5

Это произошло зимой. *** Вадим шёл под руку с Зоей, своей новой пассией, а с недавних пор - законной женой, они возвращались домой с катка. Отовсюду доносился радостный смех и громкие разговоры - на дворе были новогодние праздники. Белый снег под валенками скрипел и переливался в свете многочисленных гирлянд, которыми щедро украшали столицу каждую зиму, и именно в этот момент Вадим отчего-то почувствовал себя особенно живым, посвежевшим и похорошевшим. Повинуясь внезапному воодушевлению, он остановил Зойку и, подняв ту над землёй своими сильными ручищами, поцеловал. Крепко так поцеловал, как и полагается делать это заводскому мужику. Зойка сначала очень смутилась, а как только снова почувствовала землю под ногами, зашлась смехом, звучавшим звонко, как колокольчики на санях Деда Мороза. "Заводской мужик" любовался тем, как развевались на ветру выглядывавшие из-под шапки светлые пряди волос его молодой супруги, которая всё продолжала "звенеть" и был абсолютно счастлив. Словно в быстрой перемотке, вдруг пронеслась где-то на обратной стороне Вадимовых глазных яблок вся его прошлая жизнь во всех её омерзительных подробностях. Вспыхивали, один за другим, воспоминания и образы: Лена, её сестра, убогая квартирка с тараканами и крысами, скомканные разговоры о свадьбе, возникавшие исключительно во время непродолжительных Лениных беременностей и исчезавшие сразу же после выкидышей, пьяные драки с ухажёрами Авроры, разборки с соседями, которые были очень недовольны шумами этих самых драк, происходивших, как по расписанию, всегда не раньше трёх часов ночи. Вспыхнул среди всего этого и Толик. Вадим отчётливо вспомнил день, когда видел этого странного подселенца в последний раз: "ебучий караул!", "почистить зубы", бутерброды, тупой нож, отвратительный хлеб, мерзкая заветренная колбаса... "Интересно, что с ним сейчас...?" -С кем? Задорный голос Зои выдернул Вадима из диафильма собственных воспоминаний, и он понял, что последний вопрос задал вслух. -Да так, знакомый один... когда я ещё с Леной был, он жил с нами. Вот он как уехал, я сразу же понял, что и мне нужно оттуда сваливать, вот прям сейчас, иначе - капут, сгнию в этой дыре. Ну, я вещи собрал и вечером того же дня ушёл. -А... этот, который... да как его там...- Зойка смешно свела брови над миниатюрным носиком-кнопкой, пытаясь вспомнить имя, -А, Толик! Это который Толик, да?- наконец радостно воскликнула она. -Да, Толик...- Отозвался эхом Вадим и тут же засомневался, точно ли этого загорелого коротышку звали Толиком. В "коммунальном списке" сознания Вадима из-за своей шевелюры этот жилец значился под именем "Я упала с самосвала, тормозила головой", сокращённо - просто "самосвал". Почувствовав замешательство мужа, (и как она только это делает, ну просто чудо ведь, а не женщина!), Зойка поспешила сориентировать Вадима: -Ну, самосвал! Который Толик-самосвал. -Да, точно.- На этот раз Вадим произнёс это без сомнений и даже утвердительно кивнул. -А чем он занимался вообще? Этот вопрос вновь откинул Вадима в далёкие дебри, побродить по которым он всё никак не решался, хотя, по-хорошему, стоило бы. Хотя бы для того, чтобы ответить себе на самый важный во всей этой истории вопрос - что вообще пошло не так в жизни Вадима, что он оказался в таком дурдоме? Ну вот, время, видимо, пришло. Тем более, что теперь у него была Зойка - маленький, но очень светлый и тёплый огонёк, спасительный в этой жуткой чащобе. Вадим призадумался и даже закурил. А ведь и вправду: чем занимался Толик? Ну, какое-то время вроде бы был...уборщиком в местной столовой? Или это была дневная работа Авроры? Ну, одно другому не мешает... точно! Был уборщиком. Они с Авророй вместе так халтурили. Но это было недолго, а дальше что? Чертовщина какая-то... Стоп. Аврора. От внезапного озарения Вадим чуть не вдохнул сигарету, поймав обеспокоенный взгляд Зойки ненадолго подвис, взвешивая, стоит ли такое ей вообще говорить, но потом решил - стоит. Это же Зоя. От неё не может быть секретов. -Проституцией. Толик этот был педерастом и торговал телом. -О... Настала Зойкина очередь подвисать: она ожидала чего угодно, но не этого. -Дела...- протянула она после некоторой паузы, а затем добавила: -А вообще так вышло, что он к вам подселился? Но ресурс Вадима для обсуждения этой темы был уже исчерпан. *** Толик с Васей, по великому совпадению, тоже были этим вечером на катке. Не на таком роскошном, конечно, как Вадим с Зоей, но с милым рай и в шалаше, и на тесном каточке в центре провинциального городка где-то в Ставропольском крае. Толины родители на праздники уехали к родственникам, к каким - Толик не знал, да и узнать не стремился. Главное, что квартира теперь была в его полном распоряжении, что позволило ему запустить Васю в гости на всё то время, что он собирался провести в Невинномысске. Довольные, приятно уставшие и до сих пор красные от мороза, молодые люди расположились в Толиной комнате с чаем и домашними пирожками. Вася, как обычно, много и экспрессивно говорил, а Толик увлечённо слушал, иногда вставляя какие-то комментарии, мысли или шутки. Ребята были вместе уже четвёртый месяц. Их отношения, по понятным причинам, развивались не так легко и непринуждённо, как обоим хотелось бы. Постоянная игра на публику утомляла обоих и становилась всё более невыносимой с каждым днём. Толик сбился со счёту, сколько раз уже он был опасно близок к тому, чтобы назвать Васю парнем, в то время как положено было говорить "другом". Вася же, в свою очередь, прокалывался иначе: всем своим знакомым и друзьям из института он сообщил, что в Невинномысске у него живёт девушка Тоня. ("А фотографию покажешь? -Нет. Она у меня очень застенчивая, фотографироваться не любит..."). И эта "застенчивая Тоня" в иной раз так и норовила стать Толей, когда о "ней" рассказывали товарищам. В общем, оба пребывали в состоянии постоянного напряжения из-за необходимости следить за языком. Да и сегодняшний поход на каток, честно говоря, был бы куда лучше, если бы они могли спокойно кататься держась за руки, как это обычно и делают пары. Но здесь Толик проявил смекалочку: он разыграл спектакль, в котором ему досталась роль, может, не самая почётная, зато самая приятная в сложившихся обстоятельствах - роль коровы на льду. Молодые люди выглядели со стороны как пара друзей, один из которых постоянно придерживал второго, чтобы тот не расшиб голову. Но все эти неудобства делали их "домашние" свидания особенными, сокровенными, интимными. Когда они оставались наедине, их невозможно было друг от друга оторвать: необходимо было обменяться максимальным количеством объятий, поцелуев и нежных слов, которые можно будет носить в сердце во время следующей неминуемой разлуки. А вот секса у них не было. Были ласки, были стоны друг другу в рот, были дразнящие и сводящие с ума поглаживания через одежду, горячий шёпот на ухо, горящая в глазах страсть. А секса не было. Первые полтора месяца Толик об этом особо не задумывался. Ну нет и нет, да и рано, возможно, ещё. Но чем дальше - тем больше он задавался вопросом о том, почему их с Васей интимная жизнь застряла на уровне 16-ти летних мальчишек. Поначалу спрашивать было неудобно и даже как-то страшно, но потом Толик не выдержал, спросил в лоб: "А почему мы с тобой не занимаемся сексом?". Вася тогда ничего конкретного не ответил, отмахнулся чем-то в духе "пока что не хочется". Толику оставалось только смириться. Однако глубоко в душе у него тогда поселилось новое чувство - некрасивое, вульгарное, эгоистичное, ядовитое. Раздражение. Оно соседствовало с томительным ожиданием и им же подпитывалось, словно какой-то паразит. И Толику приходилось прилагать все свои силы, чтобы давить эту мерзость внутри себя, не дать ей вырваться наружу, даже просто в виде короткого взгляда или красноречивого вздоха. Толик знал, что они могут ранить даже больше, чем слова. А ещё они могут убить доверие, и это почему-то волновало его гораздо сильнее, чем перспектива случайно причинить боль человеку, которого он вроде как любит. А вот почему Толик так в это доверие вцепился и так боялся его потерять... это не было ведомо даже ему. До сегодняшнего дня. В какой-то момент всё пошло по накатанному сценарию - чай допит, чашки отставлены на письменный стол, там же стоит и тарелка с парой-тройкой оставшихся пирожков. Толик мягко приземляется к Васе на колени, тот гладит его бёдра, чувствуя под пальцами всё ещё холодную с улицы ткань брюк. Вася снимает очки и притягивает Толика к себе, держа за волосы - крепко, но не болезненно, он даже не держит, а скорее просто трогает, потому что ему нравятся Толины волосы - вьющиеся, густые, приятные... Сердце бешено колотится, тело требует большего, оно слишком долго голодало. Толины руки ловко проскальзывают под Васин свитер, но пока что не стремятся дальше, гладят подтянутое, крепкое тело через ткань майки. -У тебя очень нежная кожа- шепчет Толя Васе на ухо, после чего тут же касается мягкой, раскрасневшейся мочки самым кончиком языка, заставляя парня застонать громче, чем ожидается от такой простой ласки. У Васи очень чувствительные уши. Его стоны сводят Толю с ума - контролировать себя становится всё сложнее с каждой секундой, он так близко... Он, такой сильный и, казалось бы, неприступный внешне, с армейской выправкой в движениях и тихой силой в жестах, сейчас такой мягкий, податливый, жалобный... и мой, мой, мой! Толик издал сдавленный звук, напоминавший скорее животный рык, нежели человеческий стон и в одно движение сорвал с Васи свитер. Он нуждался в большем. Он был обязан взять большее. Он умрёт, если не получит сегодня большего. Растерявшийся от такой резкости Вася лишь заёрзал под ним чуть активнее, чем прежде, и Толик счёл это согласием. Он бы сейчас счёл согласием что угодно. Опьянённый, дикий, он принялся дрожащими руками расстёгивать ремень Васиных брюк, и только в этот момент, как гром среди ясного неба, на него обрушился прерывистый из-за тяжёлого дыхания протестующий голос: -Нет, Толя, Нет! Не надо. Толик остановился. Скорее автоматически, чем осознанно. Это всегда так происходило - в какой-то момент Вася просто обрывал всё действие, и они возвращались к другим занятиям. Но сегодня, как Толику казалось, всё шло лучше, Вася был податливее, спокойнее... они зашли дальше, чем обычно, и Толик искренне надеялся, что этот раз - тот самый. Но нет. Стук в висках, удушающий жар в груди, пульсирующее, ноющее напряжение между ног - всё это никуда не ушло, а, напротив, словно усилилось в ответ на сопротивление, потому что Толик ужасно устал ждать. Ему казалось, будто парень над ним попросту издевается. Нарочно доводит его до потери контроля и отталкивает, истязает ради собственной забавы. Он поднял на Васю тщательно отточенный перед зеркалом взгляд, выглядевший как растерянность и лёгкое недоумение, но скрывавший за собой желание как минимум высказать своё недовольство в очень громкой и нецензурной форме, а как максимум - ударить по стене кулаком, да посильнее, чтобы побелка с потолка посыпалась. Или, быть может, по Васе. Толик тяжело вздохнул, продолжая при этом мучительно для себя актёрствовать. Вздох должен был звучать как сброс напряжения, а не как попытка удержать себя от рукоприкладства. Вдруг Вася заговорил: -Ты, наверное, думаешь, что я нарочно избегаю... нашей близости, что ты мне неприятен или что-то такое, возможно, даже обижаешься... Это было настолько неожиданно, что с Толика вдруг разом сошли все обуревавшие его чувства. Никогда раньше Вася никак не комментировал эти свои отказы, сегодня он делает это впервые. Вася, тем временем, надел очки и продолжил: -Понимаешь, дело не в тебе. Ты замечательный, ты мне нравишься, я тебя хочу. Но для меня...для меня это всё непросто. Мне... мне сложно пойти до конца, потому что... Толин чуткий слух уловил в голосе Васи смутно знакомые нотки. Свои собственные. Вася сейчас звучал так же, как Толик звучал давным-давно, в квартире у той томной темноволосой женщины, которая сняла его на ночь, когда они выпивали и разговаривали. И тогда он, обезоруженный внезапной заботой о себе и вином, вдруг начал изливать клиентке душу. Это заставило Толика напрячься и сосредоточить всё своё внимание на том, что Вася, по-видимому, собирался ему рассказать. И Вася рассказал. -Мне было 14, когда это произошло. Я не люблю об этом вспоминать, но...это до сих пор со мной. Оно у меня под кожей, понимаешь? В моей крови, глубоко на подкорке моего мозга. -Что случилось?- Спросил Толик, прекрасно зная ответ. -Меня изнасиловал мой старший брат.- Выпалил Вася каким-то мученическим выдохом. Толик медленно кивнул, глядя Васе прямо в глаза и внутренне поражаясь тому, что они были совершенно сухие. Вася затравленно сцепил руки и уставился на свои пальцы, потом резко вздрогнул, словно увидел на какое-то мерзкое насекомое. -Это было лето, нас отправили к бабушке - помочь в огороде, подышать свежим воздухом, ну, как и всех. Неделю всё было как всегда, совершенно ничего не обычного. Я помню, пытался, когда думал об этом, вспомнить какие-то знаки, предпосылки, но... ничего. Ничего не предвещало. Васин голос дрогнул на грани всхлипа, Толик положил руку ему на плечо. Проглотив рыдание, Вася продолжил: -Там у нас было две речки, поближе и подальше. На той, что поближе, вся деревенская детвора купалась, яблоку было негде упасть, а на дальней почти всегда было безлюдно. Брат предложил сходить туда, чтобы без толкотни, я согласился. Дурак, наверное не стоило... но разве я мог знать? Разве могло мне в голову такое прийти? Вася резко замолчал и, кажется, даже перестал дышать. Бросил быстрый взгляд на Толика, накрыл его ладонь своей и сжал. Панически так сжал, отчаянно, словно желал убедиться, что Толик не был галлюцинацией, что он правда рядом и готов слушать. Толик был рядом. Толик был готов слушать. -Мы пришли, один раз искупались, вышли из воды позагорать, и тогда... Вася сорвался в истерический скулёж и изо всех сил зажмурился - так жмурятся маленькие дети в надежде спастись от монстра под кроватью. Но Васин монстр был не под кроватью. Он был в его голове. И он был не один. Вася сидел так какое-то время, а Толик выжидал. Не ждал. Выжидал. Как затаившееся в кустах хищное животное. Осторожно положил ногу на ногу - надо было скрыть возбуждение. Дикое, отвратительное возбуждение, которое не прошло - о нет, оно лишь усилилось в тот момент, когда Толик понял, о чём ему сейчас поведают. Он сейчас не думал, он чувствовал. Он был ведом каким-то инстинктом, до сего момента спавшим где-то глубоко внутри. И Инстинкт подсказывал, что Толик близок к чему-то новому, грандиозному и очень приятному. -Он тогда уже здоровый был, ему было 19, он навалился, едва я прилёг, я сначала подумал, что он собирается со мной в шутку побороться, я не понимал... Он меня ударил. По-настоящему ударил, нос мне разбил, я даже опомниться не успел, он меня перевернул, снял с меня плавки и...нет, нет! Я не могу, не могу! Вася схватился за голову и закачался туда-сюда, у него началась истерика. По щекам текли слёзы, речь слилась в один единый поток захлёбывающихся, сумбурных звуков, лишённых ритма и интонации, но вскоре пропали и они, и Вася просто завыл, уткнувшись лицом в колени и так и замер, даже плечи его больше не двигались, хотя он не прекращал рыдать. А Толик был в восторге. Он ощутил то же, что и тогда, летом, в этой самой комнате, только на этот раз это было намного сильнее. И теперь он всё понял. Вот, к чему всё шло с самого начала. Вот, о чём шептал ему этот пробудившийся, необузданный инстинкт. Толик осторожно, чтобы не вспугнуть раньше времени, обнял всё ещё подвывавшего Васю, положил голову ему на плечо, поцеловал в висок. Он действовал по чистому наитию и даже сам удивлялся тому, что это происходит и получается так хорошо, так обманчиво-правильно и естественно, словно он долго и упорно этому учился. Вася в ответ на эту, как ему казалось, трогательную и заботливую ласку стал постепенно успокаиваться. Через некоторое время он наконец-то поднял голову и взглянул Толе в глаза. Взглянул и испугался. Светлые-светлые, почти белые, с крошечными зрачками, совершенно нечеловеческие... Вася часто говорил Толику, что они красивые, он и в самом деле так считал, но сейчас ему казалось, что ничего страшнее этих глаз он в своей жизни не видел. Вася стушевался и спросил хриплым от слёз голосом: -Толь...ты.. ты чего? Вместо ответа Толик лишь улыбнулся, наклонился ближе, и прошептал Васе в самое ухо каким-то утробным, совсем не своим, чужим голосом: -Я никогда не видел тебя более красивым, чем сейчас. Толик не врал. Сейчас Вася действительно стал для него прекраснее, чем когда-либо. Запуганный, трясущийся, сломанный, страдающий, разбитый... мой. Теперь точно мой. Вася не успел переварить услышанное, Толик со всей силы ударил его по лицу, целясь в нос. Нарочно стремясь повторить действие Васиного брата, разыграть новый спектакль, но не безобидный и милый, как на катке, а исключительно жестокий и садистский, который стал бы для него прелюдией к тому, что, на самом деле - теперь он чётко это осознавал - давно назревало внутри него. Совершенно не ожидавший такого парень тут же упал ничком на кровать, больно стукнувшись затылком о батарею, примыкавшую к ней вплотную. В глазах потемнело, на секунду все чувства пропали в принципе, у него возникла мысль о том, что он, должно быть, только что умер. Но нет. Для Васи всё только начиналось. Свет, падавший теперь прям на лицо, был подобен для него раскалённой магме. Он не открывал глаза - слишком больно. Как слепой котёнок, Вася что-то пытался найти руками перед собой. Возможно, что Толика. Но тот предусмотрительно уселся так, чтобы Вася не мог до него достать. В конце-концов Вася бросил попытки найти что-то в окружавшей его неизвестности и потянулся к себе: ощупал нос и затылок. Руки сделались мокрыми и горячими. Кровь. Это осознание, возможно, подействовало несколько отрезвляюще, и Вася закричал, попытался вскочить - но Толик тут же приложил его с другой стороны, на этот раз в челюсть. Выбил ему зуб. Вася снова рухнул, прижал руки ко рту, завыл протяжно и страшно, даже страшнее, чем когда пребывал в своих кошмарных воспоминаниях. Оно и неудивительно: ведь воспоминания эти оживали прямо сейчас. Толик счёл этот момент идеальным, чтобы совершить ещё один рывок - перевернуть Васю на живот. Так он и поступил. Толик уселся сверху, вдавливая задыхающегося (лицо его было теперь плотно вжато в подушку) в кровать. Вид раны на затылке парня привёл его в совершенное безумие. Издав жуткий гортанный звук, полный звериного желания, Толик припал к ней: целовал, вылизывал, откусывал куски кожи и с упоением их проглатывал, впадая в экстаз от вкуса крови. Васины крики поглощала подушка. Толик довольно хмыкнул - всё складывается как нельзя лучше, но прежде чем он приступит к самому главному, нужно подстраховаться. Толик вывернул Васе обе руки. Это, на удивление для него самого же, оказалось не так уж сложно. Толик приподнялся, довольно оглядывая результат своих манипуляций. Вася уже перестал кричать, он лишь плакал и скулил в подушку, принимая неизбежность своей участи - человек, которому он открылся, которого он полюбил, которому он доверился, оказался таким же волком в овечьей шкуре, что и его брат. И теперь он тоже его изнасилует. И наверняка потом убьёт. Словно почувствовав Васины мысли, толик издевательски усмехнулся: -Твоя опрометчивая доверчивость тебя и погубила. Вася ничего не ответил. Мыслями он уже был далеко отсюда. Он вспоминал маму, папу, сестёр, любимого кота, которых больше никогда не увидит. И они тоже его не увидят. Васе хотелось одного - испустить дух как можно быстрее, и жалел он тоже лишь обо дном - о том, что не успеет попрощаться с теми, кто был ему дорог. Толик рывком снял с Васи брюки вместе с трусами и, кажется, даже порвал их в процессе. Следующим движением он обнажил ниже пояса уже себя. Скорее в качестве унизительного жеста, чем ради практической пользы, Толик сплюнул на свой член. Сделал это громко, чтобы Вася слышал, чтобы ему было мерзко и страшно. Толик вошёл одним грубым движением. Вася завопил. Не закричал, нет, этот звук не шёл ни в какое сравнение с теми, что он издавал во время избиения. Это был самый настоящий вопль, полный боли и отчаяния. В гораздо меньшей пропорции, но там было ещё кое-что: последняя, жалкая попытка воззвать к жалости своего палача. Это Толик тоже знал по себе. На белой простыни под ними начало медленно расти красное пятно. При виде этого Толик глухо застонал: он хотел, ох, как же он хотел, чтобы это произошло! Чтобы он разорвал Васю с первого же толчка. И как же он был доволен тем, что у него это получилось. Толик вдавил Васину голову в подушку, ему нравились звуки, которые издавала его первая жертва, но зато они могли не понравиться соседям. И, тем более, милиции, которую соседи могут вызвать. Дальше всё происходило как в тумане: Толик впервые был на такой высоте, впервые был охвачен этим дьявольским экстазом, этой всепоглощающей жаждой, этим живодёрским стремлением. Он насаживал Васю на себя, как какую-то тряпичную куклу, каждый раз стремясь толкнуться дальше, грубее, он хотел разорвать его ещё больше, чем уже сделал. Крови было так много, что её запах наполнил воздух: он был тошнотворным, но сейчас Толику не было до этого никакого дела. Внизу было мокро и горячо, Вася в его железной хватке медленно умирал - он это чувствовал. Чувствовал, как жизнь покидает это тело, которым он сейчас так бесчеловечно пользовался. Преддверие оргазма было чудовищным. Толик остервенело бил Васю кулаками по спине, по голове, по шее, кусал его, Один из укусов был настолько сильным, что у Толика надкололся зуб, но этого он не замечал, это было не важно. Важно было то, что он вот-вот достигнет разрядки, самой лучшей в своей жизни, самой сладкой. В самый последний момент у Толика перед глазами вдруг пролетели худшие эпизоды его прошлого: домогательства соседа в детстве, потом - работа на панели, последний "сеанс" с клиентами, собственная боль, пистолет у виска... Да. Теперь он всё понял: вот, что ему было нужно. Из мученика стать мучителем. Кульминационный толчок пришёлся в уже мёртвое тело. Как только судорога оргазма отступила, Толик только и смог, что кое-как отцепиться от трупа и упасть рядом с ним, мгновенно отключившись.