Х

Он не запомнил своего пути от покоев царевича до опочивальни Агнии, хотя гнев заставил его поплутать. Прежде ему не было надобности разыскивать свою любовницу днём, потому привычка не умерила его возмущения, когда он разглядел убранство её комнаты. Поганские обереги, куклы из трав, меловые знаки на полу ― самое оно для ведьмы. Ведьма ― до боли и сомнения в собственном здравомыслии глупо было позабыть о том, кто она такая, лишь из-за того, что она приходила к нему в женском одеянии, а не в знахарском кафтане, и того, что её шею без креста было так удобно целовать. Не зря именно сегодня, когда его преступление наконец перестало таиться от него, она предстала перед ним в своём истинном обличии, настоящей ― не Анастасией, не хворой девицей, не его красавицей-наложницей, а лукавой колдуньей. Приговор, а за ним и кара. ― Что с тобою? ― спросила Агния, отбросив трухлявый свиток с какой-то нежитью под кривыми строками. ― Ты нездоров? Наглая, безбожная ― её застают читающей про чернокнижников, а она вместо того, чтобы испугаться за себя, дурманит его своей заботой! И он сам научил её не страшиться, сам избаловал своим терпением, а теперь его законная и справедливая злость увязала, как путник в трясине, в немощном покое. И ежели не потребовать того, ради чего он и нёсся к ней стремглав, ежели не осерчать на неё даже против собственной воли, этого ярма ему уже не скинуть. ― Где перстень? Она окаменела, слишком глубоко втянула ртом воздух, словно решив попробовать его слова на вкус, раз слух подводит её. ― Начто он тебе? ― вспомнить, кого променял на бесноватую холопку. ― Ты обещал мне, что покуда святки… ― Надень на мгновение, всего на мгновение, ― перебил её Иван, не дав ей досказать про нерушимость царского слова. ― На одно мгновение. Хоть бы стала змеёй извиваться, попрекать его тем, что он не сдержал клятвы, заламывать руки, кричать, визжать ― хоть что-то, чтобы презирать её было сподручнее, но она лишь повторила своё удивлённо-участливое: ― Что с тобою? Что ж, разве нету у неё права удивляться, если она которую седмицу спит с ним в одной постели, не теша его ни развратом, ни колдовством, если ещё на рассвете он сгребал её в свои объятия? Вот и тянет она к нему истончавшую от колдовства руку, уверенная в том, что одной её ласки довольно, чтобы умертвить его смятение. И если эта вера чумой перекинется на него, пропал великий государь. ― Перстень! ― закричал Иван. ― И не жалобь меня! Коль ты снова всесильной себя возомнила, то на минуту рожу свою бесстыжую ты сумеешь скрыть. ― Я надену, если ты велишь, ― притворно кротко ответила Агния. Какая подлая смиренность, ведь покуда её сил не хватало, чтобы ослушаться его в большем, она дерзила, но вот к ней вернулась жизнь, а за ней, как верные слуги за хозяином, и любопытство с юродивой отвагой, и она принялась дурачить своего государя, прикидываясь в мелочах послушной. ― Надену, ― её пальцы вцепились в ларчик из серебра, где она неволила заговорённое кольцо, ― только вечером. Солнце покойников в Навь гонит, да и с Никитой Романовичем мы условились, что он с дороги сразу ко мне придёт. Не при нём ведь царицей притворяться, не то тебе пред ним стыдно станет, и ты его снова Малюте бросишь. Прикуси ведьма язык до того, как брякнуть о Никите в темнице, он бы ответил ей, дескать, не приехал ещё твой боярин, но его ярость заточили наново, как притупившийся меч. ― Стыдно? Что вы знаете о моём стыде? ― громко, чтобы царевич, а вместе с ним и вся Слобода, все бояре, все церковники, что смели судить его, могли услышать. ― Кто ты, чтобы наперёд меня знать? Он дёрнул её за плечо, притянув к себе, словно злость застилала ему глаза, и ему не удавалось разобрать, кто перед ним, с двух шагов. Агния сильно исхудала с того дня, когда он расспрашивал её о призраках и пуговицах ― сколько же проклятий сыплется на те злосчастные нитки, что не удержав пуговицы, привязали её к царю! ― лицо осунулось, но полудетским чертам по-прежнему не подходило лукавство. И всё же, как бы ни тешила его вера в её простодушность, он знал ― она что-то замышляла. Она ещё не привыкла к званию царёвой любовницы, она ещё дичилась его, ещё дивилась роскоши его покоев и тому, что кровать бывает шире двух лавок, но она уже стала что-то замышлять. Если даже размозжить ей голову, то и тогда ему не откроется, что за мысли в ней бродили, и тогда он не научится отличать, когда эта бесовка честна, а когда лукавит. ― Не проси смилостивиться, сама над собой смилостивься и не прекословь мне. Она отступила назад к самой стене ― оттуда было сподручнее дерзить, однако через мгновение в её руках уже блестело то самое кольцо с продетой в него нитью. Её губы дрожали от невысказанной мольбы или проклятья, но она молчала. Страх ей велел? Хитрость? И то, и другое разом? ― Сгодятся мои лохмы и кафтан для царицы? ― всё же не сдержалась Агния перед тем, как исчезнуть, уступив место Анастасии. Печальная и укоряющая улыбка той, кого обманули и заставили ворожить раньше установленного срока, и той, кого позабыли и предали ― одна на двоих. Она поманила его к себе, будто чуть сжав что-то в ладони. Быть может, ведьма над ним потешалась и вновь колдовала в обличии его юницы, потому что ему показалось, будто у него сжалось сердце в груди. Как давно он не видел её. Прошло всего ничего в сравнении с одиннадцатью годами разлуки, которая должна была разрешиться лишь его гибелью, но когда Анастасия ушла из его снов и молитв, презрев за измену, то он потерял её уже окончательно, навек. ― Прости меня, прости… ― прошептал он, не смея подойти к ней. ― За что? ― опять его к себе зовёт и улыбается уже ласково, хотя горло точно от подступающего плача дрожит. ― Прости! ― рухнув на колени, взмолился он. ― Без тебя жизни нет, тебя забуду, совсем зверем сделаюсь, даже ты мне греха моего не отпустишь. Святая, святая, святую ему Небеса в жёны послали, хоть немного беззаконие его унять, памятью о ней себя от греха беречь. Никто, ни на небе, ни на земле с ней сравниться не может, это разум у него затмился… Он в исступлении, словно осуждённый на казнь к распятию, припал к её рукам, чувствуя на них соль собственных слёз, покуда она не отняла у него сперва одну руку, чтобы в умилении прижать её к груди, а потом и другую, чтобы положить ему на плечо. Она прощает, она благословляет его? Чтобы заглянуть в её лицо и самому убедиться в том, ему не хватало мужества. Её рука потяжелела, она наклонилась к нему ― слух его уже был полон мягкого голоса, но она вдруг страшно засипела и упала к нему. Она хватала ртом воздух и не могла сделать ни единого вдоха, как будто комната была до самого потолка залита водой, а в её глазах стыло изумление, не ужас или мука ― они достались ему. Как воскресшая, а значит, и бессмертная может давиться смертью? Как рай мог загореться пламенем преисподней? Ему почудилось, что она попросила помочь ей, хотя едва ли у неё бы получилось вымолвить хоть одно слово. Чем помочь? Как помочь? Она снова умирает и на сей раз умирает на его глазах, умирает навсегда, а он, почти всемогущий, не в силах ей помочь. Расстёгивай ей кафтан самый ничтожный холоп вместо великого царя, она бы задыхалась точно так же. Его беспомощность затуманила ей взор, она уж не видела его, не верила, что её спасут, будто, кроме удушья, которое она пыталась поймать такими же незрячими пальцами, никого рядом не было. Не найдя ничего, что могло бы душить её, или испугавшись, что о ней позабыли, она впилась ногтями в его ладонь, потянула её вверх к перерезавшему ей шею шнуру. Злосчастная нить лопнула, перстень ударился об пол. Он прижал к себе ещё Анастасию, а в объятиях его оказалась уже Агния, но подмена ускользнула от него. Как не вспомнишь о зудящем укусе комара, когда рядом гноится рана, так и он не вспомнил о том, что ему должно перемениться, что оглушавшему его страху должно умолкнуть, когда смерть ещё кружила вокруг вырванной у неё добычи. Нет, нечем сегодня костлявой поживится ― вот и не хрипит уж, дышит тихо… ― Свет мой, голубка моя, ты слышишь меня? ― повторял он те же слова, что минуту назад говорил не ей, но не чувствуя, что они до сих предназначались другой. Вняв его мольбам, она открыла глаза, губы её шевельнулись, словно готовые согласится с ним ― обошлось, живая, скоро оправится! ― но первое же слово, которого он не разобрал, обернулось кровью. И до того слабое тело совсем обмякло, будто у неё вмиг не стало костей, а кожа побелела так, будто она выплюнула всю кровь, что должна была хоть немного нарумянить ей лицо. Мёртвая? Только что кутала обиду в насмешку, спрашивая достоин ли её кафтан царицы, а теперь лежит тихая и смирная, даже вздохом не возразит ― так с изменниками, с врагами, с чужими бывает, а не с возлюбленными. Дух лукавый терзает его за грехи и видения страшные посылает… Или демон, что толкнул его на вероломство, мучил его, не позволяя отличить ― всё же ухает у неё сердце под клетью из рёбер или ему лишь мерещится? Жива? Мертва? Сбежала-таки от душегуба к Господу или в Навь ― во что она там верит? Или здесь она ещё? Не было ни мгновения, когда отчаяние бы взяло верх над надеждой, или надежда наконец победила отчаяние. И как кожа слезает, если попеременно обливать казнимого то кипятком, то ледяной водой, так и разум его гибнул, метаясь между живой Агнией и мёртвой. Покуда он отлучался от её постели ― когда он уложил её? ― она воскресала и умирала дюжину раз. Он оставил её живой ― она умерла, когда он отпер дверь, и ожила, когда он поймал случившегося на пути юнца и велел ему привести лекаря, и снова умерла, стоило ему воротиться, и опять ожила для лекаря. Не мог ведь лекарь хлопотать над мёртвой? Ему объяснили, что она жива, но тотчас обрезали его радости крылья трусливым бормотанием, мол, совсем красавица плоха. Единственным, на что сподобились придворные лекари, было стереть кровь с её подбородка, испуганно квохча о редчайшем яде. Отправили, спортили, яд, яд ― пожалуй, царская глупость тоже яд, и один из самых смертоносных к тому же. Некому пожаловать свою вину, не отделаться ему отныне лишь недовольством, что его милость вновь укоротила кому-то жизнь, сам будет её смертью маяться. Это он вытесал из её круглых черт личину покойницы, он укрыл её походившую на аксамит кожу воском, он сомкнул её светлые очи, чтобы она никогда их уже не открыла. Наглядись же впрок, душегуб, пусть волосы на голове рвать хочется да взвыть, сиди смирно, не то после крепко пожалеешь, что не насмотрелся на неё хоть на такую, не наслушался её дыхания, голоса ведь её уже не услышишь! ― Что ты вертишься вокруг неё осой? ― окликнул он лекаря, верно, уже размышлявшего, чем бы ему отравиться, чтобы спастись от пыток, а не как спасти Агнию. ― Приведи знахаря, коль от тебя самого толка нет! Покуда разыскали колдуна, стало смеркаться. Потянуло холодом ― Иван точно заранее озяб за всю ту темноту, что ему отныне полагалось мёрзнуть одному без сна в напитавшейся могильной стужей постели. Одеревеневший ум не подсказал ему, что только юродивый со смертью силёнками осмелится меряться, и он схватил ледяную ладонь Агнии, чтобы холод, растекавшийся по её жилам, наполнил и его сердце. Никуда ты от лиходея своего не упорхнёшь, не покинешь годами от горя умирать ― слишком ты добрая. Ведь не покинешь? Не покинешь? ― На кого меня оставляешь? Он склонился над ней, надеясь, что она нахмурится, услышав его голос, но ничего в ней не переменилось. Так же над гробом её завтра склоняться будет. Ему вспомнились слова царевича о том, что Агнии предрекают скорую гибель, а сам он долгой жизни батюшкиной отраде желает. Господи, за что покарал народ православный царём скудоумным? Мудрец, не только не понял, но ещё и осерчал на правду. Только к краю могилы её подведя, понял, что по ней тосковать будет ― что ж язык себе не отрубил, чтобы поверить, что без него говорить нельзя, что ж глаза себе не выколол, чтобы уразуметь, что без них бела света не видать? ― Спаси её, озолочу! ― жалки были его богатства перед смертью, однако как не попытаться вдохновить наконец явившегося знахаря щедростью? ― Ни в чём не откажу! Что угодно сделай, всё, что можешь, хоть убей кого, но спаси её. Над ней вырисовывали какими-то деревяшками колдовские руны, пришёптывали, даже пели, вливали в неё зелье, клали ей на лоб какие-то камни с выцарапанными знаками, обкуривали её травами, но ничего не помогало. Она лежала всё такая же бледная и неподвижная, будто смерть уже накинула на неё свой прозрачный саван, и каждый, кто притрагивался к нему так же бледнел и обмирал. Всё одно и то же: никто прежде и не слыхивал о подобном, никто не ведал, как её спасти, и никто не желал погибать за своё невежество. ― И ты ей не сумеешь помочь? ― без надежды спросил Иван Улу-Актара, пропустившего вперёд себя всех царских лекарей и монастырских знахарей. ― Не знаю, государь. Знаю, кольцо унести от Агния хорошо, ― рассудил тот, указав на серебряный ларец. ― Я у себя пока спрятать, ты позволяешь? ― Не прячь, порчу с сними и утопи в реке или в землю закопай, ― бестолковый приказ, в самую пору для лиходея, который убивается по загубленной ним же. Что теперь себя от соблазна, а её от недуга беречь, ежели к утру некого в этот проклятый перстень, как в цепи, заковывать будет? Ещё бы казнь на площади шмату золота устроил, будто кольцо само ей на шею прыгнуло да кровь из горла выдавило. Но авось, если чары развеять, то и Агния хоть маяться напоследок не будет, а смерть обиду свою забудет. Видно, у небесного божка, которого чтят шаманы, тоже есть свои юродивые, потому как Улу-Актар единственный сказал, что если бы ей было суждено умереть, она бы умерла сразу, хотя другие боялись обещать хоть что-то. И правильно: вся Слобода шепчется, будто у государя по вине наложницы разум помутился, но они ещё не догадываются, каков он будет, обезумев. Всем святым угодникам и ей денно и нощно молиться станут, чтобы защитили их от его гнева, чтобы не почудилось ему, словно холопы над его грехом и горем забавляются… Снова взвыла вьюга ― покорная или глумливая, она стучалась в окна, клянясь разбудить его охочую до непогоды любовницу. Ему представилось, как лежавшая Агния приникает к окну, чтобы полюбоваться метелью, как радость озаряет её лицо ― это было так похоже на правду, так живо. Так должно было быть. Так и было бы, не послушай он беса, подстрекавшего его доказать свою преданность покойнице, которой она была не нужна или даже тяготила на том свете. Мысль об Анастасии и кощунственных попытках вернуть её, отозвалась в нём кипучим стыдом, и все его воспоминания о жене отныне были отравлены раскаянием. Что бы сказала его юница об этих еженощных лицедействах, о том, что он загубил ей во славу эту девочку и себя вместе с ней? Немногим бы её речи отличались от робкой журьбы царевича, да только сыновья почтительность уже бы не смягчила её укора. Он проклинал свою скорбь по Анастасии, избравшую себе в наследницы его стыд за страдания безвинной, пускай не доведи неистовая тоска любовь к жене до богохульства, он бы не полюбил и Агнию. Или полюбил бы? Ежели прав царевич, и то промысел был Божий, ежели ему на роду написано было в ней утешение найти? Красный угол пустовал, не перед кем было бросаться на колени, некому было умилиться его разбитому об каменный пол лбу. Он хотел было кликнуть кого-то, чтобы принесли икону, но страх оставить её хоть на миг, задушил этот приказ ещё в его горле ― пришлось просить Господа простить пренебрежение к Его дару без образов. Молитва то разгоралась, то затухала, как пламя на ветру, покуда не рассыпалась пеплом, оставив лишь тоскливое ожидание. Ожидание смерти, ведь ему казалось, что она так мучительно медленно отходит лишь в назидание ему? Ожидание чуда, ведь самыми лютыми пытками добиваются правды, а он, истерзанный её недугом уже признался, что полюбил её ― так что же она не очнётся? За дверью разрыдалась Анна ― Иван не велел никого впускать, хотя никто не дерзнул ни оскорбить его горе и недуг Агнии, ни утешить его. Всхлип за всхлипом, причитания ― притаившийся в дальнем углу Улу-Актар бесшумно прокрался к двери, чтобы посоветовать царице не сердить мужа. Знамо дело, государь всегда был горазд усмирять своё горе жестокостью. ― А что ж Никите Романовичу сказать, он уж приехал? ― снова всхлипнула вдалеке Анна, вот только её рыдания разбудили в нём не гнев, а зависть. Ему хотелось плакать, но он не мог, слёзы не остужали его скорби, словно покуда ним и Агнией владело одно и то же оцепенение, ещё была надежда, что она оживёт, но стоит ему заплакать по ней, как плачут по мёртвым, и она оставит его навсегда. Прилетят стервятники и растащат её по кускам, даже на могилу не сходить… Он вперил взгляд в тёмное окно, свято, как всякий безумец, убеждённый в том, что её жизнь утащат туда, в выбеленный снегом мрак. ― Никита? Сон подстерёг его? Из его усталости и надежды сплёлся её голос? То его руку била дрожь или её? Он повернулся к ней, она сощурилась, ослеплённая до того скрытыми за его спиной свечами, опять сомкнула очи, но она была жива, не только не мертва ― она была жива! ― Солнце моё! Сжалился Господь, ― просипел он, медленно крестясь. ― Ты прости меня, прости… Ему уже позабылось, что он так же лобзал ей руки сегодня, умоляя отпустить ему другую вину, что каждое «прости» уже тонуло в поцелуе. ― А Еленушку привезли? Братец добрый, но ей без матери худо, ― пробормотала Агния, как бы не замечая неистовства его раскаяния. ― Какой же Никита тебе братец? ― неужто шутит? Недоумение расцвело на её лице страданием, будто его возражения вонзились ей в кожу звериными клыками. ― Братец… Митенька, ― простонала она, догадавшись, как звали её брата, коле он всё же не Никита, ― мне за ним приглядывать наказывали, а его убили. У неё не было сил даже на вскрик, но голова заметалась по подушке ― уйди треклятое виденье, само не пойдёшь, так я от тебя отверчусь. ― Успокойся, ― что мямлить, хоть притвориться нужно, что к ему самому страх змеёй сердце не обвивает. ― Успокойся. Он обхватил её лицо ладонями. Она остановилась, и на одно ничтожное мгновение её глаза зажглись пониманием ― что со мною? что я говорю? ― но тут же её взор устремился мимо него и вверх. ― А почему образов нет? Лоб, рука, указывавшая на стену за его спиной, шея, плечо ― где ж этот жар притаился, что её с ума сводил? Всюду еле тёплая, отчего же бредит? ― Кто они? ― вместо икон найдя в другом углу Анну и Улу-Актара, спросила Агния. ― Вели им уйти. ― Не узнаёт! Меня не узнаёт! ― ужаснулась заместо мужа Анна. Впервые чуть ли не со дня их венчания он назвал жену Аннушкой в надежде, что воспитанница хозяина быстрее отопрёт её память, чем царица, но не помогло. Улу-Актара Агния тоже не признала и пить из его рук наотрез отказалась. Оставалось лишь прогнать их обоих прочь ― проку от них? Проку от него самого? Что он может против безумия, которое уже не сорвать вместе с кольцом? ― Выпей, ― страх велел ему отнять склянку от её губ, таким похожим на кровь было бурое зелье, что оставил Улу-Актар. ― Агния, выпей. Сон не оплёл её своей сетью ― больно уж хмурилась для спящей, однако её слух будто задремал. Сколько он ни звал её, она даже не вздохнула глубже, дескать, не надоедай, не мешай мне. ― Агния, душа моя. Агния. Агния, ― все ласковые слова упорхнули, словно кто-то ему подсказал, что её можно дозваться лишь по имени. ― Агния. В ответ ни звука. В вязкой, как трясина, тишине гибнет даже треск свечи. Не оглох ли он сам вместе с Агнией? Вместе с Агнией ли? ― Анастасия. ― Как ты мне обрыднул со своей Анастасией, ― тихо прошипела она сквозь зубы. Всё-таки Агния. ― Ты не бойся, я перстень в болоте утопить приказал, ― он поцеловал её в обожжённый вытекшей из глаза слезой висок. ― Мы теперь с тобой по-другому заживём. Не смевшая пока что выжить из его сердца тоску жалость к Агнии требовала у него что-то сказать, сделать, но ничего нельзя было. Не обнимешь ― ей точно и на перинах лежать пытка, не девица, а цветик растоптанный. Не развлечёшь её речами, что юнцу, а не мужу в сединах пристало шептать ― каждое ей слово в тягость. Но молчать, истуканом сидеть ― решит, будто он бессонницу подле неё коротает, женское племя ведь только ласке верит. Да и у него самого душа ныла ― прежде его Агния морочила, Анастасией прикидываясь, не морочат ли его и теперь, только уж с другой личиной? ― Выпей, выпей, пташечка, ― тишина ощетинилась на его голос и плеск зелья в склянке. Её губы перемазались красным, переброшенная через его плечо рука сжалась, глаза широко распахнулись. ― Что это? Что это? ― и убить она себя не просила, так голося. ― Ты видишь? Тьма к нам льнёт. Что ей надобно? Что ей от меня надобно? Мне страшно, ― правда страшно, откуда силы так в него вжаться, как не от страха? ― Одни мы тут, ― Боже Вседержитель, Боже Праведный, сделай так, чтобы то правдой было, сделай так, Ты всё можешь, в последний раз над рабом своим грешным смилостивься… не дай её душе, как войску разбитому, плутать да от чужачки отбиваться, не казни её за прихоть чужую. Пусть покойница в рай вернётся, а живая с ним останется. ― Ты тоже мрак видишь? ― вдруг почти весело воскликнула она, подняв к нему взор. ― Тебе тоже страшно?