1

-Толя, ну ебучий караул!- раздался негодующий голос Вадима, едва обещавший съехать вчера сосед переступил порог квартиры. -Виноват и не оправдываюсь.- Спокойно ответил Толик, -Встретил знакомого, пока гулял, зашли к нему, засиделись. Я сейчас только зубы нормально почищу и всё, с вещами на выход. - и не разуваясь юркнул в ванную. В ответ на такую кротость едва успевший вспыхнуть Вадим моментально успокоился и даже стушевался: стало стыдно за своё поведение. Почёсывая бритый затылок большой шершавой ладонью и следя глазами за ползущим по стене тараканом (на маячившего за незакрытой дверью в ванную Толика смотреть было неловко), Вадим как-то потерянно пробубнил: -Да ладно, чё ты, позавтракай хоть, не выставлять же тебя голодного...не чужие люди... "Пожалуйста, откажись и свали поскорее, я предлагаю из вежливости" читалось в интонации Вадима так отчётливо, что Толик не смог сдержать смешка. -Заверни мне пару бутербродов с собой, я по дороге на вокзал съем.- Ответил Толик и сплюнул в раковину. Вадим облегчённо выдохнул и отправился на кухню. -Чего он там?- поинтересовалась сидевшая за столом Лена, которая вот уже минут шесть пыталась почистить апельсин. Гордый цитрус никак не хотел поддаваться ленивому напору её бледных пухлых пальцев. В противовес своему молодому человеку, Лена была натурой флегматичной, причём флегматичность эта опасно граничила с болезненной, но сожительствовавший с ней без малого три года Вадим без проблем различил недовольство в бесцветном Ленином голосе. -Сейчас уедет, только бутербродов завернуть попросил. -А, ну хорошо, хорошо...- Далее следовало нечто похожее на то, как клюёт носом не спавший сутки человек. Истинное значение этого как бы отсутствующего "хорошо, хорошо..." вновь было ясно одному только Вадиму: Лена злится. -Ну не ворчи, не ворчи...- На опережение начал успокаивать свою ещё не начавшую ворчать девушку Вадим, предпринимая пятую попытку отрезать ровный кусок хлеба затупившимся ещё три месяца назад ножом. Он чувствовал, что они похожи. Он - на этот большой, но бесполезный тупой нож, а Лена - на этот неестественно мягкий, пластилиновый хлеб, и что по-хорошему надо бы уйти уже от неё к чёртовой матери, оставить её здесь, в продуваемой хрущёвке с тараканами, догнивать и покрываться плесенью. Тем паче, что уходить есть куда, а если точнее - к кому. Сумев наконец-то отделить от мучной массы более-менее приемлемые ломтики, которые, в прочем, всё равно напоминали ему пропитанных формалином трупиков (разделённых грубой рукой хирурга-мясника Вадима) сиамских близнецов, виденных им в прошлом году в Ленинградской кунсткамере (Вадим морщился с характерными заводскими междометиями, поразительно схожая с законсервированными в банках образцами Лена безэмоционально огокала). Вадим тряхнул головой, одновременно прогоняя противную ассоциацию и утверждая решение собрать вещи и уйти от Лены сегодня же, уже без кунсткамерных мотивов и с меньшей сложностью отрезал четыре кусочка чуть заветренной, но вполне съедобной колбасы, прикрыл ими несчастные куски хлеба, обернул чету бутербродов в белый саван салфетки и вручил уже сидевшему на чемоданах в прихожей Толику. *** Проспавший добрую половину дня Толик сперва подумал, что причиной его пробуждения стала та самая беззлобная шутка, которую поезда играют со спящими (засыпаешь под стук колёс во время движения, просыпаешься на остановке из-за тишины, которая в моменте кажется неестественной и даже жуткой), но нет. Миновал крупный город, и энергичная пересмена пассажиров вдохнула жизнь в дремавший плацкарт. Новопришедшие люди обустраивались, а те, кто до сего момента подобно Толику спал или тихо занимался своими делами (Читал книгу или разгадывал кроссворд; "Семь по горизонтали, ммм, что же за слово здесь такое-то?"), подхватили настроение и вдруг стали наливать чай, знакомиться с попутчиками, сонно ковылять в сторону уборной. Вот что это, если не тот самый советский дух коллективизма? Однако прочувствовать патриотическое умиление Толику мешала мигрень, коварно подкравшаяся к нему там, где всякий страдающий от этого недуга менее всего желает с ним столкнуться. Свет, звук, духота, пассажиры, циркулирующие туда-сюда по вагону, прямо как кровь по болезненно пульсирующим Толиным сосудам - всё это было одной сплошной наводящей тошноту пыткой. Необходимо было добраться до маленького чемодана и достать оттуда спасительные таблетки, но Толику, в своём болевом бреду потерявшему чувство пространства и ощущавшему себя космонавтом в выжигающей сознание ярко-красной невесомости, эта задача казалась невыполнимой. В избранном кругу людей, страдающих периодическими головными болями по тем или иным причинам, как зеница ока хранится тайное знание об одном способе победы над этой напастью. Способ этот смешон в своей простоте и удивителен в своей действенности: Головную боль можно "переспать". Толик, как член этой никому не видимой масонской ложи, об этом методе был прекрасно осведомлён. Как и о том, что он не работает в случае с мигренью. Это значило лишь то, что несчастному оставался лишь один путь к спасению, лежавший через мучительный подъём, доставание маленького чемодана (который, к слову, надо ещё умудриться отличить от его "старшего брата" в полумраке инфернальных спазмов), судорожного копания в уже упомянутом чемодане в поисках лекарства, и, наконец, принятия таблеток и укладывания обратно на койку-место (Как же повезло, что досталась нижняя полка, как же повезло...) *** Повторное пробуждение было похоже на возвращение с того света. Толик понятия не имел, как он нашёл в себе силы для совершения всего того, что было необходимо для спасения от мигрени, но был преисполнен ликования и благодарности самому себе из прошлого. Теперь Толик наконец-то мог вступить в свои пассажирские права. Перво-наперво он совершил променад до уборной. Туда - довольно быстро, обратно - не особо торопясь, изучая глазами попутчиков. Теперь, когда болезненная пелена спала, Толик смог отметить, что многие из них производят очень даже приятное впечатление. Вернулся на своё место, сел (зачем?), через пару секунд встал, взял со стола кружку (и почему это называется кружкой, если это стакан в подстаканнике...?), сходил за кипятком, заварил чаю, снова уселся, достал пакетик с приобретёнными у вокзала пирожками. Эх, жалко что Тулу проспал, сейчас бы сладеньким пряником к чайку побаловался... И с простодушной радостью принялся за нехитрый перекус. И только теперь, когда мигрень отступила, а рот был занят вкусностями, Толик обратил внимание на кое-какое неприятное ощущение - ноющую боль значительно ниже спины. Боль эта уже давно стала частью самого Толика, его тенью, неотделимой составляющей. Чем-то вроде окаменевшего мёртвого плода в утробе беременной женщины - отвратительно и страшно, да, но человек привыкает ко всему, вот и Толик привык, а потому настроение его не испортилось, и он, довольно жмурясь, уплетал разномастные пирожки. -А я уж думала, ты всю дорогу проспишь. Подала голос немолодая женщина, ехавшая напротив. Отбрасываемая верхней полкой тень хорошо скрыла попутчицу; до сих пор уверенный в том, что койка по ту сторону стола пустует, Толик едва не вскрикнул от неожиданности. "Внезапная" попутчица сидела в самом углу у окна, как притаившаяся паучиха, и загадочно улыбалась. Толик спешно сглотнул и немного растерянно ответил: -А... Здравствуйте. Да я вот... ночью не выспался просто... со мной бывает... -Дело молодое... Попутчица усмехнулась. В её интонации было столько тепла и родительского снисхождения, что он захотел подыграть её мыслям - она наверняка представила себе, как Толик с парой-тройкой таких же молодых ребят в компании смешливых девчонок гуляют до рассвета, играют на гитаре и поют... Да. Так и было, нельзя давать ей даже микроскопический повод усомниться в том, что расстояние между её предположением и реальностью совпадает по величине с тем, которое разделяет небо и землю. И к тому же... Толина мама никогда не смотрела на него и с половиной той нежности, коей была полна эта женщина, значит незачем её расстраивать, совершенно незачем. Толик улыбнулся ей в ответ и вежливо спросил: -Куда едете? При этом Толик пытался можно аккуратнее откусить пирожок с капустой (чтобы случайно не показаться свиньёй). -Да вот, к родственникам, в Россошь. Сына с собой звала, а он ни в какую - не поеду, и всё. Я ему говорю: "Да ты, Серёжа, так всю жизнь пропустишь, на своём конезаводе.." От неожиданности из Толика вырвался истерический смешок, который он поспешил замаскировать - изобразил громкое чихание. -Будь здоров.- с чувством сказала женщина, и, снова усмехнувшись, добавила: -Получается, правду говорю...Эх, Серёжа-Серёжа... Серёжа. Серёжа с конезавода. Каким-то образом это совсем вылетело из Толиной головы; он не помнил, как проснулся рядом с этим Серёжей, не помнил, как оделся, как ушёл. Абсолютно всё, что было между остановкой и утренним Вадимовым "Ебучим караулом" зажевалось, как кусок киноплёнки. Толика словно холодной водой окатило. Попутчица продолжала что-то говорить, но Толик её уже не слышал: он провалился в себя, в самую глубь, рассыпался на тысячи бусин и безуспешно пытался собраться в одно целое, вверху переносицы загудели нескончаемые вопросы и обрывки мыслей: "Что это было вчера?" "Зачем я клеился к этому Серёже?" "А дал ему зачем? Что мной двигало? Эйфория от долгожданного освобождения?" "Да как-так то вышло вообще, что я, едва вырвавшись из этого проституционного ада, первым делом дал какому-то случайному типу с остановки за первую помощь и ночлег?" "Это что, я теперь... я теперь так всегда буду?" "Я больше по-другому не умею...?" Вот теперь он начинал вспоминать: вспышками, отрывками. Серёжу, их разговоры, себя, своё поведение... Толик сорвался с места и заперся в туалете. Его вырвало. Не успевший толком перевариться пирожок с капустой мерзко покачивался своей неоднородной и резкопахнущей субстанцией в равнодушно-холодной раковине плацкартного туалета. Толику было страшно на него смотреть: ему казалось, что вместе с едой он выблевал свои органы. По стремительно остывшим щекам текли горячие слёзы, руки тряслись, дрожала нижняя губа, слетевшее с катушек сердце припадочно билось о рёбра, как бьётся пациент психбольницы головой о стены, и так отчаянно хотелось сбежать, но бежать было некуда. Боль ниже спины, казалось, из тихой и ноющей стала яркой и режущей, а Толик смотрел на своё отражение и беззвучно, одними только воспалёнными глазами, спрашивал сам себя: "Почему? Почему это случилось? Зачем я это сделал?" *** Вышел Толик только через полчаса. У Туалета к этому моменту собралась внушительная очередь. -Наконец-то, блять!- Смачно выругался пузатый мужлан лет пятидесяти, которому повезло с вокзальными пирожками на порядок меньше Толиного. Мужлан легко, как тряпичную куклу, оттолкнул Толика куда подальше и поспешил запереться сам. Через несколько мгновений раздались характерные для подобных ситуаций звуки, и лица утомлённых ожиданием людей наполнились отчаянием. Двое хотели даже вернуться на свои места, но боевого толка пожилая женщина убедила их в том, что гораздо более лучшим решением будет прогуляться по нужде в соседний вагон. Завидев подходящего Толика, попутчица засуетилась: -Ты чего? Плохо стало, укачало? Может водички дать, или нет, у меня там... я леденцов брала... рассасывать, чтоб от укачивания, ох, бедолага... Её искреннее участие принесло некоторое облегчение. Даже не сам факт участия, а его выражение. Вот эта её неуклюжая, качающаяся в такт поезду суета, уютные и домашние причитания, которые вшиты в подкорку каждой женщины её возраста - всё это каким-то образом выдёргивало Толика из пучины ужаса, возвращало в реальности. Толик даже смог подметить про себя иронию всей ситуации, заключавшуюся в том, как трепетно и искренне эта женщина стремилась облегчить его страдания, даже не подозревая о том, что является матерью их причины. -Да, укачало, у меня бывает, ещё и мигрени, я вообще такой, на здоровье слабоватый... спасибо вам большое. *** Сиротливая табличка с надписью "Россошь" медленно уплыла влево вместе с платформой и участливой матерью Серёжи с конезавода примерно четыре часа назад, но побыть полноправным хозяином нижней части четырёхместного отделения Толик не успел: на ещё тёплую полку попутчицы резво спланировал долговязый студент, до сих пор томившийся наверху наедине с какой-то книгой. Студент оказался Васей, ехавшим до конечной, в Кисловодск. И как же рад был этот ехавший до конечной Вася обнаружить сверстника, с которым можно как следует поболтать! Помимо того, что Вася едет в Кисловодск на остаток лета, чтобы как следует отдохнуть перед новым учебным годом в институте Марксизма-Ленинизма (ого!), Толик также узнал следующее: 1. Поезда совсем не рассчитаны на нужды высоких людей, ну вот совсем не рассчитаны, ну вот ни в какую, как это терпеть - непонятно. 2. У Васи есть три сестры - Марина, Алиса и Вера, которых он очень любит, и для каждой везёт из столицы по нарядному платью. 3. "Война и мир" - это очень интересный и многогранный роман, и с каждым повторным прочтением ты открываешь для себя в нём всё больше и больше нового, поэтому Вася перечитывает его в третий раз. 4. В Кисловодске Васю заждался его любимый кот, которого тоже зовут Вася и которого, к великому сожалению, не разрешили забрать в студенческое общежитие. 5. Васин одногруппник Миша - тот ещё паразит и просто конченный мудак, которому всё сходит с рук, но правосудие наконец-то восторжествовало: его поймали на списывании во время экзамена. 6. Вася приехал на вокзал заранее, потому что страшно боялся опоздать на поезд, но отрубился в зале ожидания и чуть не проспал. 7. А в Невинномысске у Васи есть какая-то тётя Наташа, которая приходится троюродной сестрой дяде Васиной мамы, но с тётей Наташей никто из семьи не общается, поэтому "не забивай себе голову". После посвящения Толика во все эти, несомненно, интересные и умопомрачительные тайны человеческого бытия, Вася щёлкнул пальцами у лица и спросил: -А в шахматы умеешь? Толик умел. Через три партии они стали лучшими друзьями. После четвёртой решили, что нужно обменяться адресами и номерами телефонов - грех же такую дружбу терять! Пятая партия кончилась на середине, никто не хотел доигрывать: нужно было срочно закреплять дружбу житейскими историями, анекдотами и прибаутками. Замечания в духе "Вы время видели?" и "У меня ребёнок только заснул" от других пассажиров прилагались. *** За окном было уже темно, а беседа Васи и Толика всё продолжалась, только теперь уже шёпотом, в котором, тем не менее, всё равно время от времени вспыхивал шипящий смех то одного, то другого. -И значит, прихожу я туда снова...- И вдруг, видимо, сам поезд устал от этой болтовни, психанул, застонал и завыл, истерически завизжал резко сбавив скорость и в конце-концов остановился. Обоих говорунов добротно приложило о стену. Сурового вида дядька в вдв-шно полосатой майке и со шрамом во всё плечо растянулся в проходе, выронив стакан с только что добытым из бойлера кипятком (стакан разбился, кипяток растёкся по полу убогой речкой). Где-то в середине вагона с верхней полки громовым раскатом ухнула тучная женщина, со стороны туалета послышался всплеск, грохот и мат-перемат: всё того же очень невезучего мужлана с пузом это поездное землетрясение застало в момент наибольшей уязвимости. Как подло! Остальные отделались, что называется, лёгким испугом. Кряхтя, матерясь и причитая потирали ушибленные места, поднимали упавшие вещи. В самом конце вагона зашёлся плачем перепуганный всем этим ералашем маленький ребёнок, которого тут же начали успокаивать в три голоса мать, бабушка и дедушка. Толик ничего не понимая крутил головой, выглядя при этом как какая-то пучеглазая сова. Сходство это достигалось в основном за счёт Толиных глаз, которые, как подмечали многие, всегда были "чуть-чуть навыкате". Вот и Вася это подметил: -Ты прям как филин. -А? Толик и правда поначалу не понял, к чему это было сказано, а когда до него дошло, снисходительно фыркнул и махнул рукой. Постепенно ставший монотонным гул и ворчание пассажиров разрезал звонкий женский голос: -А что случилось-то?! Почему поезд встал?! Это с нижней боковушки, той, что была прям напротив Толиного с Васей четырёхместного отдела, отодвинув самодельный заслон из простыни, высунулась в проход растрёпанная и заспанная студентка Надя. Пару часов назад она попросила у Васи сахарку в чай, тот великодушно по-товарищески поделился, слово за слово, познакомились. Надя была студенткой текстильного института, закрыла сессию на одни "отлично" и теперь так же, как и Вася, с чистой совестью ехала отдыхать домой - в Пятигорск. Больше ничего о ней узнать не удалось - почему-то побледневшая Надя вдруг почувствовала слабость и поспешила улечься на своё место. -Бедняжка. Как её только угораздило схватить простуду летом, в такую жару?- Спросил Толик у Васи, сочувственно глядя в сторону девушки. -Дак это и не простуда, Толян, ты чё? Гости из Краснодара у неё. Я эту симптоматику узнаю где угодно: у меня сёстры раз в месяц такие же. -Какие гости? - Искренне удивился Толик. Дошло до него не сразу. Вася от смеха чуть не лопнул. Глядя на утомлённую, замученную "гостями из Краснодара", всё такую же бледную Надю, которая явно хотела как можно скорее выбраться из душного поезда и оказаться дома, в комфорте и спокойствии, Толик отметил про себя то, что она идеально подходит на роль того, кто должен первым выразить всеобщее недовольство сложившейся ситуацией. Идеально вписываясь в Толину мысль, народ в вагоне оживился и подхватил за Надей. Как из рога изобилия со всех сторон полились возгласы: -Да! Что происходит?! -Что ещё за внеплановая остановка?! Сломались?! Меня жена беременная ждёт! Да я вам всем головы поотрываю! -Почему стоим?! Авария?! -Чуть не угробили нас тут всех! Кто-то встал с места и решительным шагом направился в сторону двери, ведущей в локомотив: вагон-то был первый. Прямо ему навстречу, как на амбразуру, выскочила миниатюрная проводница и натренированным в десятках подобных случаев голосом без особого труда перекричала разом весь народный гнев: -Товарищи пассажиры, просьба сохранять спокойствие и оставаться на своих местах, технические неполадки, поезд скоро тронется! Вася, тем временем, прильнул к окну и стал что-то там высматривать, сложив руки в импровизированный бинокль, чтоб уж наверняка. Вдруг он отскочил от окна как ошпаренный. -Пиздец блять! -Что там?!- Испугался Толик, сам не понимая чего: Васиного крика или собственных догадок о том, что могло этот самый крик вызвать. -Да там... Бля, да мы переехали кого-то кажись... там... Ёбаный сыр, Толик, не смотри.