В полной темноте

Утреннее солнце заливало двор трактира мягким светом, отбрасывая длинные тени на вымощенную камнем землю. Воздух был прохладным, но свежим, наполненным запахом влажной травы и дыма от затухающего костра. Цири и Бриана вышли из дверей, шаги их были лёгкими, но уверенными. На обеих были чёрные кожаные доспехи ведьмаков — простые, но надёжные, плотно облегающие фигуры, защищающие тело, но не сковывающие движения. Цири привычно поправила ремень, на котором висел её меч, а Бриана вздохнула, оглядывая двор и замечая, как Лютик уже о чём-то взахлёб рассказывал Геральту, жестикулируя так, будто дирижировал невидимым оркестром.   — О, наконец-то! — воскликнул он, завидев девушек. — Вы только посмотрите на них, Геральт! Черные доспехи, холодный взгляд, сжатые губы… вот что делает дурное влияние ведьмаков с невинными девушками!   Геральт лишь вздохнул и хлопнул Плотву по шее, не удостоив барда ответом. Цири закатила глаза.   — Лютик, когда ты последний раз смотрел в зеркало? — спросила она. — Ты выглядишь так, будто сам недавно из логова монстра вылез.   — Логова красоты, ты хотела сказать? — прищурился он, откинув с лица непослушную прядь. — Ну, я прощу тебя за такую оплошность, дитя моё.   — Дитя? — переспросила она, прищурившись.   Лютик, уловив в её тоне подвох, лишь улыбнулся и сделал шаг назад, театрально постанывая, когда подошёл к своей лошади.   — Боги… спина… — простонал он, хватаясь за поясницу.   Цири фыркнула и скрестила руки на груди.   — Стареешь, Лютик. Скоро начнёшь слагать баллады о болях в спине.   Бард задумчиво провёл рукой по подбородку, изображая глубокую задумчивость.   — Может быть… но ты ведь тоже уже совсем взрослая. Скоро придётся искать тебе жениха…  Цири ухмыльнулась, подавшись вперёд.   — Давай начнём с тебя, дедушка. Может, поселить тебя в доме престарелых бардов?   Лютик всплеснул руками, будто оскорблён до глубины души.   — О боги, за что мне такое наказание?!   Геральт качнул головой и снова похлопал Плотву по шее. Бриана в это время сидела на своей лошади и смотрела вдаль, наблюдая за птицами, что кружили в ярко-голубом небе. Свободные, парящие, без обязательств. Будет ли она когда-нибудь такой? Смогут ли её крылья развернуться так же широко, или же их навсегда подрежут цепи ведьмачьей судьбы?   Лютик, покряхтев и пару раз чуть не упав, наконец запрыгнул в седло.   — Ну что ж, господа ведьмаки, путь ждёт!   Они двинулись на восток, направляясь к городу Бодрог.   Бодрог встречал их шумом и суетой — город, расположенный на перекрёстке торговых путей, славился своими рынками и умельцами. Узкие улочки заполняли гулкие голоса торговцев, запахи специй, свежего хлеба, рыбы и жареного мяса смешивались в густом коктейле, ударяющем в нос. Повсюду мелькали телеги с товарами, лавки с тканями и доспехами, маги-ремесленники демонстрировали свои зачарованные товары, обещая невероятные чудеса тем, кто готов заплатить.   Но долго задерживаться здесь они не стали. Их путь лежал дальше — на север, к Кераку, а затем в Брокилон.   Дорога тянулась ленивыми изгибами через поля и леса, а воздух наполнялся звуками: пение птиц, стрекотание кузнечиков, шелест листвы на ветру. Лютик, как всегда, не мог сидеть тихо, и вскоре начал напевать себе под нос, сочиняя новую балладу.   Бриана не слушала. Она смотрела по сторонам, ловила каждую мелочь: солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву, блики света на лошадиной сбруе, отпечатки копыт на пыльной дороге. Всё это хотелось запомнить, будто в любой момент всё могло исчезнуть.   Громкий смех Цири вывел её из размышлений.   — Нет-нет, подожди, повтори! — засмеялась девушка.   Лютик, приосанившись, поднял руку, будто призывал к вниманию.   — Как скажете, моя юная леди!   Он прочистил горло и с видом величайшего поэта в мире запел:   — Волчица с глазами цвета льда,       В бою ей равных нет и в мире целом.       Но сердце прячет, вьюгой заледеня,       Чтобы однажды пламя стало пеплом. Бриана резко обернулась, сузив глаза.   — Повтори.   Лютик с хитрой улыбкой поклонился ей прямо в седле.   — Волчица с глазами цвета льда…   — Я слышала, — перебила она. — И что это значит?   — Это значит, что ты потрясающий персонаж для баллады! — радостно воскликнул бард. — Загадочная, сильная, суровая… народ будет в восторге!   — Ещё рано слагать обо мне баллады, — хмуро пробормотала она.   Цири хихикнула.   — О, не переживай, он ещё десять раз их переделает. Однажды ты будешь рыдать над утерянной любовью, в другой версии — предавать нас всех, а в третьей станешь дочерью какой-нибудь богини.   — Я запишу! — кивнул Лютик, изображая деловую серьёзность.   Геральт лишь устало вздохнул.   — Лютик, может, просто петь?   — Ах, ты меня недооцениваешь, ведьмак! Баллада о волчице уже звучит в моей голове!   — Тогда, может, оставь её там? — предложил Геральт.   Бриана закатила глаза, но краем губ улыбнулась. Лютик лишь покачал головой, мурлыкая себе под нос. Цири смеялась. И пока лошади шагали вперёд, а дорога уводила их всё дальше на север, воздух был наполнен теплом, шутками и звуками новой, ещё не сложенной до конца баллады. Лунный свет проливался на дорогу серебристыми бликами, наполняя лесную чащу холодным сиянием. Воздух был влажным, тяжёлым, с терпкими нотами древесной коры и далёкого костра. Ветки старых деревьев скрипели под порывами ветра, а ночные создания пробуждались, выходя на охоту. Плотва шагала ровно, её копыта мягко постукивали по утоптанной земле, и этот ритм смешивался с шуршанием листьев, с едва уловимым дыханием спутников. Они двигались медленно, осторожно, настороженно всматриваясь в полумрак впереди.   Геральт первым заметил деревню. Она казалась самой обычной — небольшие деревянные дома с низкими крышами, сложенные из крепких брёвен, загоны для скота, колодец посреди площади. Здесь ведьмак уже бывал: доброжелательные люди, радушные, незамысловатые. Им было всё равно, кто стоит перед ними — человек, эльф или ведьмак, — и Геральту это место нравилось. Но сейчас что-то было не так. В окнах не горел свет. Тени домов лежали неподвижно, ни единого отблеска факела, ни намёка на жизнь. Но люди были — фигуры стояли вдоль домов, казалось, они просто наблюдали, не двигаясь, за прибывшими.   Ведьмак стиснул зубы и резко натянул поводья, заставляя Плотву остановиться. Остальные сделали то же самое. В воздухе висел едва уловимый запах — пряный, с металлической ноткой, с оттенками чего-то… гнилого. Он знал этот аромат. Гвоздика, смешанная с проклятьем, которое питается злостью. Оно отравляет разум, высасывает свет, оставляя лишь темноту и безумие. Геральт хотел развернуться, сказать всем, что нужно уходить, но Лютик уже шагнул вперёд.   — Миледи, какая встреча! — воскликнул бард, увидев знакомую девушку у крыльца одного из домов.   Та не ответила. Лицо её было мертвенно-спокойным, взгляд пустым, но Лютик этого не заметил или не захотел замечать. Он подошёл ближе, прикоснулся к её плечу, улыбаясь, и тогда она закричала. Её крик был не просто громким, он был наполнен дикой, необузданной яростью, звериным рыком, что разорвал тишину ночи. В мгновение ока она кинулась на Лютика, впившись в его грудь когтями, лицо её исказилось, а пустые глаза вдруг наполнились кровавым блеском.   Лютик завопил в ответ, отшатнувшись, но было поздно — когти вонзились глубже.   Цири молниеносно рванулась вперёд, меч сверкнул в лунном свете, и в следующий миг голова девушки, ещё секунду назад стоявшей перед ними, покатилась по земле. Кровь, тёмная, густая, хлынула фонтаном, забрызгав землю, одежду, лица.   — Вставай, бард, — рявкнула Цири, с силой дёргая Лютика за руку. — Не хватало здесь ещё одного трупа.   — Я буду слагать о тебе баллады, но только если спасёшь меня, — пробормотал он, хватаясь за своё окровавленное одеяние.   Цири лишь хмыкнула, не убирая мечи. Она крутанула их в руках, становясь в боевую стойку, ожидая новых атак. Геральт оглянулся на Бриану. Девушка уже открывала маленький флакон с мутной жидкостью. Он знал, что это — ведьмачий эликсир, но не успел её остановить. Она сделала глоток, и её глаза тут же загорелись нечеловеческим светом.   Она прыгнула с лошади, приземляясь на мягкую землю, колени пружинисто смягчили удар, и Геральт мог бы поклясться, что на одно мгновение в ней появилось что-то… чужое.   Из тьмы двинулись другие. Они шли медленно, раскачиваясь, будто марионетки. Лица без эмоций, руки искривлены в неестественных позах, суставы были вывернуты, как у сломанных кукол. Но стоило сделать им ещё шаг, как они вдруг взорвались движением, сорвавшись с места, бросаясь вперёд, словно голодные звери.   Меч Геральта взвился, встречая первого из них, лезвие рассекло грудную клетку, но тварь даже не вскрикнула. Цири крутанулась на пятке, прорезая воздух серебряным клинком, а Бриана рванула вперёд, её движения были быстрыми, точными, эликсир вёл её, усиливая рефлексы, делая её сильнее.   Лютик стоял в центре этого хаоса, нервно перебирая струны лютни, напевая что-то себе под нос, словно это могло защитить его.   Геральт мельком взглянул на Бриану — она сражалась искусно, точно, её удары были выверены, но вдруг… что-то изменилось.   Кто-то из тьмы прошипел:   — Ведьмачья шлюха.   И в одно мгновение её тело напряглось. Её лицо исказилось от ярости, а затем она взорвалась движением. Она повалила одержимого на землю, быстрым движением выхватила кинжал и начала наносить удары. Маленькие, точные, болезненные. Раз за разом лезвие входило в тело, и чем больше крови стекало по её рукам, тем более диким становился её взгляд.   Геральт почувствовал, как внутри холодеет.   — Бриана! — рявкнул он, заставляя её остановиться.   Она замерла. Грудь её тяжело вздымалась, пальцы сжимали рукоять кинжала так, что побелели костяшки. Она медленно подняла взгляд.   Но это был не её взгляд.   Геральту показалось, что на него смотрит зверь. Что-то дикое, голодное, затерявшееся внутри неё. Её глаза светились иначе, темнее, глубже, опаснее.   Он медленно опустил меч, наблюдая за ней.   — Ты что творишь? — его голос был низким, твёрдым, но в нём сквозила осторожность.   Бриана моргнула. Раз. Два. Глубоко вдохнула, огляделась. На её руках кровь. На её одежде кровь. Она дотронулась до лица — кровь.   Что-то внутри неё дёрнулось, перевернулось, скрутилось в узел. Она резко вскочила на ноги, делая шаг назад, глаза метались.   Её трясло.   Геральт ничего не сказал.   Но знал — что-то внутри неё только что сломалось. Огненные языки взметались ввысь, пожирая останки, рассыпая искры в ночное небо. Костёр был огромен, жаркий, его пламя то и дело колыхалось, словно пыталось дотянуться до звёзд. Тёмный дым поднимался густыми клубами, а запах горелого пл плотно оседал в воздухе, пропитывая одежду, волосы, даже саму землю. Бриана смотрела, как пламя с хрустом поедает плоть, как сквозь треск горящих брёвен проступают чёрные, опалённые кости, как тепло этого огня совсем не согревает её изнутри. Она думала о том, что огонь, каким бы ярким он ни был, не может быть свободным. Он зависит от ветра, от сухости дерева, от того, кто его зажёг. Его можно поддерживать, можно задуть, он никогда не решает сам. Она задумалась, а что, если и она — такое же пламя? Сияющее, яростное, но полностью зависящее от тех, кто его окружает.   Она сидела у костра, обхватив руками колени, в свете огня её лицо казалось ещё бледнее, а длинные волосы оттеняли тёмные тени. В её взгляде не было ужаса или отвращения к тому, что сейчас происходило. Нет, отвращение она испытывала не к трупам, а к самой себе. К тому, что позволила себе сломаться, что почувствовала удовольствие, пронзая ножом проклятого, что где-то в глубине души ей это понравилось. Она чувствовала себя чужой среди тех, кто сидел неподалёку — Геральта, Цири, даже Лютика. Словно она здесь лишняя. Белая ворона.   Она не заметила, как рядом оказалась Цири, пока та не коснулась её плеча. Пальцы девушки были тёплыми, живыми, и этот простой жест вернул Бриану в реальность.   — Это было проклятие. Оно вскрыло то, что ты подавляешь, — голос Цири был мягким, спокойным, но твёрдым.   — Нет, — едва слышно выдохнула Бриана, не отрывая взгляда от пламени. — Это была я.   Цири нахмурилась, но не стала спорить. Она лишь осторожно сжала ладонь Брианы, как бы давая понять, что не собирается отпускать её в эту тёмную бездну мыслей.   — Это не определяет, кто ты. Важно не то, что внутри, а то, что мы выбираем делать с этим.   Бриана кивнула, но внутри остались сомнения. Они прочно поселились в её душе, цепляясь за страх, за вину, за то, что она сама до конца не понимала, где заканчивается её истинное "я" и начинается что-то чужое, тёмное, дикое.   Тишину нарушил голос Лютика. Он задрожал в начале, но затем приобрёл привычную певучесть.   — Волки спят среди деревьев,      Нетопырей качает ветер,      Бойся упыря, ведьмы и духа,      Не позволяй ей дрожать одной…   Геральт закатил глаза и шумно выдохнул.   — Это, наверное, самая ужасная из твоих песен.   — Самая ужасная, но правдивая, — пожал плечами Лютик, не обижаясь.   Геральт скептически хмыкнул, но ничего больше не сказал. Он перевёл взгляд через костёр, где сидели девушки. Цири что-то тихо говорила Бриане, пытаясь приободрить её, но ведьмак видел, что та едва слушает. Она сидела, опустив плечи, волосы прядями падали на лицо, а тени от пламени плясали на её коже, словно тоже были частью той бури, что бушевала у неё внутри.   Что с ней происходит? Он не мог не думать об этом. Он знал, что проклятия вытягивают наружу самые тёмные стороны человека, но то, как она бросилась на того одержимого, как её лицо исказилось в порыве ярости — всё это не выходило у него из головы. Было ли в её душе больше тьмы, чем света? Или она просто не научилась с этим жить? И если так, то в этом была его вина?   Геральт стиснул зубы. Может, он действительно виноват. Может, ему стоило быть рядом, тогда, в прошлом. Может, стоило не уходить. Может, стоило...   Он не был человеком, который привык сожалеть, но сейчас ощущал, как внутри что-то сжимается от этого глупого, но назойливого чувства. Он должен извиниться. Перед ней. За что? Даже он сам не знал. Может, за то, что когда-то был для неё наставником, а потом просто исчез? Может, за то, что теперь видит, как она ломается, и не может ничего сделать?   Но он не стал говорить об этом сейчас. Не хотел разрушать эту сестринскую атмосферу между девушками.   Геральт перевёл взгляд на Бриану ещё раз. Что-то в нём дрогнуло. Совсем незаметно, едва ощутимо, как лёгкий порыв ветра в жаркий день. Он не мог понять, что это.   Но знал, что это чувство не должно было появляться. Геральт шагал по покинутым домам,  утопая в пепле и гнилых тряпках, что остались от жизни, давно испарившейся отсюда. Он видел пустые кровати, столы с наполовину съеденной пищей, детские игрушки, забытые на полу. Но нигде не было ни жизни, ни даже следов настоящей смерти — всё будто растворилось, как дым на ветру. Он остановился в одной из хижин, на секунду задержал дыхание и прислушался. Только тишина. Только пыль, танцующая в лунном свете.   В углу стояла колыбель. Наклонённая, запылённая, но всё ещё покачивающаяся от сквозняка. Геральт подошёл ближе, провёл пальцами по деревянной ограде, и что-то внутри него сжалось. В груди вспыхнуло тёплое, едва ощутимое чувство — а затем сразу сменилось болью. Он закрыл глаза, и на миг перед ним предстала Йеннифер. Тёмные волосы спадают на плечи, фиалковые глаза полны нежности. Она держит ребёнка, убаюкивает его, а он, Геральт, только что вернулся с охоты, бросил меч у входа и сел рядом. Они могли бы часами говорить ни о чём и обо всём сразу. Они могли бы растить ребёнка вместе, смотреть, как он делает первые шаги, смеяться над его первыми словами.   Но всё это — мечты. Иллюзии. Боль, одетая в красивую ложь.   Он разозлился на себя. На то, что позволил себе даже подумать об этом. На то, что всё ещё держится за женщину, которая была его проклятьем и спасением одновременно. Он взмахнул рукой, смахивая с ограды колыбели деревянные детские фигурки, и те с глухим стуком разлетелись по комнате, некоторые ударились о стены и раскололись.   Какого чёрта он снова думает о ней? Разве ему было мало боли? Разве он не понимал, что это нездоровая привязанность? Он помнил её голос, её слова:  — В полной темноте, где всё исчезает, ты найдёшь мою руку. Но помни, что там же скрываются самые сокровенные желания. Мы должны их уничтожить, чтобы жить дальше. Но почему он не мог? Почему не мог забыть её? Оставить в прошлом?   Он опустился на одно колено, поднял с пола расколовшегося деревянного солдатика и крепко сжал в руке. Если бы всё сложилось иначе, вдруг бы он стал хорошим отцом? Тот, кто сам был брошен, мог ли стать тем, кто никогда не оставит? Но пожелал бы он своему ребёнку такого отца, как он сам?   Нет.   Позади послышался шорох. Геральт резко развернулся, выхватил меч, рука сжала рукоять так крепко, что побелели костяшки пальцев. Но вместо врага он встретился взглядом с глазами, полными боли.   Не Йеннифер.   Перед ним стояла Бриана. Она застыла на месте, подняв руки вверх, как будто он действительно мог причинить ей вред. В её взгляде застыл ужас, но не перед мечом. Она смотрела глубже.   Геральт не опустил клинок.   — Что ты здесь делаешь? — его голос был хриплым, надтреснутым.   — Я... — Бриана замялась, потом сглотнула, перевела взгляд на колыбель, на обломки детских игрушек, рассыпанные по полу, и вдруг показалась совсем маленькой. — Я услышала шум.   Геральт вздохнул, провёл рукой по лицу, убирая меч в ножны.   — Ты не должна была видеть это.   — Почему? Потому что тебе стыдно за свои мысли?   Он поднял на неё взгляд, и в его золотых глазах промелькнуло что-то опасное.   — За них стыдно тебе?   Бриана сжала губы.   — Нет, — тихо сказала она. — Просто я знаю, каково это.   Они замолчали. Где-то вдалеке завывал ветер, гуляя по пустым домам, проникая в щели и издавая стонущие звуки, словно деревня сама по себе была живым существом, рыдающим над своей утратой.   Геральт посмотрел на неё.   — Прости.   Она нахмурилась.   — За что?   Он открыл было рот, но потом усмехнулся, слегка покачал головой.   — Просто прости.   Бриана, поколебавшись, тоже улыбнулась.   — Тогда и ты меня прости.   Они стояли посреди пустой детской комнаты, наполненной лишь ветром, запахом пыли и воспоминаниями, которых никогда не было. Они стояли на разных сторонах, но что-то в этом молчании их соединяло. Геральт воздвигал стены, но её свет проникал сквозь них. Он ощущал, как его барьеры рушатся, и ему это не нравилось.   Он закрыл глаза.   Она тоже.   Два зверя.   Оба брошенные теми, кого любили.   Оба потерявшиеся в лабиринте собственных решений.   Оба больше не знавшие, кем являются.   Ветер взвыл ещё громче, и под его шёпот в их головах сами собой сложились слова, будто баллада, которую они не хотели слышать:   — В ночь безлунную шли они,   Один в серебре, другая во тьме.   Оба забытые, оба в цепях,   Оба не знавшие, кто они есть.