6

Толик вспоминал всё это уже помытый и одетый, сидя на корточках перед кроватью, заглядывая Васиному трупу прямо в глаза. Ему сделалось как-то совсем по-детски грустно, как будто он смотрел на поломанную им же игрушку, которую теперь остаётся только выкинуть. Вдруг от этой мысли его словно окатили ледяной водой. Он каким-то неуклюжим недопрыжком вскочил на ноги и завизжал - именно завизжал, как какая-нибудь истеричная первокурсница, увидевшая таракана на полу студенческого общежития. Пятясь от "таракана", Толик нехило так бортанул книжный шкаф: тот угрожающе зашатался и панику пришлось отложить, чтобы предмет мебели не ухнул на пол. Продолжая бессмысленно удерживать уже стабилизированный шкаф (хотя, пожалуй, вернее будет сказать, что это шкаф удерживал Толика), он забегал глазами по комнате, прямо как тогда, в квартире Степана, вновь ожидая какой-то подсказки от стен, плафона, письменного стола, от приземлившегося на подоконник снегиря. Этот снегирь почудился Толику очень опасным свидетелем, и он отцепился от своего деревянного "спасательного круга" для того, чтобы как следует стукнуть по оконному стеклу и прогнать незваного гостя. Вдох-выдох, Толик через силу обернулся, принимая неизбежное: надо было соображать, что делать с телом. *** Вся распаренная и душистая от мыла Зойка вышла из ванной величественно. Именно так, как подобало её внешнему виду - на голове у неё красовалась роскошная корона (обёрнутое вокруг волос полотенце). Кутаясь на ходу в халат она прошла на кухню, где Вадим вовсю уплетал "рот-фронт" и запивал это дело чаем с лимоном. Несмотря на такой прекрасный праздничный досуг, выглядел он не то чтобы очень довольным. Взгляд Вадима был устремлён куда-то в пустоту, и Зоя поняла, что её благоверный снова о чём-то задумался. Скорее в шутку, чем серьёзно, она спросила: -Что, опять про Толика-Самосвала вспоминаешь? И угадала. Вадим чуть дёрнулся, возвращаясь к реальности, посмотрел на Зою, тепло улыбнулся. По-домашнему уютно, как большой кот, промурлыкал: -Какая же ты у меня красавица. Затем, вспомнив что красавица спросила, посерьёзнел: -Да. Про него. Думаю над твоим вопросом о том, как так вышло, что он к нам подселился. Воспоминания даются с трудом. Не потому что как-то больно, нет, буквально сложно вспомнить. Словно в голове у меня подвал замуровали. Вадима передёрнуло. Собственное сравнение, произнесённое вслух, показалось ему каким-то уж шибко зловещим, а дело, вообще-то, шло к ночи. Поэтому самокопания было решено отложить в пользу супружеского долга. *** А ведь где-то там, в Невинномысске, Толик тоже сейчас вспоминал Вадима. Очень кстати сейчас пришлись бы его сильные заводские ручища. Толик расфасовал Васю в чёрные мусорные пакеты, оделся по-рабочему, чтобы не вызывать вопросов у припозднившихся (в новогодние-то праздники их немало) гуляк и теперь тащил свою ношу сомнительными дворами, подворотнями и промзонами в сторону бурной Кубани, которая не замерзала даже зимой. Паника стучала в висках. Из-за сырого воздуха стоял неслабый такой дубак, но Толик не чувствовал холода, не обращал внимания на летящий прямо в глаза снег. Внутри всё бешено колотилось и истерически дёргалось, пару раз Толик даже хотел было бросить свою чудовищную ношу просто посреди улицы и стремглав умчать домой, пока его никто не заметил. Не покидало ощущение взгляда в спину, чьего-то чужого присутствия, пристального, отвратительного внимания. От нервов Толика даже разок вырвало. И всё то время, пока его выворачивало, Толик боялся лишь одного - что вот-вот сейчас сзади подойдут милиционеры, дружинники или просто порядочные бдительные граждане и сцапают его в два счёта. "Больше я так делать не буду. Никогда больше. Я больше не буду" - как ребёнок бормотал Толик себе под нос. В этот момент ему было так страшно, что он правда верил, что больше так никогда не поступит. Наконец-то показалась река. Толик подгадал место, скрытое сугробами и парочкой густых вечнозелёных ёлок, несколько раз осмотрелся и практически прыжком спустился вниз, к самому бурному течению. Нога предательски соскользнула в воду, и Толик чуть не рухнул в реку вместо того, что ещё несколько часов назад ходило, разговаривало, запивало печенье чаем и звалось Кондратьевым Василием Игнатьевичем. Промокший валенок мгновенно стал невероятно тяжёлым, поэтому какое-то время Толик возился просто с тем, чтобы выпутаться из этой внезапной природной ловушки. В процессе "выпутывания" он много причитал, взвизгивал, скулил и плакал - его нервы и так были на пределе, а тут ещё и прямая угроза смерти. Одномоментно навалились всевозможные воспоминания о других ситуациях, где Толик был опасно близок к тому, чтобы отойти в мир иной. Вспомнились, разумеется, те самые Гоша с Юркой, пистолет у виска, свист пули над самой макушкой. Толик яростно завопил и наконец-то выкарабкался. Пакеты в воду он спихивал грубо и совсем нецеремониально, лишь бы поскорее избавиться. В последний из трёх, однако, почему-то захотелось заглянуть на прощание. Толик разворошил шуршащий чёрный материал и взглянул внутрь. Из-за туч как раз вышла луна, и её холодный голубоватый свет упал на искажённое ужасом Васино мёртвое лицо с закатившимися глазами. Толик какое-то время просто его рассматривал. Затем протянул руки и - аккуратно, чтобы не уронить - достал Васину голову из пакета, посмотрел на неё ещё чуть-чуть, затем быстро поцеловал - скорее клюнул - холодные окоченевшие губы бывшего возлюбленного и запустил голову в воду таким же движением, каким отправил бы в полёт мяч во время игры в баскетбол. Затем Толик сбросил в Кубань всё оставшееся. Выполз из низины, деловито отряхнулся - с достоинством советского гражданина! Ещё раз огляделся и, мгновенно успокоившийся и облегчённый, зашагал домой, отдыхать. Отдых вышел продолжительный - вторую свою жертву Толик повстречал только весной.