Клевер

Ночь окутывала мир своим бархатным покрывалом, усыпанным мириадами холодных звёзд. Воздух был свеж и пах хвойной смолой, влажной землёй и лёгким привкусом древесного дыма, доносившегося от редких костров путников, что остались далеко позади. Геральт двигался бесшумно, словно тень, ступая на мягкую лесную подстилку, покрытую иглами елей и прошлогодними листьями. Его шаги были лёгкими, но уверенными, а рука, лежащая на рукояти меча, больше по привычке, чем по необходимости, напоминала о вечной готовности к бою.   Лес вокруг жил своей жизнью. Где-то в зарослях мелькнула пара глаз – испуганный заяц застыл на мгновение, прежде чем сорваться с места и исчезнуть в глубине чащи. В ветвях сосен возились совы, перекликаясь глухими уханьями, а на дальнем болоте негромко крякала одинокая утка. Но всё это было лишь частью природы, её вечного ритма. Геральт прислушивался к ночи, стараясь вычленить что-то иное – неестественное, нарушающее гармонию.   Проходя под раскидистыми лапами вековой ели, он неосознанно провёл пальцами по тому месту, где когда-то висел его амулет. Маленький медальон в форме головы волка, некогда вибрирующий при приближении магии или опасности, теперь был лишь воспоминанием. Как и та, кто оставила след в его жизни, в его душе, в каждом изгибе его судьбы.   Йеннифер.   Сирень и крыжовник. Запах, который он улавливал даже там, где её никогда не было.   Иногда ему казалось, что он снова чувствует этот аромат – в толпе, на базаре, в доме незнакомки, случайно купившей похожий флакон духов. И тогда он непроизвольно оборачивался, ловя себя на том, что надеется увидеть знакомый силуэт, услышать её голос.   Он вспоминал их встречи – страстные, наполненные спорами, колкостями и нежностью, которая всегда была где-то на заднем плане, спрятанная под слоями гордости и вечной борьбы характеров. Он помнил их ночи, помнил, как её руки обвивали его шею, как она смотрела на него, когда думала, что он не видит. Помнил, как она уходила, снова и снова, и как каждый раз это было больнее, чем в предыдущий.   Но её нет. И, возможно, так лучше.   Он продолжил путь.   Тропинка вывела его на пригорок, откуда открывался вид на маленькую деревню, прижавшуюся к скалистым холмам. Её деревянные дома стояли пустыми, крыши местами обвалились, окна зияли тёмными провалами. Ветер гонял по улицам опавшие листья, поднимая лёгкую пыль. Всё здесь выглядело так, словно люди покинули дома в спешке, не успев даже толком забрать свои вещи.   Геральт замедлил шаг, всматриваясь в детали. У порога одного из домов валялась перевёрнутая корзина, из которой рассыпались засохшие яблоки. У колодца кто-то обронил кувшин – теперь он лежал в грязи, разбитый на несколько крупных осколков. На верёвке, натянутой между домами, ещё висела пара рубах, которые ветер время от времени трепал, словно пытаясь их сорвать.   Он остановился.   Закрыл глаза, сосредоточился.   Тишина. Слишком громкая, слишком… искусственная.   А потом он услышал это.   Далеко, в горах, раздался вой. Протяжный, глубокий, пробирающий до костей. Ему вторил другой – ближе, резче. Геральт открыл глаза, его лицо осталось непроницаемым, но внутри что-то замерло в предвкушении.   Волколаки.   Один? Двое? Или вся стая?   Он прошёл к центральной площади, где когда-то, вероятно, собирались жители деревни, празднуя урожай или обсуждая насущные дела. Теперь здесь был только запустение. Ведьмак вытащил из походной сумки кремень, сухие ветки и разжёг костёр. Огонь разгорелся быстро, отбрасывая длинные пляшущие тени на стены пустых домов.   Лунный свет серебрил его волосы, подчёркивал жёсткие черты лица. На фоне мерцающего пламени янтарные глаза выглядели пугающе – глубокие, нечеловеческие, слишком внимательные. Он снял с пояса флягу, сделал пару глотков воды и вытер рот тыльной стороной ладони.   Теперь оставалось только ждать.   Они придут. Геральт сидел у костра, глядя в пляшущие языки пламени, которые то разрастались, облизывая потрескавшиеся поленья, то затухали, скрываясь в головешках. Тепло от огня ласкало лицо, но он почти не ощущал его. Ветер приносил с собой запах гари, хвои и сырой древесины, перемешанный с ароматами заброшенной деревни — гнилого дерева, залежавшегося сена, затхлой воды, оставшейся в старых ведрах.   Он закрыл глаза и медленно втянул воздух, позволяя воспоминаниям нахлынуть.   Цири.   Он помнил её ребёнком — маленькую, с всклокоченными волосами, упрямо вскинутым подбородком и безграничной решимостью в глазах. Помнил её юной, неловкой, упорной, готовой до седьмого пота тренироваться на дворе Каэр Морхена, лишь бы стать лучше. И теперь… Теперь она была женщиной, сильной, закалённой, смертоносной, но была ли она по-настоящему свободной? Или всё же выбрала этот путь ради него, своего хоть и ненастоящего отца?   Ему казалось, что он поступил правильно, поддерживая её, обучая, не навязывая свою волю. Но в те редкие моменты, когда он видел в её глазах не просто решимость, а отчаянное желание оправдать его ожидания, он чувствовал укол вины. Если бы он её оттолкнул, если бы сказал, что ведьмачий путь не для неё, что это не её судьба — отказалась бы она от меча? Жила бы сейчас другой жизнью? Или же шла бы этим путём, но без его тени за спиной? Он не знал.   Он вспоминал Брианну.   Когда он вернулся в Каэр Морхен после своего исчезновения, она встретила его без эмоций. Её лицо было холодным, лишь лёгкое напряжение в пальцах, когда она пожала ему руку, выдавало что-то похожее на обиду. После этого она не пересекалась с ним неделями, словно стала тенью замка, растворившись среди холодных каменных стен.   Может, она думала, что виновата в его уходе? Может, винила себя так же, как он когда-то винил себя за Цири?   Он помнил её взгляд — упрямый, непроницаемый. Её молчание, её отчуждённость. Она не пыталась сблизиться с ним, не искала разговоров, но при этом всё равно оставалась частью Каэр Морхена, частью братства.   И, наконец, Йеннифер.   Он вспомнил её глаза — глубокие, как омут, полные огня. Вспомнил её улыбку, её саркастические замечания, её нежность, спрятанную за слоями гордости. Вспомнил, как она когда-то сказала, что они не могут быть вместе, и как она с горькой усмешкой исчезала в портале, а он оставался один, ощущая пустоту, которая не заполнялась ничем, кроме его же собственных сожалений.   Эти женщины, такие разные, не затмили в его памяти ни одну из трактирных девок, ни одну из тех, кого он когда-то знал. Они не были просто попутчицами, не были просто именами. Они стали его семьёй.   Но стала ли его семьёй Бриана? Или он просто пытался загладить вину перед тем ребёнком, которого когда-то бросил?   Он не знал.   Внезапно ночь разорвал громкий вой.   Геральт резко открыл глаза, его рука уже сжимала рукоять меча. Где-то среди руин мелькнула тень, сливаясь с темнотой. Он поднялся, медленно, без лишних движений, позволяя себе несколько мгновений на анализ ситуации.   Волколак.   Нет, не один. Двое.   Они двигались с разных сторон, медленно, затаённо, выжидая удобный момент для атаки. Их глаза светились жёлтым, звериным светом, пасти были приоткрыты, обнажая длинные, острые, как кинжалы, клыки. Их шерсть была густой, местами клочьями свисала на боках, а когти на лапах были длинными, чёрными, покрытыми землёй и остатками засохшей крови.   Геральт вскинул руку, в воздухе вспыхнула руна, и в тот же миг огненный поток пронзил одного из волколаков, обжигая его бок. Тот взвизгнул, но тут же бросился в атаку, игнорируя боль. Второй последовал за ним.   Ведьмак шагнул назад, уворачиваясь от первого броска, затем резко нырнул в сторону, пропуская когти второго мимо себя. Клинок рассёк воздух, впиваясь в ребро первого монстра, но не глубоко – зверь рванулся в сторону, не давая мечу прорезать плоть дальше.   — Сукины сыны. Геральт развернулся, ловко уходя от удара когтистой лапы, и перехватил меч обеими руками. Волколаки были быстрыми, но он был быстрее. Один сделал резкий рывок, пытаясь сбить его с ног, но ведьмак успел поставить блок, а затем резко развернулся, проведя горизонтальный удар по горлу второго.   Шерсть вспыхнула алым, воздух наполнился запахом горячей крови. Монстр взвизгнул, захрипел, пытаясь отступить, но Геральт не дал ему такой возможности – ещё один взмах, и голова волколака покатилась по земле.   Остался один.   Тот не бросился в бой сразу. Он смотрел на ведьмака, рычал, его уши прижались к голове, хвост нервно дёргался. Возможно, он оценивал шансы, а возможно, уже знал, что проиграет.   — Ну же, — тихо сказал Геральт, приподняв меч.   Волколак зарычал и прыгнул.   Ведьмак сделал шаг вперёд, уходя с линии атаки, и в последний момент развернулся, нанося вертикальный удар прямо по позвоночнику твари. Раздался хруст, зверь захрипел, ещё пытался встать, но ноги не слушались его.   Геральт опустил меч.   Последний взмах.   Тишина.   Ведьмак вытер меч о шерсть убитого волколака, медленно вдохнул воздух, пропитанный кровью, затем выпрямился и посмотрел на деревню.   Всё было кончено.   Но внутри всё ещё оставалось что-то… что-то, что не проходило ни с годами, ни с битвами, ни с дорогами.   Пустота. Брианна босыми ногами медленно ступала по скрипучим деревянным ступеням трактира. Половицы, отполированные годами и тысячами шагов, холодили кожу, но она едва это ощущала. Внутри было пусто — не горел ни один фонарь, не шевелилась ни одна занавеска. Воздух был неподвижен, затхл, пропитан запахами старого дерева, застоявшегося эля и пепла из очага, давно погасшего. Трактир казался покинутым, словно не было ни тех, кто пил здесь ещё вечером, ни тех, кто пел и смеялся, подхватывая знакомые мотивы. Она вышла наружу. Снаружи было так же тихо. Луна висела в небе, заливая серебристым светом пустую деревенскую площадь. Дома, когда-то населённые людьми, сейчас выглядели безжизненными — ставни были закрыты, двери наглухо заперты, а в окнах не мерцал ни единый огонёк. Брианна шагнула вперёд, медленно, как во сне, и почувствовала, как холодные камни мостовой царапают её ступни. Она шла и шла, будто заколдованная, не глядя по сторонам, не задаваясь вопросом, куда ведут её ноги. Ветер пронёсся по пустынным улочкам, взметая в воздух листья и пыль, словно духи прошлого пытались заговорить с ней на своём безмолвном языке. Она дошла до реки. Река текла спокойно, почти недвижимо, отражая звёзды в своих тёмных глубинах. Её вода была кристально чистой, и даже в лунном свете можно было разглядеть, как течения лениво покачивают тонкие водоросли, спрятанные у самого дна. Брианна опустилась на колени. Жажда мучила её, сушила горло, и она наклонилась, зачерпнув воду ладонями. Первый глоток был ледяным, резким, словно тысячи крошечных иголок вонзились в её гортань, но он принес облегчение. Она сделала второй, затем третий, ощущая, как холод растекается по телу, пробираясь в каждую клетку. А затем просто окунула голову в реку. Ледяная вода моментально пронзила её, лишая дыхания. Щёки вспыхнули красным, сердце замерло на долю мгновения, а затем забилось в бешеном ритме. Густые тёмные волосы, мгновенно напитавшись влагой, опустились на плечи тяжёлыми прядями, вода стекала по шее, по ключицам, каплями собираясь на её груди. Она подняла голову. И увидела не себя. Вода больше не отражала Брианну — молодую, живую, пускай и измученную сомнениями. В отражении на неё смотрела другая женщина. Ведьмачка. Её глаза горели ледяным голубым светом, узкие зрачки-хищники делали взгляд зловещим и нечеловеческим. По щеке тянулся длинный шрам, грубый, застарелый, рассекший кожу от виска до подбородка. Волосы, некогда свободные, были заплетены в тугую косу, словно память о той жизни, которую она когда-то оставила. На шее сверкал серебряный медальон — голова волка, такой же, какой носил Геральт. Но страшнее всего была пустота в её взгляде. Бриана в ужасе отшатнулась, но отражение не исчезло. И тогда раздался голос. — Это я. Бесчувственная ведьмачка, полная ярости. Та, что скрывает её под маской спокойствия. Я та, что лишилась всего… Семьи. Друзей. Любви. Голос был её. Но он был другим – пустым, холодным, наполненным мёртвой тоской. — Они все умерли. Цири. Весемир. Лютик. Геральт. Я сижу одна в развалинах Каэр Морхена. Последняя из ведьмаков. Это твоё будущее. Отражение в воде улыбнулось. Нет, не улыбнулось – усмехнулось. Лицо в воде исказилось, превращаясь в насмешливую гримасу. — Мы одно целое. Мы лишены чувств. И это твоя судьба. Бриана судорожно сглотнула, чувствуя, как в груди что-то надрывается. Ведьмачка в воде засмеялась – протяжно, жутко, словно ветер, гуляющий по старым могилам. И Бриана закричала. Она схватила себя за волосы, пытаясь прогнать голос, но тот эхом разносился в её голове, повторяя снова и снова: ты лишишься всего, ты будешь одна, одна, одна… Она зажмурилась, но даже во тьме, за закрытыми веками, видела эти ледяные глаза, видела этот насмешливый оскал. Она распахнула глаза, с трудом дыша, и… замерла. Её руки. Они были красными. Багровая, тёплая кровь покрывала её ладони, стекая с кончиков пальцев. Она с ужасом смотрела на них, не понимая, чья это кровь, не понимая, что происходит. Она попыталась стереть её, растирая руки о сорочку, о кожу, но пятна только расползались, становясь гуще, темнее. Её дыхание сбилось, в глазах помутнело, а пальцы дрожали так сильно, что она едва могла ими шевелить. Она не помнила, как снова закричала. Но крик был настолько пронзительным, что даже тьма вокруг дрогнула. Тишину нарушили шаги.   Глухие, осторожные, словно кто-то старался не спугнуть ночную тишину, но вместе с тем не скрывал своего присутствия. Брианна едва успела повернуть голову, как крепкая рука зажала ей рот. Она замерла, инстинктивно напрягая мышцы, сердце бешено заколотилось в груди. Металлический вкус заполнил её губы, едва уловимый, но резкий, с примесью крови или, может быть, железа. Другая рука сомкнулась на её запястьях, удерживая, не давая пошевелиться, но не причиняя боли — хватка была твёрдой, но сдержанной.   Брианна распахнула глаза.   Перед ней были янтарные кошачьи глаза.   Те самые, что преследовали её с самого детства.   Геральт смотрел на неё — пристально, выжидающе, его лицо оставалось каменным, но в этом взгляде было что-то большее, чем просто ожидание. Он ждал не слов, а реакции, ждал, что она объяснит, что случилось, ждал, что та первая нарушит молчание. Но она молчала. Она просто смотрела в эти золотистые глаза, в их глубину, в отражение света костра, в бескрайнюю пустоту, которую они скрывали за своей свирепостью.   Она была благодарна ему.   За всё, чему он её научил. За его поддержку, за его дружбу, за то, что когда-то он был рядом и учил её жить, как ведьмак. За то, что она стала сильной, за то, что умела держать меч, за то, что могла выжить там, где не выжил бы никто другой.   Но она его и ненавидела.   За то, что он ушёл.   За то, что когда-то, в один из рассветов, когда она спала, он просто исчез. За то, что, когда она босиком бежала по холодным каменным ступеням Каэр Морхена, крича его имя, её схватили за плечи, удержали, не давая броситься вслед за ним, а он даже не обернулся. За то, что потом, когда её лихорадило, когда простуда сковала её тело на долгие недели, его не было рядом. Не было его руки, что успокаивающе легла бы на её лоб. Не было голоса, что сказал бы ей, что всё будет хорошо. Не было родительского плеча, в которое она могла бы уткнуться, когда пришла весть о смерти её друга.   Он ушёл и забрал с собой её белую полосу удачи.   Оставил только чёрную мглу.   И вот, стоило ей избавиться от этого, как он вернулся. Вернулся не один, а с новой ученицей, с новой тенью, с новым человеком, который, возможно, занял то место, что когда-то принадлежало ей.   Гнев охватил её.   Она вырвалась из его хватки, одним движением шагнула вперёд, сомкнув руки на его шее. Пальцы сжались крепко, с силой, способной сломать обычного человека, но он даже не вздрогнул. Просто стоял, молчал, позволял ей делать это. Возможно, понимал её, возможно, давал ей возможность выместить то, что копилось годами.   Она смотрела в его глаза.   Он всё ещё молчал.   Грудь болезненно сжималась, сердце колотилось так, что боль отдавалась в висках. Пальцы дрожали, но продолжали сжимать его горло. Дыхание её стало прерывистым, резким, и вдруг…   Слабость.   Руки ослабли, и она разжала пальцы. Горячие слёзы потекли по щекам, обжигая кожу. Она не могла сдержать их, не могла подавить боль, что клокотала внутри. Плач вырвался наружу, срываясь с губ, переходя в тихий, а затем в пронзительный стон, в отчаянный, горький, одинокий вой волчицы, потерявшей стаю.   Она плакала, прижимая руки к груди, её рубашка промокла от грязи и слёз, а нежные девичьи пальцы, покрытые мозолями и порезами, судорожно сжимали ткань.  Геральт всё ещё смотрел.   Горло жгло, но он не говорил ни слова.   Он просто смотрел, как она оплакивает прошлое, как переживает боль, которую он когда-то причинил, как отпускает гнев, что жёг её изнутри.   А затем он развернулся и ушёл. Бриана не помнила, как добралась обратно.   Ноги сами привели её в трактир, словно тень ночи, растворившуюся в первых лучах солнца. Тело ломило, будто она провела ночь не во сне, а в бою. Воспоминания вспыхивали обрывками: холод реки, её собственный крик, янтарные глаза, что смотрели в неё, но ничего не говорили. Она помнила этот взгляд — он был пустым, но в этой пустоте таилось слишком многое.   Когда она открыла глаза, солнце только поднималось из-за горизонта, разрезая небосвод золотыми прожилками. В комнате было тихо, лишь лёгкое дыхание Цири нарушало тишину, мерное, спокойное, безмятежное. Бриана приподнялась на локтях, оглядела себя — рубашка испачкана, пятна земли, разводы от воды, пропитавшей ткань насквозь. Она провела рукой по лицу, чувствуя на коже сухие следы слёз.   Тяжело вздохнув, она встала и вышла.   Вода в бочке возле трактира была ледяной. Она зачерпнула полными ладонями, облила лицо, позволила каплям скатываться по скулам, смывать грязь и усталость. Потом набрала ещё и провела ладонями по шее, по плечам, по груди, пока холодная влага не охватила всё её тело, смывая не только следы ночи, но и те чувства, что бурлили внутри.   Воздух был свежим, в нём витал запах утренней росы, древесной смолы и чего-то тёплого, домашнего — запаха печёного хлеба из кухни трактира. Петухи кричали на рассвете, местные жители уже собирались к своим делам, слышались голоса, перезвоны ведер у колодца, скрип дверей. Мир жил своей обычной жизнью, будто ничего не случилось, будто ночь не оставила на ней свои следы.   Бриана вернулась в комнату, накинула на себя чистую рубаху и бросила взгляд на стол.   Там, среди пустых кружек и недопитого вина, лежал кулон.   Небольшой, но искусно сделанный. Четырёхлистный клевер, залитый смолой, крепился на кожаной верёвке. Лёгкий, но ощутимый в руках. Бриана медленно коснулась его пальцами, словно проверяя, настоящий ли он.   Она не знала, зачем взяла его, но в этот момент её пальцы сомкнулись на холодной поверхности амулета, сжимая его так, будто он был последней вещью, способной удержать её в этом мире.   Она подняла глаза и выглянула в окно.   За рекой, в первых лучах солнца, стоял Геральт.   Он был без рубашки, лишь в тёмных штанах, обнажённый торс покрывали десятки шрамов — глубоких, старых, пересекающихся, образующих паутину из ран прошлого. В руках он держал топор, и с каждым взмахом древесина трескалась, раскалываясь ровными, сильными ударами.   Бриана смотрела на него, на то, как напряжены мышцы его спины, как перекатываются под кожей, когда он заносит топор, как в каждом движении нет ни капли лишнего усилия — всё чётко, точно, выверено.   Она никогда не видела в нём ничего, кроме наставника.   Но сейчас она сжимала в ладони клевер и готова была поклясться, что слышит музыку.   — По следу волка я пойду в метели,   И сердце дерзкое настигну по утру.   Сквозь гнев и грусть, что камнем затвердели,   Я разожгу уста, что мерзнут на ветру. Песня витала в воздухе, тихая, едва уловимая.   Но она знала, что слышит её не одна.