Per aspera ad astra

***

(Жан Ив Моро "Всё ради игры")

***

В огромном, мрачном замке Эвермор, где тени сгущались, словно живые существа, а воздух звенел от предчувствия беды, в одной из комнат томился Жан. Ему едва исполнилось четырнадцать, но в его глазах плескалась такая древняя усталость, какую не встретишь и у старцев. Пару месяцев, проведенных в этих проклятых стенах, превратились в нескончаемую пытку. И дело было не только в изнуряющих тренировках, но и в той леденящей душу жестокости, с которой обращались с ним товарищи, ведомые беспощадным Рико – воплощением садизма, облочённым в человеческую плоть.

Комната, которую он делил с Зейном, словно зеркало отражала его внутреннюю скорбь. Черные стены давили, как надгробные плиты, а тусклый свет настольной лампы лишь подчеркивал гнетущую безысходность. Сегодня Жан остался один. Ему даровали неделю передышки – жалкое подобие милости за те невыносимые страдания, что ему пришлось претерпеть. Причиной этой "милости" стал перелом ноги. Издевательства Рико над Жаном сложно было назвать тренировками. Скорее, это были изощренные пытки, замаскированные под подготовку, где за малейшую провинность следовало жестокое возмездие: удары клюшкой, таскание за волосы, унижения, выжигающие душу каленым железом. И вот однажды Рико ударил Жана клюшкой по ноге с такой силой, что кость возле бедра треснула с отвратительным хрустом, пронзив тело адской болью. Но и этого ему показалось мало – Рико заставил его продолжать тренировку. Обессиленный, Жан рухнул на паркет, и при падении сломал колено. Он лежал, не в силах пошевелиться, а боль разливалась по телу обжигающей лавой, сосредотачиваясь в раздробленной ноге. Рико стоял над ним, словно безумный палач, с наслаждением в глазах наблюдая за его агонией. Вместо помощи он лишь выплюнул слова, полные презрения: "Ты слабак. Ты никогда не станешь настоящим игроком, если не научишься терпеть боль." Подъём в Эверморе был ранним – это правило, которое Жан выучил на собственной истерзанной шкуре. После бесчисленных побоев и оскорблений, со сломанной ногой, окровавленным носом и багровыми кровоподтеками под глазами, он даже не нашел в себе сил переодеться. Так и уснул в тренировочной форме, пропитанной потом, грязью и кровью – запахом страдания и унижения. Каждое движение отзывалось мучительной болью в ноге, словно кто-то вонзал в нее раскаленные иглы. Он попытался приподняться, но острая, нестерпимая вспышка заставила его зажмуриться и издать тихий стон, полный отчаяния. Лежать было невыносимо, но встать – казалось, равносильно самоубийству. Жан знал, что впереди его ждет еще один день, сотканный из страданий и унижений, что ему придется вновь надеть маску безразличия и сносить удары судьбы. Собрав всю свою волю в кулак, он медленно, с трудом опираясь на руки и здоровую ногу, все же сел на край кровати. Боль пронзила его, словно раскаленный клинок, но он терпел, стиснув зубы до боли в челюстях. Сделав несколько глубоких, прерывистых вдохов, он решился на большее. Еле передвигая ноги, словно древний старик, Жан доковылял до умывальника. Холодная вода, брызнувшая на лицо, принесла лишь мимолетное облегчение. Он поднял взгляд и встретился со своим отражением – в зеркале на него смотрел незнакомец. Измученный взгляд, запавшие щеки, печать скорби на лице – все это делало его старше своих лет. Вернувшись к кровати, он тяжело опустился на нее, чувствуя, как нога пульсирует от боли, словно живая. Голова была пуста, словно выжжена огнем. Он смотрел на пустую кровать напротив, и в груди разливалась тоска, холодная и всепоглощающая. Боковым зрением он заметил спортивную сумку, с которой когда-то приехал в это проклятое место, полное боли и страха. Сейчас она казалась чужой в этой унылой комнате, словно осколок прошлой, счастливой жизни. Несколько мучительных минут Жан просто смотрел на сумку, собираясь с силами, чтобы совершить еще одно усилие. Наконец, с трудом превозмогая боль, он дотянулся до нее. Замок открылся с противным скрипом, словно жалуясь на свою тяжелую судьбу. Заглянув внутрь, он увидел сложенную пижаму – старую, поношенную, но такую родную и домашнюю. Мгновенно пустота в голове сменилась неожиданным спокойствием, смешанным с ноткой грусти и едва уловимой, почти забытой радостью. Грустью от того, что он все еще здесь, в этом аду на земле. Радостью от того, что сейчас он один, предоставлен сам себе, и никто не причинит ему вреда. С огромным трудом он попытался натянуть на гипс штаны. Получилось не сразу – грубая ткань цеплялась за шершавую поверхность, причиняя дополнительную, почти невыносимую боль. Но Жан не сдавался, превозмогая страдания с упрямством, достойным восхищения. Наконец, штаны были на месте, скрывая под собой уродливый гипс. Затем он натянул майку, чувствуя себя хоть немного, но лучше, словно надел броню, защищающую его от внешнего мира. Его взгляд снова упал на сумку, лежавшую рядом с ним на кровати. В свете настольной лампы, бросавшей мягкие, призрачные тени, он заметил нечто знакомое, спрятанное под слоем одежды. Что-то светлое, мягкое, вызывающее щемящую тоску в сердце… Приблизившись, он разглядел краешек плюшевого мишки нежно-молочного цвета. Сердце Жана болезненно сжалось. Он совершенно не помнил, чтобы клал его в сумку. Это же подарок его младшей сестре, Элоди. Он лично выбирал этого мишку, зная, что скоро уедет, и хотел, чтобы у нее было что-то, что напоминало бы о нем, утешало в те моменты, когда дома воцарится жестокость, с которой он, находясь так далеко, ничего не мог поделать. Жан осторожно достал мишку, его пальцы бережно ощупывали мягкую, шелковистую шерстку, словно боясь повредить что-то хрупкое и бесценное. Он все еще не понимал, как игрушка оказалась в его сумке. Внезапно на его ногу упал крохотный, сложенный в несколько раз, вырванный из тетради листок бумаги. Развернув его дрожащими руками, Жан увидел детский, немного корявый почерк, знакомый до боли. Там было написано трогательное послание: "Привет, это Элоди. Знаешь, я не люблю, когда ты куда-то уезжаешь, потому что это очень-очень скучно. Поэтому я тихонечко положила мишку тебе в сумку, чтобы тебе тоже не было скучно одному. Пусть он тебя обнимает, и тебе сразу станет тепло и весело, как будто я рядом! Он будет тебе напоминать обо мне. Не скучай, я тебя очень-очень люблю ♡♡" Невольная, легкая улыбка тронула его губы, разгоняя туман грусти. В груди разлилось тепло, словно само солнце заглянуло в самое сердце. Он крепко обнял мишку, чувствуя, как волна нежности накрывает с головой, смывая все тревоги и заботы. Забыв про усталость, Жан плюхнулся на кровать, прижимая медвежонка к себе, словно к самому дорогому сокровищу. Он уткнулся лицом в его мягкий бок, вдыхая едва уловимый аромат дома и Элоди, аромат, пропитанный любовью и безмятежностью. Словно дитя, которому вернули давно утраченную, самую заветную мечту, он прижал медвежонка к груди, и волна тихой, лучистой радости затопила его сердце. Кончиками пальцев, робко и бережно, он перебирал мягкий мех, словно приоткрывал дверь в мир, где боль и страдания – лишь далекое эхо. В каждом стежке, в каждой крошечной детали он искал отражение надежды, разгадывал тайну этого маленького существа, ставшего символом нежности и безграничной любви. Усадив мишку рядом, он погрузился в тихий, задушевный разговор, полный детской непосредственности и чистой веры в чудеса. В каждом движении сквозила трепетная нежность, такая искренняя и неподдельная, что все горести мира отступали прочь. Время текло незаметно, наполняя комнату тихим бормотанием и теплом, согревающим душу. Утомленный светлой радостью и переполненный чувствами. Он заснул, словно безмятежный ребенок, не выпуская медвежонка из объятий. Сквозь пелену дрёмы он ощущал мягкость меха, слышал тишину комнаты и чувствовал, как тепло любви окутывает его, словно невесомое, ласковое одеяло.Жан погрузился в мир, где нет места одиночеству, а есть только тепло, любовь и робкая надежда на счастливое завтра.

***

Happy end

***

Эпилог

Так прошла неделя, сотканная из липкого страха разоблачения и хрупкого счастья от обладания осколком прежней жизни, частицей сестры и дома. Жану пришлось вновь выйти на поле, Рико явился за ним, словно сама смерть. Кости в ноге Жана ещё ныли, отзываясь болью на каждое движение, но кто он такой, чтобы перечить тому, кому он принадлежит целиком и полностью? Он – вещь, лишённая чувств, воли, желаний. Он – никто, и горькое осознание этой истины с каждым днём впивалось в его душу всё глубже. Сопротивление было бесполезно, он знал это нутром, но упрямо цеплялся за надежду, понимая, что каждое проявление непокорности лишь усугубит его положение. Сегодня его заставили тренироваться больше шестнадцати часов, переступая все мыслимые границы. Возвращение в комнату было пропитано робкой надеждой на то, что он сможет хоть ненадолго укрыться в созданном им мире, окружённом дорогими сердцу вещами. Он вошёл в ванную, и горячие струи воды смыли с его тела не только пот и усталость, но и тягостное бремя унижений и пережитого. Он шагнул в спальню. В полумраке комнаты дрожал свет настольной лампы. Опустившись на край кровати, он потянулся под неё, вслепую шаря рукой в поисках спортивной сумки, которую прятал всякий раз, когда в комнате появлялся Зейн – в этом месте нельзя было доверять никому. Рука не нашла ничего. Он лёг на пол, заглядывая под кровать… пустота. В голове – вакуум, а в груди бешено колотится сердце, разгоняя волны обжигающей паники. Дверь распахнулась, и в комнату вошёл Зейн, словно ничего не случилось, с непроницаемым выражением лица. Равнодушный и холодный. Жан перевернулся и сел. – Рико сжёг твою сумку, – бесстрастно произнёс Зейн. – Забудь. Здесь больше нет ничего твоего. Теперь ты – ворон. Жан застыл, словно пораженный громом. Слова Зейна врезались в сознание, отзываясь гулкой пустотой. "Рико сжёг твою сумку…" Это значило, что все, за что он так отчаянно цеплялся, все, что давало хоть слабую надежду на связь с прежней жизнью, было уничтожено. Внутри все похолодело. Боль в ноге, усталость после изнурительной тренировки - все это отступило на второй план, погребённое под волной отчаяния. Он смотрел на Зейна, но видел лишь отражение своей собственной беспомощности. Равнодушное лицо Зейна, его ледяной взгляд, стали символом той реальности, в которой Жан теперь существовал. "Забудь, тут нет ничего твоего, теперь ты ворон", - эти слова звучали как приговор. Он – лишь безликая часть стаи, лишенная прошлого, имени, индивидуальности. Вещь, принадлежащая Рико. Жан медленно поднялся с пола, ощущая, как земля уходит из-под ног. В голове билась одна мысль: сопротивляться бесполезно. Любая попытка вырваться приведет лишь к новым страданиям. Он - ворон. И его клетка захлопнула сь навсегда.