І

Сперва Иван принял это не более чем за совпадение, пускай и занятное, но теперь он явственно видел, что судьба пыталась предостеречь его. У них были похожие имена, у его любимой жены и у ведьмы, которую он поработил себе на беду. Анастасия ― время потрошит середину имени и получается Агния. Глухое и слишком простое, как будто умирающий, не зная, на что истратить остатки сил, твердит одно и то же. Ради спасения собственной души надо было отправить её к Малюте заместо Никиты, раз она так жаждала спасти своего господина, но уж поздно. Он не знал, ни стоило ли вовсе затевать эту игру, ни возможно ли было окончить её теперь. Как прогнать её от себя ― неважно, к Захарьиным или в преисподнюю ― если подступающие холода становятся всё прожорливее, отгрызая понемногу солнца и его рассудка, а сам он надеется, что после Рождества день продолжит умирать, и останется только темнота и бесёнок с личиной праведницы, как в ту первую ночь. Он не проснулся ― лишь открыл глаза, когда стон ветра за окном вновь сжался до всхлипа. На краю кровати вполоборота к нему сидела и плакала женщина. Её белые одежды сияли, сияли её руки, которыми она закрывала лицо, сияла её скорбь, и вся она сияла с ног до головы ― так, верно, затмевал месяц и звёзды Моисей, спустившийся с горы Синай… ― Анастасия, ― позвал её Иван, не знавший, кто ещё, кроме неё, мог дерзнуть воротиться на землю, облачённой в святость, и не согрешить против Христа. ― Анастасия, ― повторил он тише. Она вздрогнула и замерла, и два коротких удара сердца ему было боязно, что она окаменела от его голоса, но вот ладони её опустились, а согнутая пополам горем спина выпрямилась. Оба боровшихся в нём страха ― страх обознаться и страх узнать покойницу ― проиграли, сожжённые радостью, когда он увидел её лицо. Смерть ничуть не переменила её. Точь-в-точь такая же женщина стояла между ним и иконами всякий раз, когда тоска ставила его коленями на холодный церковный пол. Если бы она оправилась тогда и здравствовала, то выглядела бы так же. Хотя нет, слишком юна, но, верно, это слёзы, висевшие на её ресницах, делали её почти ребёнком. Она была такой в первые годы их брака, и такая же хрустальная грусть умывала её, когда она плакала, что родила ему дочь, а не наследника ― как же мучительно и безнадёжно давно это было. ― Настенька, ты вернулась ко мне? ― пусть бы его приковали цепями к изголовью, он бы всё равно разорвал их, лишь бы приблизиться к ней, однако какая-то сила удерживала его от того, чтобы дотронуться хотя бы до края её рукава. ― Любимая моя, что ж ты плачешь? ― Нет, не любишь ты меня, ― с несвойственной ей при жизни суровостью, возразила она. Какое странное приданное дают за гробом, ведь он и не помнил, чтобы на её лице, созданном для улыбок, когда-то отражался такой упрямый гнев. ― Как же, дня, ночи не было, чтобы о тебе не вспоминал… ― выпалил он, но взгляд её не затуманила кротость. Сколько раз бредил встречей с ней, чтобы хоть приснилась, знак подала. Ведь святых угодников об утешении просил, а на деле жену свою единственную молил послать ему покоя ― не живого, так мертвецкого, потому что другим ангелам до него дела не было. И вот ангел сердится на грешника великого, и нет ему прощенья. ― Девки эти… ― стыд перед ней отнимал слова, но он всё же поклялся: ― кожу бы с любой живой содрал, чтобы тебя хоть раз увидеть, голос твой услышать. Почтение к чуду этой ночи, велевшее ему не касаться покойницы, охрипло, и теперь страх перед новой разлукой требовал у него задержать её. Может быть, Анастасия всё равно ускользнёт, как дивная грёза, которую не вспомнишь поутру, но он не вынесет сознания того, что даже не постарался продлить их свидание. ― Кости Машины бы в болоте утопил, Анну сам удавил бы, лишь бы хоть на… ― воздух и мысли кончились, когда его пальцы притронулись к её ладони. Хотя мгновение назад он был готов разбить в кровь голову от отчаяния, трепет перед его открытием унял боль стыда ― её рука была тёплой, пронзительно тёплой в сравнении с колечком, обвивавшем её безымянный палец. ― Не любишь ты меня, ― с ужасом отняла она руку, жадно прижав кулак к груди. ― Любил бы, брата бы моего псам своим опричным не бросил бы. Или ты ко мне спешишь? Ведь нет у тебя друга, кроме него, один Никита о душе твоей чёрной печётся, служит тебе верно, и коль сам сгинешь, сыновьям твоим верно служить будет, а ты его на нелюдей своих променял. Они только власти хотят: ты им власти дать не сможешь, так к врагам твоим побегут. ― Настенька, да ведь он… Сердце будто щипцами кто-то крутит, выворачивает раскаянием, да только сладко ему перед женой робеть. Сколько лет уж не боялся никого, все его боялись, а он, оказывается, тосковал по страху перед чужим презрением. Так, верно, глухой даже по треску пламени, пожирающего дом, тоскует, как он по совести своей тосковал. ― Ты племянников моих и племянниц сиротами оставишь, лишь бы не признать, что ты сгоряча приказ отдать можешь? ― не дождавшись объяснений, в чём виноват Никита, спросила она. Глаза что угли, хмурится, и вроде бы судить его пришла, но сама же от нетерпения и волнения вышивку парчовую на рукаве щиплет. ― Утром его отпустить прикажу. Всё, что велишь, сделаю, ― прошептал он, поражаясь тому, что вовсе дерзнул спорить с ней. Ещё бы архангелу с мечом перечил, окаянный. ― Я знала, что ты образумишься. Спасибо тебе, ― по лицу Анастасии пробежала, как облако по диску луны, тень улыбки, и как бы занятая этой улыбкой, она запнулась, чтобы прибавить нараспев: ― Ванечка мой. ― Да разве есть то, чего я бы не сделал, если бы ты приказала? Завтра бы и… ― Ивану отчаянно хотелось придумать какое-то достойное его обожания сумасбродство, но ничего, что хоть смутно отражало бы его иступлённую преданность воле покойницы, ему на ум не пришло. ― Только ты дурное не посоветовала бы, не сумела бы. Душа моя, солнце моё… Он вновь потянулся к её тревожно сжатым ладоням, но она вдруг подскочила на ноги, будто испуганная его прикосновением. ― Не тронь меня, ты живой, мне твои руки что железо калёное! ― Прости, ― надсадно вымолвил он, вставая вслед за ней, чтобы полумрак не украл у него ни одной её черты, ни одного мига. ― Ты ещё придёшь? Я Никиту отпущу, я встречи с тобой его жизнью не покупаю, но ты придёшь ещё? Горько без тебя, одиннадцать лет уж скоро, как тебя похоронил, а иногда так тоскливо, будто вчера на отпевании стоял… ― Ещё? Мне трудно являться, как на привязи хожу, ― пробормотала она. ― Отпустят ли меня вновь, не знаю. Неужто и его взор для неё что пламя? Если нет, почему потупилась, словно мужа родного смутилась? ― Тогда останься, не уходи. Дай хоть нагляжусь на тебя, ― взмолился он, не зная, куда прятать эту встречу, в какие сокровищницы памяти, чтобы даже взмаха её ресниц не позабыть до конца дней своих. ― Чую, до самой гибели тебя не увижу. Сколько же мне ещё без тебя маяться? Как во сне ― хотя, наверное, это и был лучший, самый искусно сплетённый и разукрашенный сон ― он поднёс руку к её лицу и провёл от щеки к подбородку. Старая, погребённая вместе с ней ласка потрясла его своей странной новизной, новизной опять расцветшего на проталинах первоцвета. Да ― вот так, чуть не от тонкой кожи под глазом к круглой скуле, к родинке, которую видно только если смотреть сбоку, потом вниз, пока пальцы не коснуться убруса, закрывающего её дрогнувшее, словно она силилась проглотить боль, горло. ― Забыл, всё от счастья забыл, ― отняв от её лица ладонь, вздохнул он. ― Для горемыки моего и потерпеть не грех, ― зябко дернула она плечами, как будто её не жаром живых, а холодом мучили. ― Пора мне. Что-то потянуло её к приоткрытому окну, но она вдруг замерла, как бы напуганная тем, что может противиться этому. ― Хоть в смертный час за мной приди, ― если от жизни ждать нового свидания с отрадой своей нечего, то хоть смерть сжалится… ― Если теперь отпустишь, я ещё раз скоро приду. Только ты ложись и не гляди. Тогда, как Никиту отпустишь, а месяц, убывать начнёт, ― сбивчиво перечислила она свои условия, ― приду. Послушный её воле, Иван перед тем, как зажмуриться, всё же распахнул глаза пошире, словно надеясь, что так украсть её облик будет легче. Подлая людская природа ― небеса посылают необычайный дар, а ты уж торгуешься с ними о новом, только счастье сморило сердце, а уж взвыть хочется оттого, как мало оно продлилось. ― Воротись же поскорее, ― прошептал он, закрыв глаза. Иван не пожелал обменять свою слепоту на мрак опочивальни, лишённой единственного источника света. Ему казалось, что покуда он не убедился в том, что Анастасия оставила его, она будет где-то рядом, пусть до его слуха донёсся шум крыльев. Неспроста ведь голубь божья птица, верно, и у ангелов крыла голубиные. Сон долго не шёл ему в ту ночь. Утром он, повинившись перед Никитой, отправил его к семье и велел церковникам устроить молебен. А потом, мучительная полнота не желавшей состариться луны осветила пуговицу, лежавшую у его кровати, и всё стало до какого-то отупения просто. К нему воротилась его постылая власть над всем, даже над чудом, и Иван скорбел не только по не воскресавшей ни на миг жене, но и по своему смирению перед чужим всемогуществом.