Глава 6

      Сколько бы драк не происходило в Carbone, исход был всегда один. Если драка не закончится быстрее, чем началась, — об этом узнает директор. Если в драке пострадал хотя бы один ученик — об этом узнает директор. Если в драку ввязывается Джаст –- об этом будут слагать легенды годами, слухи будут менять форму из месяца в месяц, сам случай порастет легендами, как сырой дуб мхом, и, конечно же, об этом точно узнает директор. Сам Модди Чат.       В принципе, поэтому Джаст обходил скопления людей стороной. Либо стоял поодаль и прислушивался. Он часто прислушивался. К звукам в коридорах, к шелесту листьев, к Модди. Но больше всего он слушал свое чутье. Не такое, как у девочек, что гадают на таро. Это чувство на уровне инстинктов, что-то родное, что всегда оберегало от опасности. Чувство. Оно из раза в раз доказывало Джасту, что есть вещи, которые необходимо сделать здесь и сейчас, необдуманно. И такие вещи обычно приносят свои плоды через долгое время, когда-то в будущем. Поэтому он, не думая, сорвался с места. Оттолкнул пару маленьких сплетниц, задел плечом тупоголового приспешника Жирафа, что должен был следить за уж слишком справедливыми. Что же. Не уследил.       Кулак яростно врезается в грудь, где-то меж ребер. Скользит по атласной рубашке, костяшки цепляют металлические пуговицы одну за другой, но лишь оттягивают ткань от тела, не отрывают. Жираф реагирует не сразу, теряется, от неожиданности делает пару шагов, чтобы осмотреться. Кидает один взгляд на Пугода, который все это время виновато стоял в первых рядах толпы, второй — на придурка, что должен был охранять его. Один взгляд тревожный, другой, полный ярости. Беловолосый мальчишка, которого еще недавно Жираф держал за воротник рубашки, с грохотом повалился на пол. Наверное, разбил колени — уж слишком громким было падение. И все это за пару секунд, лишь мгновение, каждое действие пролетело перед глазами. Как и кулак Джаста, что уже второй раз направляется в сторону Жирафа. Теперь уже в челюсть — снизу вверх, так, чтобы дотянуться до носа и по возможности сильно, чтобы лопнули капилляры и потекла кровь. Да, накажут. Да, будут неприятности, но сейчас плевать. Адреналин в крови — забавная вещь, он творит чудеса.       Третий раз кулаком просто так ударить уже не получится. Джаст смакует внутри себя боль на костяшках — напоминание о столь желанных, приятных ударах. Давно они так не сцеплялись, пару лет так точно. От осознания этого уголки губ сами поднимаются вверх — лишь слегка, заметно только ему самому и Жирафу, которого это изменение в сопернике вызвало не просто злость, а самую искреннюю ярость. Эту ярость Жираф направит ударом обратно — хитрее, больнее. Как может только Жираф. Он не думает долго, план в голове появляется уж слишком быстро, чтобы придумать что-то в ответ. Реакция на реакцию. Игра, в которой Джаст заведомо проиграл.       А Алфедов в этой игре — марионетка. Ни в чем неповинная кукла. Его бьют, бросают и вновь поднимают как кучку сшитых друг с другом тканевых лоскутков, набитых пухом из подушки. Алфедов — и кукла, и оружие. Он — тот, повлияв на кого, можно управлять Джастом. И Жираф уж слишком быстро это понял. За секунду. Он схватил парнишку за шиворот и закрылся им, как щитом, завел руки за спину, до хруста суставов. Не резко, без желания что-то сломать, но крепко — держась за него, как за спасательный круг. Реакция Джаста не заставила себя долго ждать. Реакция Тупоголового, с этого дня у него нет имени, оказывается остановилась на уровне развития одноклеточного. Он опомнился уже тогда, когда Жираф воплотил свой план в жизнь. Потому громиле оставалось лишь схватить Пугода, и увести подальше от эпицентра событий. Так, как обычно говорит делать Жираф. Силком, но не причиняя вреда. – Скотина. – рукой вытирает пот с лица, бесится, – Прикрываться живыми людьми? Трус. Брось его, давай один на один, будь мужчиной, – рычит, не говорит, Джаст, пытаясь отдышаться. Ноздри в бешенном темпе, сбивчиво и жадно до воздуха, то расширялись, то сужались, как у быка. На лице — прилипшие ко лбу черные, как смоль, пряди. Джаст тянется к ним рукой, чтобы убрать подальше от глаз. Голос звучал уверенно и ровно, на сколько это позволяло сбившееся дыхание, но что-то выдавало в нем страх. Жираф чувствовал. – Не тебе говорить про трусость, сыночка. Прыгать со спины на людей — позорно. А влезать в чужие дела — глупо, да, Белоснежка? – последнюю фразу он прошипел на ухо Алфедову, сильнее скрутив его руки за спиной. Тот зажмурился от страха или боли, нервно сглотнул накопившуюся слюну, но все еще не проронил ни слова, ни звука. Ничего. А молчание бесило Жирафа не меньше, чем пустая болтовня. И хоть пересчитать вещи, которые его не бесили, можно было загнув пальцы одной руки, да средний еще и останется, молчание не просто бесило. Оно выводило из себя.       И от части Жираф был прав. Между ним и Джастом не произошло ничего, что могло бы оправдать удар в спину. Он оказался здесь волей случая, защищать слабых — не в его стиле, да и в принципе, почему ему не безразличен кто-то, кроме его обожаемого Моддичата? По крайней мере, именно такой смысл вкладывал в свои слова Жираф, который упивался внезапной слабостью ненавистного сыночки.       Почему сыночки? Потому что папочка Модди все решит.       Закроет глаза на разбитые костяшки, лопнувшие капиляры в глазах любимого ученика. Спишет разбитый нос на неаккуратность и вечную торопливость. Чужие синяки назовет проблемой со здоровьем и отправит на обследование. Оно ничего не выявит, и деньги впустую потрачены, и учебные дни зря пропущены. Зато сыночка безнаказанный. По крайней мере, со стороны пострадавших.       Со стороны Джаста вся эта “безнаказанность” была пыткой. Изощренным наказанием, методом воспитания, способом подчинения. Моддичат — добрый и понимающий покровитель, заботливый и чуткий наставник, всегда готовый поддержать словом и делом. Но стоит его разочаровать — становится другим человеком. Холодным, сухим, безразличным. Молчаливым. Слишком. Болезненно молчаливым. Вызвать вину, не проронив ни слова, — определенно талант, а Модди был тем, кто впервые смог его приобрести. Улыбался другим, шутил чаще, чем в обычное время. На глазах, словно специально. Возможно, так оно на самом деле и было. Смотреть на то, как он, проявлявший особое внимание Джасту на протяжении долгого времени, был таким же как и всегда. Для других. Но не для него.       Джаст мог начать винить себя еще до того, как “трагедия” произойдет. Мог просить прощения дни на пролет. Не спать и метаться под дверью от косяка к косяку. Верно ждать. Ведь дорожит. Не хочет разочаровывать.       Быть примерным учеником — единственное, что оставалось. И Джаста устраивало. Ему было не сложно. Учиться, молчать, ходить по струнке. Не общаться с сомнительными личностями? Запросто. Он и так ни с кем не общался. Ходить на мероприятия? Ладно. Куда он денется? Олимпиады, конкурсы, чемпионаты, семинары, конференции. Если нужно, у Модди всегда был Джаст. Который пойдет. Ради него. Почему? Другой вопрос. Но пойдет.       И бросаться в драку ради парнишки, который и месяца в Carbone не пробыл, так еще и в драку против самого Жирафа, не стал бы даже самый добрый и сочувствующий в мире человек. Ни Секби, ни Кролик. Ни кто-то из девочек, слезно просящих перестать. Алфедов — никто, по крайней мере сейчас. Для Джаста тем более. Жизнь в одной комнате с ним не дает никаких привилегий. Он сам по себе. Сам за себя. Против всех. Но сейчас яростно прижат своей же глупостью к белому подоконнику. С расцарапанными кулаками, с распустившимся бинтом на руке, открытыми на ней же рубцами, с шумным дыханием. – Иронично, что ты себя глупым считаешь. Или следить за всеми, кто тебе не нравится, и контролировать тех, кто пугает — это другое? – ухмыляется, но скорее нервно, сглатывает слюну и пялится. Не на Жирафа, не на Алфедова. Куда-то между. Ища слабую зону, место, за которое можно ухватиться.       Звонок не звенит. Пока что. Ещё есть время разойтись и сделать вид, что ничего не случилось. Из толпы звучит еще не полностью сломавшийся голос какого-то парня из среднего звена. Он просит мирно разойтись, говорит что-то про учителей, что могут пройти мимо, про настроение директоров и его зама, приводит аргументы, взвешивает все “за” и “против” для каждого в этом коридоре. Но это Жираф и Джаст. И так просто отсюда никто не уйдёт. Но время до начала урока все меньше и меньше, а парни так и не сдвинулось с места. Сейчас у них конкурс на лучшее оскорбление года. Почти рэп баттл. Но без рэпа.       Из толпы — непонятно откуда — вылетает Клайд. Как обычно, в потрепанной форме, с взъерошенными волосами, сверкающими глазами и приятным парфюмом. Сложившаяся ситуация его никак не удивляет. Он часто разнимает подобные потасовки. Утягивает Жирафа, чтобы проблем не было. Как-никак, он — правая рука, поэтому и пытается избавиться от лишних проблем. Ну и за лидера беспокоится. Хоть Жираф и специфичный парень, было в нем что-то, не притягивающее и волшебное, а скорее загадочное и волнующее. Как средний детектив написанный женой русского революционера. Почему средний? Потому что некоторые его действия были необоснованны, некоторые не имели логики, часто действия можно предугадать, но как что выкинет — хоть на ракету садись и на Марс, подальше от проблем. Сплошной Цирк, а он в нем — главный артист. То есть актер, в крутом боевике. Артистом себя называть Жираф запрещал. Почему? Не объяснил, но бесился не по-детски, если слышал в свою сторону безобидное, казалось, сравнение. Так что даже в мыслях Клайд поправлял себя. Не артист — актер. По крайней мере, второе сравнение не вызывало негативной реакции. Скорее безразличие.       Удивляет в сегодняшней ситуации лишь одно. Разгневанное, мокрое от нервов и красное, как томат, лицо Джаста. Не сказать, что Клайд ненавидел его так же, как Жираф, скорее по инерции шутил и подкалывал вслед за лидером. Джаст — та еще темная лошадка, его отношения с директором и вековая война с Жирафом — повод относится скептически, с презрением. Но не ненавидеть. Таких сильных чувств он не заслужил.       По привычке Клайд хватается за правый рукав черной рубашки, негромко просит Жирафа отступить, закончить на том, что напугал до смерти всех, так еще и раззадорил сыночку. Даже дергает на себя, но сдвинуть с места высокого парня не получается. Обычно работает, но сейчас — нет. И дело по спасению Жирафовой шкуры идет коту под хвост. Приходится отступить, почти сразу. Получить за чужие выкрутасы Клайд явно не желал, и правильно. Сейчас внутри круга, созданного зеваками и сплетниками, простыми учениками, старшими, младшими, сверстниками, происходит что-то явно за пределами простого выяснения отношений.       Внутри круга давно кипела злость. Там что-то личное.       Разорвать его получилось только Диамкею. Его крик было слышно аж с другого конца коридора. Кричал он что-то про мораль, совесть, чем-то угрожал. Но даже такая эмоциональная реакция разогнала только зевак, и то не всех. Пришлось пачкать руки и за шкирку отдирать Жирафа от Алфедова. — Вы что себе позволяете?! — возмущенно, все еще на повышенных тонах, даже не спрашивает, а скорее просто демонстрирует негодование, — Вы, конечно, терпеть друг друга не можете, даже не скрываете этого. Но чтобы настолько наглеть и выяснять отношения посреди учебного дня, так еще и в одном из самых оживленных коридоров? Жить надоело?!       Взгляд мечется то с Джаста на Жирафа, то с Жирафа на Джаста. Визуально определить, кто зачинщик этого беспорядка, не получается. В принципе, как всегда в случае этих двоих. Они попали в Carbone почти в одно время, Джаст на пару месяцев раньше. Оба были глупыми, наивными мальками. Невзлюбили друг друга сразу же. То ли от вражды их попечителей, то ли от разных характеров. Установить причину Диамкей так и не смог. Долгие годы работы и все бестолку. Эти двое — сплошная загадка.       Лишь одно было понятно. Если эти двое сцепляются, значит, во-первых, произошло что-то чрезвычайно неприемлемое. И хоть степень неприемлемости была очень субъективная, до простых мелочей она не опускалась. Во-вторых, причина конфликта останется только между этими двумя. Возможно, узнает директор, может психолог. Но ни одной простой душе в Carbone не понять. Это особенность. Изюминка, которая скрывает внутри себя горошек острого, черного перца. — Вы же понимаете, что бесследно этот конфликт не пройдет? Вы хоть немного подумали о своих одноклассниках? О репутации учреждения наконец? — Диамкей поправил свои очки, наконец-то в поле зрения попал несчастный Алфедов, о котором, почему-то забылось, — Матушка родная, земля моя темная... Мальчик, с тобой все хорошо? — подбегает к нему быстро, осматривает царапины на руках и ногах, не страшно, но страшно.       Не страшно, потому что не опасно. Потому что без переломов — уж точно, без глубоких ран, укусов и прочего неприятного. Плохо, потому что все же заметно. Да, жить будет. Но вот как? Может, будет прихрамывать или не сможет писать какое-то время. - Идиоты! — слова не выбирает, — Вы что натворили? Понимаете хоть?! — они разозлили его окончательно.

Звонок звенит как-никак вовремя.

      Оставшиеся ученики разбегаются по кабинетам, коридор пустеет. Клайд кидает на прощанье печальный взгляд, Жираф принимает с благодарностью. Джаст смотрит на Алфедова, вниз. Осознает, что сегодня впервые за долгое время, совершил по-настоящему опрометчивый поступок.

***

      По этажу разносится глухой стук мужских каблуков. Узнаваемый. Характерный лишь одному человеку. Неадаптар.       Этот мужчина знаком с Моддичатом чуть ли не со времен динозавров. Они прошли через многое. Учеба за границей, путешествия, строительство и начало работы Carbone. Неудивительно, что в конце этого длинного пути дружбы он стал заместителем и главной шишкой, имеющей голос в решении проблем.       По характеру — хитрый, по натуре — проворный. Не крыса, нет. Слишком умен и хорошо воспитан, чтобы опускаться так низко. Ученики называли его Вороном. Умная птица, но думает только о себе. Имеет навыки, возможности и знания, но никогда не вступится за кого-то незнакомого. Или малознакомого. Или хорошо знакомого. Да за любого знакомого в целом.       Еще Неадаптар славился невероятной честностью. Но только по отношению к своему другу Модди. Если приукрашивать или скрывать какие-то факты от учеников и преподавателей было нормально, то при общении с Модди — недопустимо. Поэтому глухой стук мужских туфель, раздающийся по этажу, где был кабинет директора, ничего хорошего не предвещал.       Сегодня на ковер вызовут трех учеников и одного преподавателя. И любому, кто хоть чуть-чуть вылезал из учебника или телефона, было ясно, кого.       Бедного, уже седого Диамкея. Жирафа. Алфедова. И Джаста.