так, словно она была хрупкой драгоценностью, которую он опасался потерять. Он вытер руки о салфетку, лежащую рядом, и закрыл аптечку, из которой перед этим выудил бинты. Затем он вновь взял руку Ёнь Хо, бережно, почти трепетно, и в очередной раз подул на её порезы. Этот простой жест, неожиданный в его исполнении, напомнил Ёнь Хо о моменте, когда она сама дула Вербовщику на костяшки пальцев на его правой руке, которые также оставались заклеенными после драки с теми полицейскими.Её единственная ниточка с миром настоящего, которому она "доверяла". В следующие мгновения бинты вновь аккуратно красовались на запястье и ладони Ёнь Хо, белыми лентами на и без того бледной, испещрённой шрамами коже. Гон Ю, с подленькой улыбкой, затаившейся в уголках губ, буднично спросил, не выпуская прохладной кожи и глядя на неё своими чёрными, проницательными глазами: «Будешь кофе и завтрак?» Ёнь Хо уставилась на мужчину перед собой. Его немного растрёпанные тёмные волосы, идеально подшитый домашний костюм, что сидел на нём как влитой, рельефное телосложение – всё в нём кричало об опасности и власти. И этот вопрос, такой обыденный, звучал в этом мрачном, роскошном плену издевательством. Она ничего не ответила, лишь неуверенно и слабо кивнула, её взгляд всё ещё был прикован к его лицу, пытаясь прочитать, что скрывается за этой маской вежливости.Гон Ю, казалось, был доволен. Его улыбка лишь усилилась, проявляя еле заметные морщинки у хитрых глаз. Он отпустил руку девушки, и Ёнь Хо почувствовала, как по ней прокатилась волна облегчения, смешанная с разочарованием…От того, что её план не сработал. Пёстроволосая выпрямилась, но не сделала ни малейшего движения, чтобы отдалиться.Её холодная натура подсказывала, что сейчас любое резкое движение будет воспринято как провокация. Здесь, в этом месте, где каждый звук был приглушён, а каждый жест имел скрытый смысл, нужно было играть по его правилам. Пока. -Отлично, – протянул Гон Ю, его голос обволакивал, словно шёлк. Он повернулся и направился к одной из высоких дверей, сделанных из тёмного полированного дерева, сливающихся со стенами. – Ванная там. Можешь привести себя в порядок. Через пятнадцать минут завтрак будет готов. Дверь бесшумно открылась, открывая взору ещё одно помещение, такое же совершенное и бездушное в своей роскоши. Ёнь Хо медленно поднялась с дивана, её тело ныло, но разум работал с удесятерённой силой. Она прошла в ванную комнату, её движения были механическими. Мрамор, хром, идеальное освещение. Ни единой пылинки, ни единой неровности. Словно мир здесь был выверен до миллиметра, как анатомический атлас, только вместо органов были предметы, а вместо жизни – стерильная пустота. Она посмотрела в зеркало. Её лицо, бледное и осунувшееся, отражало весь ужас последних дней. Один глаз – ярко-серый, как сталь, другой – тёмно-коричневый, почти чёрный. Они смотрели на неё с вызовом и усталостью. Алые пряди у лица казались слишком яркими, вызывающими на фоне общей бледности. Шрам на левой брови, многочисленные следы на руках и теле – все они были свидетелями её прошлого, травм и выживания. И теперь, они, казалось, привлекали к себе Гон Ю, словно каждая метка на её теле была для него страницей в какой-то загадочной книге, которую он жаждал прочесть. Она включила воду, плеснула себе в лицо. Холодная вода лишь на мгновение принесла облегчение. Что он задумал? Почему она? Среди миллионов людей, которых он мог бы завербовать для своей кровавой Игры, он выбрал именно её, доктора-патологоанатома, которая добровольно ушла от мира живых, чтобы работать с мёртвыми? Её руки, способные без колебаний препарировать тело, теперь дрожали от его прикосновений…

***

Её запах. Жасмин и что-то ещё, тонкое, почти неуловимое, как нотка старой стали или пороха, выветрившаяся с кожи. Ха…Он пропитал весь мой дом, медленно заполняя каждый угол, каждый вдох и клетку в моём теле. Я стоял у плиты, помешивая яйца для омлета, и мой разум был далёк от завтрака. Он был целиком поглощён ею, Хонг Ёнь Хо, которая сейчас находилась в моей ванной комнате, за тонкой дверью, что не имела для меня никакого значения. Мои пальцы, сильные и горячие, касались прохладного металла сковороды, и это прикосновение было лишь слабым отголоском того, что по-настоящему меня пленяло. Её пальцы. Длинные, с почти фарфоровой кожей, слегка шершавые на кончиках, словно они несли в себе отпечаток тысяч касаний к безжизненной плоти, к холодному инструменту. И ногти – прозрачные, блестящие, как полированное стекло. Контраст между ними и моими собственными, горячими, натруженными ладонями был невероятен. Когда она едва заметно касалась моей кожи, это было словно прикосновение льда, что должно было отрезвить, вырвать меня из состояния опьянения…Но с Ёнь Хо всё было иначе. Её холод лишь глубже погружал меня в наркотический дурман, который был ею самой. И этот дурман был куда изысканнее и разрушительнее любого, что я когда-либо знал… Мне хотелось взять её руки, обе прохладные ладони, приложить к своему лицу и никогда больше не отпускать.Запереть их в своих, горячих, чтобы их холод постоянно напоминал мне о ней, о её утончённости и хрупкости, что была лишь иллюзией. Мой взгляд скользнул по моему предплечью, где краснел след от недавнего укуса, окружённый тонкими царапинами. Я провёл по ним пальцами, и уголок моих губ слегка приподнялся в усмешке. Сегодня утром, когда я попытался удержать её в своих объятиях после ночи, она, как дикий котёнок, вырывалась. Её план побега провалился, и тогда она перешла к более решительным действиям. Укус был сильным, но не достаточно, чтобы я почувствовал боль. Царапины – острыми, но не оставили шрамов. Я мог бы остановить её в любой момент, но мне нравилось это сопротивление. Мне нравилось чувствовать её силу, отчаяние. Это доказывало, что она ещё не сломлена. Что Ёнь Хо – тот самый дикий тигрёнок, которого я хотел приручить… О, как же она была прекрасна в своей оборонительной ярости. Каждое её движение, хоть и неуклюжее в попытке освободиться, было наполненным грацией хищника. И её глаза…Стальной серый и тёмный орех. Один – холодный, как лезвие скальпеля, другой – глубокий, как бездонная пропасть, хранящая все её секреты, боль и потери. Геротерохромия, дар, хотя скорее "проклятие", делала её ещё более уникальной, ещё более заманчивой. Но больше всего меня притягивали её шрамы. Их было множество. На руках, на ключицах, я видел их на шее, когда она наклоняла голову. Даже над левой бровью – небольшая, едва заметная, но я бы узнал её из тысячи. Они были живой картой её прошлой боли, выживания и истории. Некоторые были старые, белые, почти незаметные. Другие, более свежие, ещё не до конца затянувшиеся, вызывали во мне странную, жгучую смесь желания и нежности. Я сдерживал себя, чтобы не причинить ей вреда, зная, как та дёргается от каждого непредвиденного прикосновения, словно ожидая удара. Но часть меня, та самая, что была движима маниакальными наклонностями, желала иного… Я видел в её глазах, в её движениях, что боль стала частью её существования. Она не была жертвой, она была выжившей. И это, возможно, означало, что Юрей привыкла к боли. Или даже…Что ей порой нравилась эта боль, хотя та сама могла этого не осознавать. Эта мысль мелькнула в моей голове, когда я почти машинально продолжал перемешивать яйца для омлета, и что-то щёлкнуло внутри. Задумка… Не просто вербовка. Нет, это было бы слишком просто для такого экземпляра. Мне нужна была не просто её исключительная хватка, умение владеть оружием, хладнокровие, даже способность препарировать человека без колебаний – все те качества, что делали её идеальным кандидатом для моей "игры". Мне нужна была она сама.Каждая её мельчайшая деталь. Каждый дюйм её кожи, включая шрамы. Я хотел прощупать грань. Ту тонкую, едва ощутимую линию между страданием и удовольствием. Я хотел показать ей – или, возможно, проверить – что не вся боль плоха. Что порой она может приносить…Наслаждение. Это было бы извращённо? Скорее, это было бы искусством. Моим искусством. Искусством приручения. Но в первую очередь мне нужно было приручить этого дикого тигрёнка по имени Хонг Ёнь Хо. Я вздохнул, выключил конфорку и аккуратно выложил омлет на две тарелки. Аромат кофе уже наполнял кухню, добавляя ещё один слой сложного, домашнего запаха к её жасминовому следу. Мои шаги были бесшумны, когда я поднялся по лестнице. Я прошёл мимо спальни, которая теперь, по сути, принадлежала ей. Вчера я отправил своих людей, чтобы они привезли сюда новые вещи её размера, и парочку старых, что лежали на полках – одежду, что была бы ей удобна, но при этом подчёркивала бы линии её тела. Из шкафа, который теперь был наполовину заполнен её вещами, я достал чистые шорты и простую хлопковую футболку. Ничего вычурного. Простота, что контрастировала бы с её сложной натурой. Я подошёл к двери ванной комнаты.Слышался приглушённый шум воды, льющейся из душа. Я постучал. Не дожидаясь ответа, осторожно приоткрыл дверь. Замок был, конечно, заперт, но для меня это была лишь формальность. Я мог бы сломать его одним движением, но в этом не было нужды. Это было мочное владение, а не грубая сила. Я не смотрел. Я поклялся себе, что не буду смотреть. Хотя соблазн был велик, обжигающ. Мои глаза жгло желание увидеть её, обнажённую, уязвимую, с её бесконечными шрамами, которые так манили меня. Увидеть её волосы, намокшие, с алыми прядями, прилипшими к коже. Но я удержался. Пока что. Я аккуратно, почти благоговейно, оставил одежду на краешке раковины, возле сложенных полотенец. -Твоя одежда, — сказал я вполголоса, мой голос был ровным, лишённым всяких эмоций, хотя внутри бушевала буря. Я закрыл дверь, так же тихо, как открыл.Отошёл на пару шагов, но остался стоять в коридоре, прислушиваясь. Шум воды утих. Последовала короткая, напряжённая тишина. Затем я услышал шорох ткани, едва различимый. Моё сердцебиение было ровным, контролируемым. Я ждал. Ожидание было частью моей игры, частью моей стратегии. И вот, через пару минут, дверь ванной комнаты снова приоткрылась.  Из неё вышла Ёнь Хо.

***

Холодная вода ударила по лицу, смывая не только пот, но и что-то гораздо более отвратительное. Я стояла перед зеркалом в ванной этого чужого, слишком идеального дома, и видела в отражении не себя, а призрак, кого-то другого.Мокрые, средней длины волосы липли к вискам, алые пряди у лица казались каплями крови на бледной коже. Мои глаза – один ярко-серый, стальной, другой тёмно-карий, словно замёрзшая грязь – смотрели отчужденно, словно на совершенно незнакомого человека. Умывшись, я почувствовала лишь мгновенное облегчение, обманчивый мираж покоя. Фантомные прикосновения. Горячие, крупные ладони. Они словно скользили по моей коже снова и снова, оставляя за собой дорожки, которые не мог смыть ни самый ледяной душ, ни самая жёсткая губка. Зло и разочарованно выдохнув, я облокотилась о холодную плитку, ощущая её прохладу через тонкую ткань домашней одежды. -Идиотка, — прошипела я себе, — предательница… Моё тело, чёрт бы его побрал, предало меня. Отзывалось, отвыкая от боли и привыкая к его прикосновениям. Местами он причинял боль, да. Но не боль пугала меня. Пугало то подлое чувство наслаждения, что приходило, словно ядовитый плющ, прорастая сквозь боль. Выругавшись про себя, я решила смыть всё. Каждое прикосновение. И особенно этот чёртов запах. Дурацкий, дурманящий разум аромат сандалового дерева и бергамота. Он странным образом вызывал во мне чувство защиты, безопасности. В той самой маленькой, уцелевшей части моей души, что отчаянно жаждала тепла и ласки, желая быть под чьей-то защитой. Я ненавидела этот запах за его двойственность, за то, что он проникал под кожу, вызывая реакции, которых я не могла контролировать… Вновь посмотрев на бинты, что плотно обхватывали мою ладонь и запястье, я неосознанно провела по ним пальцами. Это было его рук дело, его "забота", после того, как я попыталась вырваться. Поймала себя на мысли: мне нравится, когда обо мне заботятся. В ту же секунду тряхнула головой, как будто это могло выгнать проклятую мысль. -Чушь собачья, — процедила сквозь зубы. Раздевшись, я залезла под душ, включая самую холодную воду, какую только могла выдать лейка. Ледяные струи ударили по изрезанной шрамами коже, заставляя мышцы сжаться. Я взяла гель для душа и шампунь с запахом жасмина. Чистый, свежий аромат, который должен был вытравить его навязчивую ауру. Всё-таки, я не мочила руку в бинтах. Она оставалась сухой, нетронутой жасмином, как будто даже в этом я не могла полностью избавиться от его присутствия. Я бы так и стояла под холодными струями, пытаясь очистить не только тело, но и разум, если бы он, Гон Ю, не нарушил моё хрупкое спокойствие. Дверь ванной распахнулась без стука, без предупреждения. Или я не слышала?…Мои глаза резко метнулись к нему, готовые извергать проклятия. Он стоял там, высокий, рельефный, в своём неизменном, идеально сидящем тёмном домашнем костюме. Его почти черные, хитрые глаза, казалось, внимательно скользнули по мне, по мокрым волосам, по обнажённым плечам, по шрамам, словно он читал открытую книгу. Ни единого намёка на смущение или неловкость. Только холодная, расчётливая оценка. Я уже открыла рот, чтобы покрыть его отборным матом, но он даже не взглянул на меня, повернувшись к раковине. Там, на отполированном мраморе, он оставил стопку аккуратно сложенной одежды: чёрные шорты, простая белая футболка, свежее белье. Он не сказал ни слова. Хотя…Всё же сказал про одежду.Просто положил одежду и вышел, закрыв за собой дверь так же бесшумно, как и вошёл. Полная негодования и возмущения, я выключила душ. Что за наглость? Какое право он имел так бесцеремонно вторгаться в моё личное пространство? Впрочем, личное пространство здесь, кажется, не существовало. Это было его дом, его правила. Мое присутствие здесь было лишь частью его плана, его игры. Я схватила полотенце, грубо вытерлась и быстро переоделась в новую одежду. Ткань была мягкой, но я чувствовала себя обнажённой. Мои конечности были теперь на обозрении, они не были укрыты той старой растянутой пижамой, что он выдал мне на ночь. Особенно шея. Я провела пальцами по коже, потирала её, словно пытаясь стереть невидимый след. Но след был очень даже видим. Почти на самой линии волос, у левого уха, теперь красовался красноватый, потемневший след от зубов. Укус. Его укус. Оставленный этим утром, как он сам сказал, «за мои царапины и укус». Моя яростная попытка сопротивляться, когда он слишком близко подобрался, слишком много себе позволил. Я укусила его за предплечье, оставив кровавый след, а потом вцепилась ногтями. Он лишь усмехнулся, прижал меня сильнее, а потом этот укус – чёткий, болезненный, но не глубокий, словно метка. Предупреждение. Выйдя из ванной, я буквально сразу же наткнулась на него. Он стоял в коридоре, спиной ко мне, казалось, ждал. Я чуть не врезалась в его крепкую спину. Моё первое побуждение было нахмуриться, высказать ему всё, что я думаю о его методах. Но потом я учуяла запах. Кофе. Густой, ароматный, свежесваренный кофе. Запах, который в моей прошлой жизни ассоциировался с утром, с покоем, с обыденностью. Запах, который здесь, в этом кошмаре, ощущался как издевательство. Я выдохнула, словно выпуская пар.Злость не исчезла, но уступила место неожиданному, почти отчаянному желанию хоть на минуту вернуть ощущение нормальности. -Спасибо, — процедила я сквозь зубы, голос был хриплым. Он повернулся, его чёрные сука, невероятно горячие глаза скользнули по моей шее, задержавшись на укусе, но не выдали ни единой эмоции. Затем он кивнул в сторону кухни. Я направилась туда, ориентируясь на манящий запах кофе, каждый мой шаг эхом отдавался в пустом коридоре, словно я шла по лезвию ножа. Мне не нужно было видеть его выражения лица, чтобы знать, что он улыбался своей хищной, скрытой улыбкой. Я знала, что он наслаждался этим. Моей покорностью, пусть и временной. Моей почти непроизвольной реакцией на кофе. Он не просто вербовал меня, он изучал. Каждый миллиметр, каждую реакцию. Он хотел узнать меня лучше, чем кто-либо, включая меня саму. И эта мысль, холодная и омерзительная, была худшей из всех пыток. Мои шрамы, моя история, моя боль – для него всё это было лишь новой загадкой, которую он с маниакальным наслаждением пытался разгадать. Я вошла в просторную кухню, где на острове стояла чашка горячего кофе. Рядом лежала тарелка с тостом и омлетом. Желудок предательски сжался. Я не ела с прошлого дня. Он знал это. Он знал всё. -Садись, Ёнь Хо, – его голос прозвучал за моей спиной, низкий и ровный. Он двигался бесшумно, словно тень. Я села на высокий стул, взяла чашку. Тепло её распространилось по ладоням, слегка подрагивающим. Он сел напротив… Молча мы оба поели, бросая друг на друга взгляды, в которых было слишком много невысказанных слов…

***

Тишина на кухне звенела, густая и тяжёлая, как неразбавленный спирт. Единственными звуками были едва слышный скрежет вилки по керамике и приглушённое тиканье дорогих часов на стене. Хонг Ёнь Хо доела свой омлет, допила остывающий кофе, и каждый её глоток был актом неповиновения. Она не просила этой еды, не просила этого утра в его доме, который больше походил на роскошную клетку. Но Юрей была здесь, и её инстинкт выживания диктовал принимать пищу, копить силы. Как только Ёнь Хо окончательно закончила трапезу, как и Гон Ю, девушка молча, но моментами даже грациозно и аккуратно, стащила со стола грязную посуду. Движения были отточены годами работы в морге – предельная точность, никакой суеты. Когда она сгрузила тарелки в мойку, то быстро помыла их, чувствуя всё время на своей спине жгучий взгляд, что готов был прожечь в ней дыру. Этот взгляд был тяжелее свинцового фартука в рентген-кабинете. Он не просто смотрел, он препарировал её на расстоянии, слой за слоем снимая броню, которую патологоанатом так тщательно выстраивала годами. Как только Ёнь закончила с посудой, она хотела побыстрее улизнуть с кухни. Он был отвлечён, на мгновение его взгляд скользнул к окну, и этого было достаточно. Хонг усмехнулась про себя, тенью метнувшись к выходу. Она уже почти проскочила, ощутив пьянящий вкус свободы, но её надежды разбились о стальную хватку. Горячая рука, на этот раз без предупреждения, болезненно схватила её за здоровую, правую руку, сдавливая старые, побелевшие шрамы. Фантомная, колющая боль пронзила предплечье, эхо той аварии, того скрежета металла и криков. Но под этой болью, как ядовитый цветок, прорастало нечто иное. Щекочущее, извращённое наслаждение, от которого по спине пробежали мурашки. Это противоречие сводило с ума – тело помнило ужас, но реагировало на его прикосновение с каким-то тёмным, постыдным любопытством… Злобно зыркнув на мужчину своими разноцветными глазами – стальным и карим, – Ёнь было открыла рот, чтобы выплеснуть всё накопившееся возмущение. Но изо рта вырвался лишь сдавленный писк. Он снова дёрнул её, без усилий усаживая на стул, стоявший перед ним. Как марионетку. Тот лишь слегка усмехнулся, и эта усмешка не тронула его почти чёрных, хищных глаз. Он обошёл стул, разворачивая её к себе спиной. Теперь она была полностью в его власти. Гон Ю оставил одну тяжёлую ладонь на изгибе её плеча и шеи, его большой палец лежал у основания её черепа, вызывая новую волну мурашек. -Я хочу заплести тебе волосы, — проговорил он медовым и слегка хриплым голосом. Слова вибрировали, проникая прямо под кожу. — Эти алые пряди…Они как артериальная кровь на снегу. Интригующе. Это вызвало ещё большее негодование. Что за абсурд? Что за издевательская игра в заботу? Но Юрей промолчала.Спорить с ним было всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Она просто сжалась, готовясь к новому витку его психологических пыток. Его пальцы, длинные и сильные, погрузились в её волосы. Он делал это медленно, нарочито нежно, разделяя пряди. Но Хонг знала – это лишь прелюдия. И она не ошиблась. Когда он дошёл до задней части её шеи, его пальцы "случайно" скользнули ниже, нажимая на длинный, грубый шрам, оставленный осколком стекла. Ёнь напряглась, как натянутая струна. В ней вскипела ярость. Назло, в акте чистого, иррационального протеста, она резко запрокинула голову назад. Расчёт был на то, чтобы ударить его затылком, сбить с толку. Но она не учла его реакции. Он в то же мгновение наклонился к ней, и её голова едва не свернулась набок от резкого движения, встретив лишь пустоту. -Зачем ты так наклонилась? — его горячее дыхание коснулось её уха.Вопрос был задан с искренним, почти детским любопытством, что делало ситуацию ещё более сюрреалистичной. А Ёнь и не знала ответа. Логика покинула её, оставив лишь инстинкты загнанного зверя. Не придумав ничего лучше, она выставила перед собой ладони, забавно и жалко отгораживаясь от его лица, словно это могло её спасти. И тогда он рассмеялся. Не усмехнулся, не хохотнул, а именно рассмеялся – глубоким, грудным смехом, в котором на долю секунды промелькнуло что-то настоящее. Ёнь замерла. Она никогда не слышала, чтобы он смеялся. Этот звук был таким неожиданным, таким…Человеческим. И, к собственному ужасу и его безграничному удивлению, патологоанатом слегка улыбнулась в ответ. Уголки её губ, неподвластные ей, дрогнули и поползли вверх. Секунда растянулась в вечность. Их взгляды встретились в небольшом зеркале, висевшем на стене напротив.Она увидела его удивление. Он увидел её улыбку. Маска тут же вернулась на место. Ёнь выпрямилась, её лицо снова стало холодным и непроницаемым, словно ничего не произошло. Но было поздно. Гон Ю всё видел. Он хитро прищурился, и в его глазах зажёгся огонёк триумфа. Он продолжил заплетать косу, но теперь его движения изменились. Вербовщик специально тянул волосы сильнее, не до боли, но до ощутимого дискомфорта, замечая, как её голова в ответ на каждое его движение подаётся назад. Тёмноволосый наслаждался этим безмолвным танцем контроля и подчинения. Его план начинал действовать. Он хотел не сломить её, а понять, разобрать на составляющие, изучить каждую реакцию. Ёнь, против своей воли, начала расслабляться. Ритмичное натяжение волос, тепло его рук, его тихий, размеренный вдох за спиной…Всё это убаюкивало, погружало в странный транс.Она даже слегка забылась, её шея ослабла, пока пёстроволосая не опомнилась, осознав, что её голова полностью откинута назад и покоится на его руках, а мужчина, перестав плести, просто смотрит на неё с довольным, хищным прищуром. Наблюдает, как за редким экземпляром в своей коллекции...Юрей подскочила, как ошпаренная. Щёки залил жаркий румянец смущения и злости на саму себя. Как она могла позволить ему это? Как могла так расслабиться? Ёнь начала отходить от него, пятясь, пока не упёрлась спиной в холодную стену. Пути к отступлению не было. Гон Ю же медленно встал и начал надвигаться на неё, высокий, тёмный силуэт, заслонивший свет. Она зажмурилась, готовясь к худшему – к удару, к новой боли, к унижению. Но вместо этого она ощутила легчайшее прикосновение к лицу. Он нежно, почти благоговейно, провёл большим пальцем по её коже, аккуратно дотрагиваясь до щеки. - У тебя ресница выпала, — прошептал мужчина, подобно хитрому котяре. Ёнь неуверенно приоткрыла глаза. Он стоял совсем близко, его лицо было в нескольких сантиметрах от её. В его тёмных глазах не было насмешки, лишь пристальное, всепоглощающее внимание. Девушка смутилась ещё больше, не зная, как реагировать. - Я не причиню тебе боли, — его голос снова стал бархатным, обволакивающим.Он сделал паузу, давая словам впитаться. - Если ты сама этого не захочешь. Эта фраза была ключом ко всему. Он не просто утверждал свою власть, он предлагал ей иллюзию выбора, перекладывая ответственность на неё.Это было в сто раз опаснее прямого насилия. После этих слов Вербовщик взял её за руку, на этот раз мягко, и повёл через дом. Они прошли через просторную гостиную с панорамными окнами, что были зашторены, и вышли на задний двор. Здесь, в отличие от стерильного интерьера дома, царила жизнь.Небольшой, но ухоженный сад был полон цветущих гортензий и роз, ирисов и лилий. Воздух был свежим и пах влажной землей, а также цветочными ароматами. По аккуратной каменной дорожке, выгнув спину, прогуливался абсолютно чёрный кот. Шерсть его лоснилась на солнце, как атлас. Завидев его, Ёнь замерла. Вся её напускная холодность, вся броня треснула и осыпалась. - Кс-кс-кс…Иди сюда, малыш, ты ж моя прелесть…— её голос был тихим, непривычно мягким. Хонг присела на корточки, протянув к коту руку. Кот остановился, повернул голову, его зелёные глаза недоверчиво изучали её.Он прислушался к её голосу, и, видимо, не найдя в нём угрозы, робко, на полусогнутых лапах, подошёл ближе.Потёрся о протянутые пальцы, потом смелее – о её ногу, и замурчал, глубоко и вибрирующе. Ёнь гладила его шелковистую шерсть, перебирала пальцами мягкий мех за ушами. И улыбалась. Настоящей, искренней, светлой улыбкой, которая преобразила её лицо, смягчила резкие черты и зажгла в стальном глазу тёплые искорки. В этот момент девушка не была ни патологоанатомом, ни жертвой, ни пленницей. Она была просто девушкой, нашедшей на несколько мгновений покой в компании маленького, доверчивого существа… Пёстроволосая улыбалась, глядя на кота, а затем аккуратно взяла чёрного кота на руки.Он не сопротивлялся, а лишь уютно устроился в её аккуратных объятиях, замурчав, ластился к новой хозяйке, словно всегда ждал. В этот момент она подняла глаза на Гон Ю. Впервые, как маленький ребёнок, Хо посмотрела на него. В её глазах не было ни страха, ни недоверия, ни аналитического холода. Только чистая, неприкрытая просьба, смутная, но очевидная, сиявшая в глубине разноцветных глаз. Она молча просила его позволить ей оставить животинку. Гон Ю, казалось, был застигнут врасплох. Его обычно непроницаемое лицо слегка дрогнуло. Он, этот хитрый, целеустремлённый, частенько жестокий человек с маниакальными наклонностями, был ошеломлён. Он, кто манипулировал жизнями, кто видел лишь слабости и возможности, увидел в ней нечто такое, что не вписывалось в его расчёты. Впервые он увидел Хонг Ёнь Хо такой – беззащитной в своей неожиданной нежности. Тот сначала отказал, просто покачав головой, его губы сжались в тонкую линию. Он не мог понять этой слабости, этой привязанности. Но её взгляд…Взгляд давно исчезнувшего ребёнка продолжал держать его. -Гон Ю…Пожалуйста..Можно его оставить?..— довольно тихо и аккуратно произнесла девушка, прижимая к себе ближе тёплый и пушистый чёрный комочек счастья. Услышав её тихую, почти неслышную просьбу, которая прозвучала скорее как выдох, чем как фраза, Гон Ю передумал. Он выдохнул долгий, медленный вздох, словно этот воздух был на вес золота, и тяжесть его решения давила на него. -Ладно, — его голос был низким, почти рычащим. Вербовщик предупредил, хотя его слова звучали скорее как приказ, чем как разрешение…— Но ты сама за ним будешь ухаживать. И чтобы "это" ко мне не лезло…—Он указал на кота, словно на нечто грязное или нежелательное, но его глаза оставались прикованными к ней. В тот самый миг, когда Гон Ю произнёс эти слова, он впервые увидел, как засияли глаза девушки. В них вспыхнул такой яркий свет, что, казалось, он мог разогнать всю тьму её души. Это было похоже на пробуждение после долгого сна, на расцвет редкого цветка в пустыне…От радости и неожиданности, не задумываясь, она даже мельком поцеловала того в щёку, губы лишь легко коснулись его кожи. Этот крошечный, невинный жест, выполненный по инициативе тигрёнка, вызвал шок уже у мужчины. Гон Ю замер. Его глаза широко распахнулись, когда он осознал, что только что произошло…