2

Толик посмотрел. Он посмотрел ещё до того, как перепуганный Вася успел закончить фразу. Толик вообще по жизни был очень любопытный, и черта эта гораздо чаще ему вредила, чем приносила пользу. Картина за окном раскрылась ему далеко не сразу: сперва нужно было подождать, пока в стекле растворится мутный пятнистый призрак - Толино отражение, затем необходимо было из всего поля зрения выцепить тот самый фрагмент, который сыграл роковую роль во внезапной остановке поезда. Сначала Толик увидел кровь. Её было меньше, чем он ожидал. Когда смысл Васиных слов дошёл до его встревоженного разума, воображение тут же нарисовало гротескную картину - целое каспийское море крови вперемешку с человеческим фаршем, в котором то тут, то там узнаются остатки того, что когда-то составляло единый живой организм; Светло-желтые кляксы густого-прегустого жира, куски бурой печени, блестящие в свете фонаря, как мокрые камни на солнце, жалкие ошмётки кишечника, похожие на старые тряпки остатки сухожилий и мышц... В мокрой от росы высокой траве лежала отсечённая поездным колесом голова. Толик выдохнул как разочарованный ребёнок, которого вместо весёлого пионерлагеря отправили на всё лето в глухую деревню к постепенно проваливающейся в деменцию бабушке, но тут же одёрнул сам себя - что это за реакция такая вообще? Я что, всерьёз надеялся увидеть анатомический театр? Бедный парень... парень же? Да, лицо мужское. На вид больше 25 и не дашь, это мог быть мой ровесник... Толин взгляд упал на остекленевшие глаза мертвеца, они были светло-серыми, почти как у самого Толика, и на секунду ему даже показалось, что они смотрят прямо на него, в самую душу. -Ужас какой. Коротко прошептал Толик, одним резким движением задёрнул шторы и поспешил отсесть от окна подальше. Только сейчас он услышал, что вагон гудел испуганным бормотанием других пассажиров, которые уже успели самостоятельно понять (и рассмотреть), в чём дело. Кое-где даже слышались всхлипы, но чётче всего Толин слух зацепился за неизвестной половой принадлежности хриплый голос из-за стенки, который мрачно констатировал: "Это точно самоубийство. Он специально так лёг на рельсы, чтобы голову отрубило". *** Даже приключения Алисы Селезнёвой из "Тайны третьей планеты" были реалистичней того, что Толик умудрился заснуть после увиденного. Хотя "заснуть", справедливости ради, не вполне подходящее слово. Толик лежал на своей койке в позе эмбриона (Вася своевременно ретировался к себе на верх), то проваливаясь в никуда, то возвращаясь в реальность. Это было похоже на то, как тонущий человек то и дело выныривает на поверхность, чтобы сделать глоток воздуха. В каждый из "провалов" Толику снился один и тот же сон, повторяющийся с пугающей точностью даже в самых незначительных мелочах:

Поезд движется, Толик с Васей болтают. Толик спрашивает у Васи время, а тот, в свою очередь, вместо ответа демонстрирует левое запястье, на котором вместо часов красуется голова несчастного самоубийцы. Затем пробуждение, взгляд в стенку перед собой, нарастающая усталость, закрывающиеся тяжёлые веки - и всё заново.

На удивление, этот сон совсем не пугал Толика. Было удивление, отвращение, жалость к обезглавленному бедолаге, но страха не было. Из этого непонятного транса Толик вышел только через 3 часа, когда поезд характерно дёрнулся, готовясь набрать скорость и продолжить свой путь. Что-то непонятное трепетало в груди, как пойманная в кулак маленькая голубая бабочка, и это "что-то" подтолкнуло Толика вскочить, распахнуть шторы и жадно вцепиться глазами в место происшествия в последний раз. Почему-то очень хотелось "попрощаться" с ужасным зрелищем. А может, это просто всё то же любопытство? Чем бы это "что-то" ни было, оно не было удовлетворено в полной мере, потому что головы больше не было. Оно и ясно, поезд же не просто так стоял здесь чёрт знает сколько. Вызвали милицию, скорую, ещё кого... они приехали, констатировали смерть, наверное кого-то допрашивали (машиниста?), забрали тело, уехали... Примятая трава, на которой осталась только кровь, в глазах Толика была подобна чуть подстывшему ложу, на котором какое-то время назад кого-то лишили чести. И вполне возможно, что насильно. С криками боли и мольбами остановиться, с горячими слезами несчастной жертвы, с мерзкими влажным хлюпаньем, предвещавшим пик наслаждения насильника; он гортанно хрипел, набивая свою истошно кричащую от ужаса и отвращения жертву липкой спермой, и она смешивалась с кровью... и этой жертвой был безымянный погибший под колёсами поезда парень. Толику стало жарко, в ушах у него зазвенело. Он встряхнул головой, прогоняя наваждение, снова задёрнул шторы и улёгся на койку. На этот раз он заснул по-настоящему. *** Утро было неожиданно приятным. Вася и посвежевшая после сна Надя, как это свойственно большинству людей, негласно условились сделать вид, что ночной инцидент был как приезд Воланда со свитой Москву - коллективной галлюцинацией и гипнозом, или же не происходил вовсе. Толик этому молчаливому соглашению противиться не стал. Тем более, что ему совсем не хотелось думать о своей странной реакции на произошедшее, которая в ослепительном свете июльского дня обнажила всё то чудовищное уродство, которое ночь прикрывала и искажала, превращая ужас в кокетливую загадочность, нечто маняще-запретное, к чему ты зачарованно идёшь, подавляя инстинктивную тревогу и всхлипывающие мольбы морали и совести. Брр. Ну и жуть. Толик снова делился историями из жизни, только на этот раз с Надей, которая с интересом слушала, серьёзно сводила брови над карими глазками-бусинками и усердно кивала - словно ей рассказывали не о похождениях не поступившего балбеса по заработкам (о проституции, само собой, никто не упоминал, как и во время вчерашней болтовни с Васей), а о каком-то секретном задании, от выполнения которого зависит судьба родины. Надя была русоволосая и короткостриженная - вьющиеся волосы кончались в сантиметре над мягким подбородком. Она была похожа на растрёпанного воробушка. Но очень важного растрёпанного воробушка! Прелесть. Толик проникся бы её очарованием глубже, не будь он голубым. -Потом я переехал к Вадиму и Лене... -О, сейчас будет разнос - Встрял Вася -Я чуть не опух, пока про них слушал вчера, та ещё парочка. Как только ты крышей не поехал после совместной жизни с ними? Толик усмехнулся. -Сам удивляюсь. Наверное, я просто очень везучий. (Везучий, ага, как же. Да мне в иной раз с клиентами было комфортнее, чем с этими упырями. Я будто в Кащенко жил, мрак полный). Вадим был почти карикатурным заводским дуболомом, у которого на лице и в поведении явственно отпечаталось пристрастие его матери к алкоголю. Лена была наполовину человеком, наполовину варёным овощем, который страдал от анемии, хронического цистита и ещё чего-то омерзительного, из-за чего её присутствие всегда ознаменовывалось резким рыбным запахом. Вадим и Лена не отличались всем известной интеллигентной скромностью советских граждан - почти каждую ночь они спаривались прям при Толике, который спал на матрасе на полу в паре метров от их скрипящего, доживающего свои последние дни ложа. Они никогда не предохранялись, Лена трижды беременела, трижды говорила (хотя правильнее будет выразиться - мямлила), что вот скоро у них с Вадимочкой родится дитятко, и они выпнут Толика на все четыре стороны, и трижды у Лены случался выкидыш. Дважды в туалете и один раз в ванной - она даже не стала его убирать, и собиравшийся помыться перед сном Толик получил ещё одно моральное увечье, когда увидел как этот окровавленный красный комок пожирает приползшая из подвала крыса. Эти двое сами не помнили, как и когда они познакомились. Но вроде как этому посодействовала Ленина старшая сестра, чьё настоящее имя Толик знать не знал, так как все называли её исключительно по рабочему псевдониму - Авророй. Аврора была не по-женски высокая, на полголовы выше Вадима, дистрофичная проститутка с подгнивающими зубами и таким же хроническим, как Ленин цистит, конъюнктивитом. От неё пахло пивом, потом и иногда спермой. Квартира была её, но Аврора жила у какого-то Марка, или Матвея, или Максима, Или Марата, или хер его знает у кого, поэтому любезно отдала жилплощадь в распоряжение младшенькой. Именно Аврора потом вовлекла Толика в проституцию. "Это не так страшно, как ты думаешь. Ноги раздвинуть - эка делов-то! А платят хорошо. А тебе-то ещё лучше платить будут, чем мне - знаешь сколько кругом пидорасов? Море! А ебать им некого, понимаешь? Не-ко-го. Они все карманы вывернут, стоит их только поманить твоей смугленькой провинциальной попкой..." Толик закончил излагать цензурированный вариант своей истории про Вадима, Лену и Аврору, сморщился от воспоминаний и торопливо отпил чаю, словно это было лекарство от прошлого. Надя выглядела как ребёнок, которому впервые рассказали пугалку про чёрную волгу с номерами ССД. Её реакция забавляла и трогала одновременно; где-то в глубине души Толик надеялся, что она каким-то образом проникла в его голову и вычленила оттуда то, что он умолчал, и что ужас на её лице вызван глубоким сочувствием к нему. Как же хотелось поверить в эту несусветную глупость - как же хотелось чтобы кто-то услышал, увидел, почувствовал, чтобы кто-то положил руку на плечо и сказал "мне жаль, что с тобой это всё произошло"! *** Прощание с попутчиками вышло неуклюжим и скомканным - стоянка длилась всего 3 минуты. Толик проводил глазами поезд, представил как продолжают свой разговор оставшиеся наедине Вася и Надя, и от этой мысли у него в груди почему-то очень неприятно кольнуло. Обернувшись, Толик поднял глаза на здание вокзала, вверху которого деловито, как и полагается маленькому, но гордому городку советских тружеников, гнездилась надпись "Невинномысск". Толик смотрел на неё минуты две, стараясь не моргать и не дышать, он боялся, что это всё окажется сном, что вот сейчас он откроет глаза там, в убогой однушке в Москве, снова увидит деревянного Вадима и полуживую Лену, и как только опустится темнота, ему снова придётся... Нет. Не придётся. Всё кончено. Это прошло. Это осталось там, далеко-далеко, в тридцати с лишнем часах езды на поезде. Больше так не будет. Дальше - только лучше. *** Толик шёл с вокзала чуть ли не в припрыжку: родные пейзажи вокруг, то и дело мелькающие знакомые лица (город, как-никак, небольшой, и все друг друга знают), пришедший с близлежащих гор свежий ветерок, разбавляющий жару - всё это сейчас было только ему, Толику, и для него одного. Хотелось бросить чемоданы на землю и обнять город - со всей силы так, крепко обнять Невинномысск, этот чудесный город химиков, в котором у Толика вот-вот, нет, уже начинается новая, совершенно новая хорошая жизнь! *** Ближе к дому энтузиазма у Толика чуть поубавилось. Его родители ничего не знали о том, что сын надумал вернуться. Они его, конечно, не выгонят, но маячивший на горизонте разговор был явно не из приятных. Ладно. Прорвёмся. Ничего страшного. Разве что будет чуток унизительно - но не унизительней, чем торговать телом, а потом плакать и блевать от отвращения к самому себе. В подъезде царила влажная прохлада, которая скорее морозила, чем освежала, ну или Толику так показалось от волнения. Сделав несколько глубоких вдохов, он собрался с мыслями и позвонил в дверь. Рефлекторно обратился в слух - различил лёгкую, чуть шаркающую поступь матери, которая неумолимо приближалась к двери. На секунду захотелось спрятаться, но Толик это желание быстро обуздал. Негоже пережив настоящий ад на земле прятаться головой в песок перед таким пустяком, как неловкая встреча и неприятная беседа с родителями. Тихий скрежет - с той стороны отодвинули заслонку и посмотрели в глазок. Несколько секунд напряжённой тишины казались вечностью. Щелчок раз, чудь погодя (видимо, в глазок посмотрели повторно, чтобы исключить ошибку) щелчок два. Дверь открылась. Мама выглядела потерянной и самую малость пришибленной. -Привет.. ты прости, я просто.. -Не ждала меня, да?