Это за окном рассвет

Солнце ярко заливало все дорожки еще лысеватого парка, звенела в воздухе радость пропущенной пары, где-то орал похрипывающий радиоприёмник о двух несчастных влюбленных, пахло грилем и резиной припёкшихся уличных тентов — говоря короче, на улицы города наконец пришел долгожданный и робкий май. Он пришел, постепенно стекая снежными ручьями в ржавые решетки канализаций, крадучись первым еле теплым ветерком, набухая в мартовских почках берез после сокодвижения, а потом резко ухнул на головы зелеными новорожденными листами, нежным взбитым цветением слив и вишен, мягким обманчивым теплом солнечных лучей. В общем то была пора безответственной юности и бесшабашных поступков. По залитой солнцем дорожке стремглав бежали двое: девушка и парень. Почти не оборачиваясь и звонко хохоча, этот странный дуэт имитровал то лошадиный галоп, то автомобилистов, то славных мушкетеров. Вконец выдохшись, они устало приземлились на скамейку, споря о чем-то между собой. — Да Сомиха даже не заметит, что мы свалили. — Ага, щас так тебе обломится ее невнимательность. Тебе напомнить, кто в прошлый раз писал тест за полугодие, потому что явился за четверть всего дважды в качестве исключения? — Ой, да не нагнетай, написал и написал. К тому же там все пропуски уважительные. —А то как же! Интересно, с каких пор дураковаляние в актовом зале считается уважительным пропуском, тем более для Сомихи? —Я артист, с этим ничего не поделать! — Дима хитро зажмурился, приложив руку ко лбу в драматичной позе. —《Шарик, ты балбес》. Ты постурать вообще планируешь, артист? — Маша нахмурилась, становясь совсем серьезной, похожей на болванчика злого духа из китайского магазина безделушек. По крайней мере, ее лоб пересекла именно такая строгая горизонтальная складка. — Не бесись, зубрилушка. Не всем в этой жизни нужно корпеть над учебниками, чтобы быть умными, — легкомысленный тон и второй рукой он, как фокусник, уже доставал какой-то сверток.— Лимонное. — Я бы поняла, если бы это говорил кто-то другой, а не человек, у которого суммарно с соседом по парте средний балл равен трём, — Маша протянула руку и развернула мороженое. —Спасибо. Последнее 《спасибо》было уже совсем не хмурое, даже раздраженно-благодарное. Дима пожал плечами, ничего не сказав. Где-то хрипел старенький радиоприемник у частного сектора, фактурная женщина стригла свою полуживую изгородь, воображая ее английским парком, пенсионер на красном облупленном велосипеде проскрипел мимо. И было хорошо, и пела весна. Кисло и холодно было на языке от мороженого. Слипались от солнца глаза, и так приятно было сидеть не на скучном уроке биологии, а тут, на гулкой и шумной улице, впитывая ее яркие звуки. —А мы почти доучили вальс,—протянул лениво Дима. — Всё-таки зря ты не пошла, увидела бы, как танцует наша Слон со своей Моськой. Честное слово, Машка, ты бы видела, как она его мотает на поддержках, он там летает, как Ио вокруг Юпитера. А как он её поднимает... Ей-богу, Маш, я после каждой репетиции ставлю свечку в онлайн-церкви за его спинную грыжу. — Я, в отличие от некоторых, пытаюсь учиться и куда-то поступать, поэтому не могу развлекаться. —Как ты и сказала, 《не мне》 говорить о том, что из экзаменов нельзя делать смысл жизни. Оглянись, что ты вспомнишь из своих школьных юных лет. — Что надо, то и вспомню. Она беззлобно тыкнула его в бок, рассеянно заболтав ногами. Неосознанно проследила за тонкой лентой извитых дорожек, ныряющих в глубину парка. Молчание было приятное и теплое, такое, какое не требует неловких вопросов про погоду и дальних родственников. Да и откуда бы взяться этим пустым взрослым вопросам, когда ты семнадцатилетний выпускник, сидящий рядом со своим лучшим другом. С Димой они были знакомы с пятого класса. Просто их сразу усадили за одной партой, доверив круглой отличнице перевоспитывать заядлого двоечника. Чудесного перевоспитания не случилось, вместо этого сама круглая отличница съехала на тройки и с тех пор так и училась. Учителя всплеснули руками, родители поругали — и смирились. А вот с Димой они стали неразлучны: то списывали на переменках друг у друга неправильные ответы, то уплетали самые дешевые булки в столовой, то кошмарили хулиганистых первоклашек. В общем, отлично проводили время, хоть и прилетало им за это много. —Дим, а кем бы ты хотел стать? — И ты туда же? — Дима со стоном откинулся на спинку скамейки. —У меня этот вопрос уже в печёнках сидит и вместо надпочечников секрет вырабатывает. —Да я не про то. Я имею в виду, если бы не пришлось сдавать экзамены прямо сейчас? Кем бы ты вообще стал, ну... Когда вырастешь? — Ну, не знаю...— он немного протянул последние буквы. —Я вот тоже. Столько всего в мире интересного, а ничего и не можешт выбрать. —Это потому, что тебе семнадцать. —Думаешь? Я тоже так считаю. Разве можно решить, чем ты хочешь в жизни заниматься, если ты в ней еще ничего не видел? —Ничего не поделаешь, мир пока не может дать нам больше времени, Машка. 《Пора взрослеть》,— как нам талдычит на каждом уроке Грымза Васильевна. А то так и останемся с ветром в голове и в семнадцать, и в двадцать, и даже в сорок. — Ты, наверное, прав... Они опять замолчали, наблюдая, как пухлощекий карапуз, проплывший мимо них, удерживал огромный ком сахарного облака на тонкой пластиковой ножке. Вата норовила съехать с палочки и то и дело пачкала пальцы малыша, отчего он недовольно и медленно, как маленький медвежонок, брал палочку то одной, то второй рукой, слюнявым языком облизывая липкие пальцы. —А я, мне думается, была бы хорошим учителем. Это единственная профессия, которую я хотя бы понимаю. Я одинадцать лет ее видела перед собой. —И предметником чего бы ты была? Математики? Со своей тройкой с натяжкой? Или, может, русского? Тогда мне жаль будущее поколение писателей, они не будут знать и алфавита. Или, погоди, биологии? Тогда тебя срочно нужно вернуть Сомихе! А то ты не впитаешь все премудрости спаривания рыб! — и он резко подхватил ее под локоть и потянул, увлекая за собой. И они опять побежали, дразнясь и гримасничая, ловя солнечную пыль и свою юность пальцами, губами и сердцами. Они, конечно, не знали, но потом пошли экзамены, выпускной, приёмная кампания... А потом они растерялись по городам, как бусины, соскользнувшие с лопнувшей нитки. И потом она больше уже никогда не видела ни Слона, ни Грымзы, ни Сомихи, ни его кислого смеющегося лица с прищуром. Но почему-то в тихие стрекочущие майские вечера, вспоминая школу, из памяти, как выцветшая фотокарточка, выскальзывал тот послеполуденный час, когда они сбежали с биологии. 《Что ты вспомнишь из своих школьных лет?》— 《Получается, что тебя》.