ІІ

На рассвете к нему в покои привели знахарку Захарьина. Пунцовый солнечный свет, разрумянив её лицо, не позволил ей выдать своего страха бледностью, но пальцы, мявшие краешек её пояса, предательски тряслись. ― Малюта не обидел тебя? Он в своём ремесле умел, да ничего другого не знает. А ведь я твоего совета попросить хотел, ― издевательски угодливо начал Иван, когда они остались втроём. Царь, ведьма да её коварство, которое она на себя же натравила. ― Постараюсь тебе, государь, подсказать, хотя я ведь знахаркой не так давно стала, мудрости ещё не набралась… ― наглости зато набралась. ― Не скромничай понапрасну, удружи, ― так же ласково попросил он, бредя к ней. ― Скажи-ка, призраки пуговицы с летников теряют? ― Нет, государь. ― А знахарки? Сдаётся, ты давеча у меня забыла одну. Он вложил в ладонь Агнии пуговицу и уже без шутовской елейности сжал её кулак в свой, словно эта пуговица должна была навсегда впечататься, врасти в её пальцы, которые он, верно, легко бы сломал, если бы не помнил о том, как вчера норовил расцеловать каждый. ― Ну что ж, ведьма, понравилось царя обманывать? ― совсем без гнева, спокойно отбросил он её руку, до сих чувствуя, как попеременно мельчают и вздуваются жилы под её кожей. ― Никита Романович ничего не знал, я сама всё придумала, а одежды у боярыни без её ведома взяла. С меня одной и спрос, ― тихо заключила она. Безумная ― ещё когда она отказалась просить прощения у Федьки за то, что не дала ему зарубить нищенку, он понял, что она безумная. Капелька рассудка ссутулила бы ей плечи, вымочила бы слезами щёки, уронила бы на колени, а у ней вместо рассудка гордость, и потому-то страшнее пытки ей унизительная игра. ― Оглохла ты со страху что ли? Я спрашиваю, понравилось ли тебе меня морочить, а о том, что не Никита тебя надоумил, я и сам знаю. Так понравилось? ― ухмыльнулся Иван, уже в третий раз пытаясь поймать Агнию в сети своего издевательского любопытства. ― Нет. Потом ему не раз вспоминался её короткий ответ и то, как она легонько покачала головой, чтобы унять скрёбшуюся по спине дрожь, однако из чего была смастерена её немногословность ― из дерзости или из нежелания сердить государя мольбами о пощаде ― осталось для него загадкой. ― Отчего ж? Покойницы страшишься? Так царица Анастасия тебя и наградить могла бы, ты же за брата её родного заступилась. ― Всё равно нехорошо с покойниками шутить. ― Нехорошо, да придётся тебе ещё пошутить. Ты прошлой ночью вернуться обещала, исполняй. А если нет, то всему ведь есть граница, второй раз тебе лжи не прощу и Захарьину голову твою многомудрую пришлю. Если бы не противный зуд опасения, что у знахарки во второй раз ничего не получится, непременно стоило бы указать ей на то, в какой капкан она угодила, за своим почтением к мертвецам позабыв о почтении к царю. Но возможность позабавиться её ужасом или новым безумством он предпочёл обменять на ясность. Месяц ещё не осунулся, когда его приказ был исполнен. Не ей, ничтожной ведьме, которой он сохранил жизнь лишь потому, что ему пришёлся по нраву её обман, отныне было ставить условия, и уже тем же вечером перед ним вновь предстала его жена. Ненастоящая Анастасия, но в сотни и тысячи раз более его жена, чем та, что теперь звалась царицей. Не то пламя густо расставленных, как в церкви, свечей тянулось к ней, не то огонь чуял колдовство и подчинился ему, но свет льнул к ней, лип к её лицу. Ни одна тень не смела оскорбить её, но ему всё равно чудилось, что этого мало, что что-то мешает ему полностью завладеть её образом, упиться ним. Хотя ничего неземного в их встрече уже не осталось, а его счастье стало рукотворным, на несколько минут он потерял дар речи и только смотрел, как подымаются и опускаются её плечи. Дышит ― живая. ― Что же… ― вздох, вырвавшийся из груди, вновь на миг заставил его онеметь. ― Что же ты не сказала прежде, что так умеешь, я бы тебя озолотил. ― Я в два дня всему научилась, да и видишь, государь, годы свои спрятать не сумела. ― Не сумела, ― отозвался на звук её речей, но не на её слова. Её голос, её! Так пусть хоть проклятьями его слух благословит. ― Да, завсегда проще в того, кто полом, возрастом похож… ― она замолчала, когда он двинулся к ней. Её боль уже не могла сдержать голода его скорби, и он взял её ладони в свои. Потребуй у него кто-то описать, какие были у его жены руки, он бы не вспомнил о том, что на правой руке у неё от иглы чуть загрубели большой и указательный палец, или того, что у неё была ямка у запястья, или узора на её ладонях. Его память ограничилась бы лишь похвалами, дескать, таких тонких и белых рук не будет ни у одной женщине, пусть она родится и через сотню лет, но сейчас, когда он рассматривал руки знахарки в перчатках рук его жены, он узнавал и намозоленные пальцы правой руки, и ямки, и паутину из линий на её ладонях. ― Как это? Что ты сделала? ― просипел он, но только её губы приоткрылись, а взгляд вспорхнул вверх, как им завладел страх, что подробности колдовского искусства погубят всё очарование этой встречи. ― Нет, не отвечай, не хочу знать, как ты пришёптывала над жабьей икрой. У выкинутых вперёд к её рту пальцев замерло её дыхание, а испуг оттянул назад её голову, но потом, словно опомнившись или наоборот впав в забытье, она поцеловала приказавшую ей молчать руку. ― Никакой икры, никаких пришептываний, ― заверила она, обменяв ещё несколько поцелуев на право говорить. ― Тосковала я по вдовцу моему и упросила, чтобы мне разрешили тебе показаться. Анастасия лежит в гробу, её отравили, извели, и до трубного гласа ему не говорить с ней, а сладостными речами его морочит ведьма Захарьина, которая первым своим обманом спасла жизнь хозяину, а теперь пытается спасти свою. Это не Анастасия. Пускай у него за спиной сплетничают, будто он давно помешался, но он ещё в своём уме, чтобы понимать, кто перед ним, и всё же он спрашивает у Анастасии, а не у Агнии: ― Где ты была? ― За тобой как тень хожу. Тебе же шаман казанский говорил. Неужто ты не чувствуешь, что я всегда подле тебя? ― с укором и нежностью переспросила она. ― Без тебя и в рай идти не желаю. Истина потеряла всякий смысл и цену. Одиннадцать лет его мучила, истязала правда, и он усвоил, что гордость за собственную стойкость нисколько не облегчает мук, так зачем ему выпутываться из объятий лжи? Тем паче если у лжи лицо и нрав его жены, а сердцу стало словно тесно в груди, так оно заходилось. Он был жаден до каждого мгновения, в который он мог видеть свою возлюбленную, однако он всё же привлёк её к себе, досадуя, что сам от себя спрятал её глаза. Прощание, когда Анастасия уже окоченевшая и наряженная для вечной жизни в последний раз прижалась к нему своим точно покрытым воском лбом, отделяло от него, как глубокий ров, все те разы, когда он обнимал её ещё живой ― и вот он снова сжимал её стан, а она, хотя и помедлив, нерешительно обняла его в ответ. ― Опять? ― вырвалось у Агнии, когда он объяснил, что прислал ей золотой пояс и зарукавья с жемчугами не для того, чтобы отблагодарить её, а чтобы следующей ночью она походила на Анастасию не только лицом, но и одеждами. Негоже даже поддельной царице только перстеньком убогим свою красоту множить. ― Я тебя не неволю, хочешь, ко мне приходи, хочешь, к Малюте в погреб ступай, расскажешь ему, кто тебе подсказал, как меня обмануть. Ты со знахарем Мстиславского, говорят, дружна? То-то же, ― не дал Иван ей согласиться или возразить, по выражению её глаз прочтя, что угроза выбрана верно.