Глава 5

      Если ваше утро первого сентября не начинается с суеты, то вы либо уже давно не учитесь в школе, либо бесчувственный человек, не умеющий радоваться мелочам. Да, возможно, радоваться началу очередного учебного года сможет не каждый. Все таки многие дети всегда считали учебу в школе бременем, которое злые родители заставляют нести свое бедное чадо, а радуются концу каникул только зубрилы и те, кому нечего делать. Но первое сентября, хоть и является вестником злосчастной учебы, все равно всегда оставалось праздником. Повсеместные школьные линейки в честь начала учебного года, длинные речи учителей, завуча, директора. Выступления выпускников и первоклассников. Стихи, песни, танцы. Все эти события из года в год создают ту самую атмосферу единства. Каждый год по всей стране именно первого сентября школьники начинают новый учебный год.       Мамы ранним утром, стоя за гладильной доской, ругаются с кем-то из домочадцев. Бабушки заботливо поправляют цветочные букеты, одновременно успокаивая дочь или невестку. Отцы наблюдают за всем со спокойным лицом, сладко цедя: “а я говорил, что гладить рубашку нужно было вчера”. И взбудораженный школьник или школьница. Конечно, в разных семьях этот процесс может кардинально отличаться, но все же главным остается одно – атмосфера праздника.       Джаст не всегда относился к началу учебного года так предвзято. Когда он только-только дорос до статуса школьника, с огромным нетерпением ждал первой линейки, первого урока. Но со временем восторг сменился разочарованием, а позже все чувства и вовсе пропали. Да, возможно, с возрастом Джаст и стал менее чувствительным ко многим вещам, например, к праздникам. Но некоторые вещи заставляли его глаза гореть, как в те счастливые моменты детства. Такие, как астрономия.       Карта звёздного неба всегда лежала в его сумке, даже несмотря на то, что парень знал большинство созвездий чуть ли не наизусть. Свободные от учёбы часы он проводил за телескопом на чердаке. В свое время Альцест ненароком отдал ему запасные ключи от него. И из этого Джаст сделал великую тайну. Так тщательно скрывался, пробирался по нужным коридорам гуськом, как тень, скрываясь в ночном полумраке. Избегал любых разговоров о его досуге, а на вопросы Секби о том, куда же пропадает парень в обеденный перерыв, отвечал коротко и ясно: “не твоё дело”.

И хранить этот секрет у него получалось очень хорошо.

      Долгое время никто и подумать не мог о том, что у парня есть место настолько отдаленное от всех. Хотя, учитывая, каким человеком казался Джаст со стороны, окружающие вполне могли бы предположить, что тот имеет свой пыльный угол, скрытый от других. Но уж никак не забытый, даже Неадаптором, чердак с неплохим астрономическим оборудованием. Да, телескоп не самой новой модели, но его вполне хватало для изучения многих созвездий. Главное – иметь желание, а его у Джаста было предостаточно.       Когда Альцест давал ключи от чердака Джасту, он был на все сто процентов уверен, что это останется между ними двумя. За всё время, что они дружили, мужчина не раз делился запасными ключами от кабинетов или библиотеки с парнишкой. Это была их небольшая традиция. Так Альцест показывал уровень своего доверия. И Джаст его всегда оправдывал. За семь лет их дружбы они ни разу не попались. Джаст был готов хранить их небольшой секрет вплоть до самой смерти. Он никого не посвятит в то, что когда-либо происходило между ними. Эта дружба только его, никто никогда не узнает. Ведь в этом весь Джаст.       Только Джаст не мог предугадать того, что только что вернувшийся из отпуска преподаватель математики будет настолько досконально изучать учебный корпус. Видите ли, соскучился по родным коридорам. Конец августа оказался ну уж слишком невезучим, даже несмотря на то, что Джаст никогда не отличался особой удачливостью. И да, в один из последних вечеров летних каникул, Джаст умудрился неудачно поскользнуться на старой приставной лестнице. Шуму-то было.       Математик Сантос. Самый дружелюбный преподаватель из всего педагогического состава. Еще до того, как он провел свой первый урок в Carbone, ученики прозвали его братом, настолько сильно он был близок к молодежи и детям. И несмотря на образ друга, Сантос имел статус, его слушали даже самые неугомонные, ведь, подорвав его доверие, будет сложно восстановиться. А рассерженный математик страшнее даже Диамкея в гневе. И испытывать на прочность нервы Сантоса не рисковал никто, кроме Жирафа, вечно имеющего претензии ко всему, что неровно лежит и дышит.       И именно он услышал, как Джаст с грохотом падал с лестницы. Услышал. Друг друга они не видели, по крайней мере, Джаст очень на это надеялся. У Сантоса плохое зрение и в вечернем полумраке он с трудом видит то, что у него под носом. А по звуку Джаст определил, что преподаватель был, как минимум, в десяти метрах за углом. Как он понял, что это был именно Сантос? Сложно спутать его смех с чьим-то другим, ведь настолько жалостливую чайку никто, даже если постарается, не сможет. А вот Джаста узнать в темноте не так просто, но возможно. Стоило полагаться только на чудо.       Именно из-за этой курьезной ситуации Джаст последние полчаса пилил преподавателя взглядом. Уроки первого сентября? Да, это вполне обычная практика для Carbone. Особенно для учащихся старшего звена. Ну и выпускников, как без них.       Преподаватель вел себя как ни в чем не бывало, первую часть урока в привычной для себя манере, рассказывал о том, какую машину он купил летом. Это был трагичный рассказ, машина сломалась почти сразу, и Сантос много жаловался на это. Джаст внимательно следил за монологом и эмоциями учителя, так как пытался понять, видел ли тот его на днях, или все-таки нет. Возможно, подозрительно, ведь обычно он либо пишет что-то в тетради, либо пялит в окно.       Кроме машины и отпуска, Сантос также рассказывал об учебном плане. О том, к чему стоит готовиться, отмечал важные темы, рассказывал о сроках сдачи работ, о датах контрольных, и, конечно же, об экзамене. Не выпускном, а обычном, что радует. Не время сейчас думать о выпуске, слишком много открытых вопросов, которые волнуют Джаста.       Одним из них был о его соседе по парте – Пугод. Тот, как обычно, задавал кучу вопросов о дополнительных часах подготовки и прочих нудных штуках, касающихся учебы. Все ответы он каллиграфическим почерком записывал в тетрадку.       “Почему он всегда так дотошен? Аж блевать охото. Если тебе так важна успеваемость, то подойди после занятий или, черт тебя, найми репетитора. Сынок богатых родителей, а ведет себя так, словно последние деньги отдает ради обучения в самой дорогой школе. Смех и только.” – первый урок Сантоса в этом году ничем не отличался от первых уроков в предыдущих, так что заинтересованность Пугода в таких банальных вещах бесила, как никогда. Так еще в этом году он решил подсесть именно к Джасту, который как никто другой любил одиночество. Вот он и сидел последние двадцать минут, прожигая взглядом заучку и про себя бубня разные гадости. Хотя если бы Джаст начал проговаривать все, о чем думает вслух, никто бы особо не удивился. По выражению лица и так можно было понять, что тот недоволен, так к тому же, когда Джаста что-то не устраивало, вокруг него становилось по особенному холодно. Наверное, из-за взгляда. Пустого, направленного строго в одну точку, взгляда.       Хотя такие преимущества заучки под боком, как возможность подсмотреть ответы на тест или списать домашку перед ее сдачей, и выглядят заманчиво, Джасту до них не было дела. Он, скорее, получит неуд, чем о чем-то попросит этого Жирафовского подхалима. Да и гордость ему не позволит, и багаж полученных знаний, конечно же. Если поставить его и Пугода на чашу измеряющую интеллект, она бы точно подняла Пугода наверх. Так считал даже не сам Джаст, немного в другой формулировке однажды сравнил парней Моддичат. Вообще, директор очень часто размышлял об учениках в присутствии парня, всякие мелочи, которые он успевал подметить за время коротких бесед. Высказывать свои предположения о том, что будет с учеником через год-другой, было любимым развлечением директора от работы. В свои размышления директор втягивал и завуча, невовремя зашедшего в кабинет, преподавателей, но чаще всего его слушателем был именно Джаст.       Джаст знал о способностях человека, сидящего рядом с ним. О возможных слабостях и сильных сторонах. Знал о том, с кем он взаимодействует. И вот как раз таки этот пункт в биографии Пугода не устраивал Джаста больше всего. А именно одно конкретное имя, от одного упоминания которого может начать истерически дергаться глаз. Пять чертовых букв, пять причин для ненависти. Жираф.       Каждый в Carbone знал, что враждовать с Жирафом – это то же самое, что подписать смертный приговор кровью. Все, кто не был с ним связан на прямую, старались обходить его стороной. Обычным ученикам, чьи головы были заполнены только учебой и книгами, даже особо думать не приходилось об этом. Контрабандист, так звали Жирафа в узких кругах, не был заинтересован в тех, чье существование, по его скромному мнению, не стоило и копейки. А вот тем, кто жил рядом с ним, учился рядом с ним, ходил рядом с ним, всегда стоит опасаться выходок в любой момент. Даже ночью. Даже в собственной кровати. Для Жирафа личная неприкосновенность на первом месте. Его должны бояться, должны уважать, обходить стороной. Он был тем самым злым парнем из американских сериалов. По крайней мере старательно делал вид.       Если быть честным, то такие нарциссические заскоки были не беспочвенны. Все-таки Жираф владел тем, что было недоступно в лесной глуши, где находился пансион. Товары, без которых подростковая жизнь – детский лепет. Строго запрещенные алкоголь и сигареты, которые даже провезти на территорию – непосильная задача из списка “невыполнимо”. У Жирафа для этого списка был один железный аргумент. Его самое любимое слово. Очередное слово из пяти букв. “Похуй”. Можно даже считать, что Жираф и похуй это синонимы.       Вот, кто точно был сыном богатеньких родителей. Не боялся ничего, ведь знал, что даже если он убьет человека, папин юрист вывернет все настолько, что жертва еще и виноватой окажется. Полная безнаказанность с самого рождения, высокое самомнение, острый язык, высокий рост и угрожающий вид. Идеальное комбо для мафиози, каким считал себя Жираф. С самого детства его интересовали две вещи: выгода и деньги. И именно в carbone он смог реализовать себя полностью. Жираф – это человек, появившийся в нужное время в нужном месте. Ведь все, что он имеет сейчас, тот страх, витающий вокруг него, – не больше, чем удача.       А Пугод не больше, чем игрушка в руках избалованного придурка. И это было очередной причиной не любить Жирафа еще больше.       Обидеть Пугода или кого-то из компании Жирафа значило обидеть Жирафа. Поэтому Джаст обходился лишь недовольным взглядом. Оставалось ждать звонка, после которого можно будет спокойно потеряться в толпе бегущих из кабинета в кабинет учеников. – Да, спасибо большое еще раз за вопрос, Пугод. Раз я об этом сообщил заранее, c вас, мои дорогие ученики, будет дополнительный спрос, – Сантос ехидно ухмыляется и тихо хихикает, пока по кабинету разносится недовольный гул. Бубнеж о том, что это несправедливо, переглядывания и особое внимание в сторону Пугода. Но никто не осмеливается высказать недовольство вслух. Джаст же в это время в лице совсем не меняется, как сидел, так и сидит облокотившись на руку, – Джаст, перестань ты уже пялиться так. Дырку своим взглядом прожжешь, а мне потом перед директором отчитываться.       Упоминание о Модди моментально привлекает внимание Джаста. Он обеспокоенно смотрит в сторону преподавателя, кивает, после чего отворачивается в другую сторону, ложится на другую руку, прикрывая глаза. И все это молча, не к чему тратить силы на лишние действия. Прожечь дыру в ненаглядном Пугоде – преступление высшей степени, за это можно и перелом получить от “случайного” падения с лестницы.А вот прожечь дыру в, допустим, маркерной доске, тоже, конечно, преступление, но уже не особо тяжкое..       Конечно, все эти мысли о том, чтобы что-то прожечь – лишь колкость, не произнесенная вслух, не больше. Огрызаться с Сантосом не хотелось, мужик-то хороший. Даже Джаст замечал то, с каким теплом математик относился к школярам. Это было забавной деталью в портрете преподавателя, которую Джаст лишь мог добавить в пазл в своей голове. Поэтому ему лишь остается прикрыть глаза и ждать окончания занятия.       И когда звенит звонок в кабинете поднимается невероятный шум, в котором смешиваются и хохот девчонок, и чьи-то планы на большую перемену, и рекомендации учителя к домашнему заданию. Джаст не торопится, продирает глаза не сразу. Ждет, медлит, собирая канцелярию в пенал, засматривается на летящих клином на юг птиц. Выходит из кабинета последним из учеников, ловит в спину какую-то добрую шутку от Сантоса, но даже не оборачивается, чтобы что-то ответить. в голове столько вопросов, мысли путаются и сменяют друг друга с бешеной скоростью. А в сумке лежит несчастный зеленый блокнот, открыть который Джаст все еще не осмелился. Вот и ходил уже который день, ни живой, ни мертвый. Секби снова беспокоился. Расспрашивал, хорошо ли тот себя чувствует. Да какая ему разница? Джаст не понимал, для чего это Секби, почему ему не все равно. Но не сопротивлялся, не бухтел на него. Отвечал коротко и ясно: “Все нормально”. Даже если это не так. Пусть иногда беспокоится, чем игнорирует. Так как будто лучше.       За пеленой размышлений Джаст не заметил, как врезался в толпу зевак. На него даже не обратили внимание, лишь девчонка, стоящая рядом, слегка воскликнула. Испугалась, наверное. Толпа в коридорах – обычное дело. Все куда-то торопятся, идут пообедать или в комнату отдохнуть, взять какие-то вещи. Но обычно толпа движется. Обычно в коридоре гуляет глухой ветер от шагов, он как раз и доносит до Джаста все слухи и сплетни. О нем в том числе. Хороший слух – залог успеха, не пользоваться этим было бы большой ошибкой. Поэтому стоит Джасту только прислушаться, как он слышит противный, манерный, до боли знакомый голос.       Как там говорят? Вспомнишь солнце, вот и лучик? Да. Не обманули. Только в этом случае подходит больше говно. Вспомнишь, вот и оно. Как ожидаемо было увидеть, точнее услышать, ведь из-за столпившегося кругом народа увидеть ненавистного парня все еще затруднительно, любителя мальчиков с миловидным лицом, Жирафа. И да, миловидное лицо – это про Пугода. Точно про него. Ведь почему, если не из-за лица и оценок Жираф над ним, как курица-наседка, кружил. В этом-то был какой-то неоднозначный контекст. Вывод: думать об этих двоих в одно время, особенно так долго, категорически запрещено. Но правила созданы, чтобы их нарушать. И на эту череду совпадений Джаст наткнется еще не раз.       Сейчас же нужно было как-то пройти мимо этой подтасовки так, чтобы не нахвататься проблем. Как же некстати было то, что внезапные разборки начались именно в том направлении, где был кабинет информатики, куда направлялся Джаст. Ему пришлось остановиться, через набежавших зевак не пройти. И следовательно - прислушаться. – Еще раз подойдёшь к нему – мало не покажется. Это лишь малая часть того, что я не могу, – и думать не нужно, чтобы понять, кто настолько пафосно угрожает кому-то. Покажи Джасту кто-нибудь эту фразу, написанную текстом, он бы с легкостью определил того, кто её произнёс. Жираф. Опять он, – хочешь к нему в друзья набиться? Знаем таких, проходили. Помним, чем заканчивается. – только вот к кому он обращается? – Бедный новенький. И месяца не прожил спокойно. Ну это в очередной раз доказывает, что общаться с Джастом опасно.       И осознание, что под кулаком Жирафа может оказаться лицо несговорчивого Алфедова пьянит как дешёвая водка. Слова, сказанные какой-то семиклассницей звонко разбиваются в ушах и Джаст сам не осознает, как уже преодолев толпу, заламывает руки тому, кого не переносил больше всего.