IX

Напрасно Агния старалась его рассердить. Раба, она не имела власти над своей жизнью и желала иметь власть хотя бы над своей смертью, чтобы однажды его ярость освободила её от его милости. Пускай она выучила, что для царя позорно сносить обиды, ей осталось невдомёк, что ещё позорнее для правителя быть послушным чужим прихотям. Разозлиться, наказать её означало поддаться ей, потому Иван прощал ей любую выходку. Она ворожила, будучи царицей — он лишь напомнил ей, что при жизни она не умела беседовать с птицами; она стянула перстень, хотя ей было не велено показываться настоящей — он снова надел кольцо ей на палец; она сказала, что ненавидит его любимую жену — он бросил ей в ответ, что его это печалит не больше, чем покойную Анастасию; она докучала ему расспросами о проклятье — он отмахивался, дескать, не по Сеньке шапка. Устав выторговывать себе казнь дерзостью, она вдруг сделалась с ним до изнеможения ласковой. Откуда в ведьме только могла взяться эта елейность? Не превращается вода в вино без воли Божьей, не превращается бодливая коза в кроткого агнца. А я, как кроткий агнец, ведомый на заклание, и не знал, что они составляют замыслы против меня. Но ведь государю негоже свои замыслы скрывать, она сама его своим убийцей называла, так что ж с убийцей милуется? Когда в её глазах мелькала справедливая злоба, а уста кривило лукавство, Иван силился рассудить, сильнее всё же было облегчение, ведь он не терзает отважившуюся полюбить его девицу, или всё же разочарование, что она лишь притворяется такой преданной. Чего он желал от неё? Какой приказ, хоть бы и невыполнимый, сумасбродный ей отдать? Не жалить его совесть своей добротой? Обожать его всей своей тёмной, разорванной на две половины душой? Не посягать на память Анастасии? Заставить позабыть её наконец — совсем, навсегда, чтобы прошедшее счастье больше не мучило его? Ночи стали бесконечными, и из-за того, чуть только солнце убиралось с неба, ему чудилось, что пора уж идти к ней: хоть проверить, при памяти ли ещё она. Обыкновенно он заставал её полулежавшей на кровати, словно для того, чтобы встретить его лёжа, ей не хватало дерзости, а для того, чтобы встретить его с поклоном ей не хватало сил. Впрочем, когда в один из вечеров разбушевалась метель, заставившая мрак посветлеть, она ненадолго подошла к окну, чтобы тотчас воротиться обратно в постель и тяжело вздохнуть: — Красота. И правда красота, точно прорись светлая из перетолчённого жемчуга у каждой её заострившейся черты, точно вся она укутана таким же захворавшим, бледным светом от поднявшейся вьюги. Знает, что персты у неё как из сахара, а рука махонькая, гладкая, и ему протягивает — дескать, посмотри, царь-батюшка. Моя ладонь в твоей что пташка в лапах коршуна. — Что ты будешь делать, когда я умру? — почти весело спросила она. Так бы любопытствовать, как в Слободе будут справлять Рождество. — Что ж мне об этом думать, если ты мне в дочери годишься? Я тебя и не чаю пережить, — не могу, не желаю… — Помнится, ты, государь, мне одну мудрость поведал про козу, с которой надобно шерсть состригать и доить, пусть она и подохнет, — её рука выскользнула из его и некстати ласково опустилась ему на плечо, а голос стал тише и ближе. — А ты, выходит, хочешь с козы шкуру снять, а потом каждый день её доить, будто она без кожи будет себе пастись. Что ж ответить? Признать её правоту и велеть замолчать? Сказать, что не про её ум такие рассуждения, хотя ему было по нраву, что у него почти не было никакой власти над этой одержимой? Она была свободна от его власти и рядом с ней был свободен и он. — Тебе ещё горше будет, когда я умру, чем когда царицу отравили, — с пугающей теплотой пообещала она, погладив его шею. — Ты и её во второй раз лишишься, и меня, а спросить-то с кого? Казни любого за то, что он якобы меня ядом извёл, как твоих жён, но погубил-то меня ты. Это будет только твоя вина. Мне осталось последняя от жизни радость — представлять, как ты убиваешься надо мной. Как ты не можешь уснуть, потому что тебе всё мало, тянешься ко мне в темноте, а я уже холодная. Ласки, от которых ты теперь млеешь, будут тебя ножом резать, и скольких бы ты ни испортил, твоя тоска будет только крепнуть. Ты будешь изумляться, почему ты до сих пор жив, если у тебя, будто и сердце не бьётся. Он обернулся, устав слушать её проклятья вперемешку с нежностью, но вместо безумия, вместо злорадства, увидел только грусть. Почему же её собственное предсказание огорчает, если ей кажется, что он заслужил себе кару? — Если в тебе нет милосердия ко мне, так хоть над собой смилостивься. Я тебе мстить сама бы не стала, да ты меня принуждаешь. Неправда, она обернётся злым духом после смерти, даже в рай не пойдёт, лишь бы над ним измываться, его мучениями свои уврачевать. И её голова на его плече неправда, и худые руки, оплётшие его, неправда. — Зачем ты мне врёшь? — зачем он сам сомневался в том, что каждое её слово ложь? Зачем травил себе душу надеждой? — Я не вру. Так совсем ума лишусь, если ещё и со своим лицом притворяться буду, хотя, может быть, это ей тебя жаль, а не мне. Я уж не разбираю. Поцелуй — один, другой, сотый. Сама к нему льнёт, сама его жаждет, сама его к себе тянет, словно её тоска со вчерашней ночи состарилась на целые годы. Ему всегда претила лишняя прыть в девках — ублюдок бесстыдства и корысти — но теперь он сам запылал её голодом, пускай её тело чудилось до стыдного лёгким на его коленях и до стыдного тонким в его объятьях. — Прекрати, — отпрянул он от неё, рассерженный и распалённый её настойчивостью. — Ты на ладан дышишь, как с тобой… — Как с ней, — подсказала Агния. Кощунственный совет, однако он и с женой бывал грубее, чем с ней. Да и как иначе, когда каждый её вздох обрывался хрипом, когда в каждом её прикосновении была не лень, не нега, а слабость. Уж не для того ли она поманила его к себе, не для того ли обвивалась вокруг него плющом, чтобы он вспоминал день за днём и ночь за ночью, как доверчиво она глядела на него снизу вверх, чтобы ему не было спасения от её беззвучного шёпота: заблудшая душа верила в него как в Господа Бога, а он не пощадил её... Могла ли её лилейность быть плоть от плоти от её мечты хоть после смерти отомстить? Вот уж найдена причина сокрушаться о своём привычному к подозрению уме — дурак бы не всматривался, не приглядывался, не пытался бы супротив её сласти идти. Но улыбнулась бы она так счастливо, разобрав в стоне своё имя, будь её слова ложью? Но если она не набивает себе цену перед смертью, то зачем? Могильная сырость брезгует её кожей лишь после его ласк? Смерть боится блуда? Или ей, дурнеющей и тощающей с каждым часом, хочется покормить свою непомерную гордость доказательствами, что она ещё хороша собой? Нет, не хороша, давно уж её прелесть иссушило колдовство, только если бы с ним вместо этого заморенного бесёнка была первая из красавиц в царстве, он бы даже не запомнил, ушла та довольной или в слезах. Таким и похвастать можно, только ей некому, разве только самой тешиться мыслью, что царь с ней миловался, будто её из стекла да каменьев драгоценных мастерили. Впрочем, ей ведь не впервой. Не впервой… Агния уже давно спала, а он всё изумлялся тому, сколько же раз до сегодняшнего вечера она была ему не наложницей, а возлюбленной. Какие прятались мысли под чужой личиной и покорностью ещё осенью? Удивляло её то, каким кротким он становился с ней, стоило ей обменять свою красоту на чужую? Или ей смешно было, что тот, кому принадлежала каждая пядь земли, по которой она ступала когда-либо, всё, что она когда-либо видела, чуть не на коленях перед ней ползал? Приятней всего ему была догадка, что её с первой же ночи точила зависть, поначалу не открывшая ей своего имени, однако что ворошить былое? Хоть бы она и презирала его прежде за слабость, за юродивое благоговение перед ложью, за жажду обманываться — теперь её жалость доставалась сперва ему, а себе она оставляла лишь объедки. Теперь она не покинет его по своей воле. Так что ж гадать о том, что уже прошло, и о том, что едва бы пришлось ему по нраву? Не вспоминать же, любуясь богато расшитым аксамитом, безобразного червя, что сплёл нить? Не вспоминать же, что он грозил ведьме Никиты смертью, ежели ему и вообразить было боязно, что Бог или дьявол приберёт Агнию к себе… А стоило бы, стоило бы призадуматься, потому что долго так надрывно, как она, не дышат. Резвость, которую столько месяцев давили ради сходства с царицей, предала её с обиды, такой слабой и медлительной она стала. Зелья уж не помогали ей, и не будь она такой упрямой, недуг бы почти не отпускал её с постели, но сил на то, чтобы проклясть своего палача у неё хватило. Ему правда было горько смотреть, как чахнет его вострушка, горше, чем когда умирала Анастасия. Тогда молодость и надежда берегли его от отчаяния, нынче же ему было известно, чем всё кончится, и ему казалось, будто кто-то елозит ножом по старой ране, медленно рассекает затянувшийся шрам. Пожалуй, сам он себя, грешный, и резал, а заодно и наложницу свою мордовал. И за что? За то, что с безвинного голову снять не дала, за преданность хозяину, какой ни в песнях, ни в сказках не сыскать? Вот бы ему хоть один из тех, кто глотку рвёт, что умереть за царя-батюшку рад, так ему предан был. Агнии посчастливилось совсем расхвораться в Филиппов пост, хотя, пожалуй, повезло больше Ивану — в пост и в великий праздник его милосердие к любовнице можно было оправдать набожностью, пускай начни она кашлять кровью в ночь, когда знахари славят одного из своих божков, было бы то же. Она приняла новость о своём помиловании с благодарностью, но без удивления, словно ей удалось заранее предсказать по звёздам или по нему самому, что её пощадят. Что ж, сокрушаясь о своей честности, которая предназначалась Анастасии, но досталась Агнии, вновь тайной за семью печатями для неё не стать. Если она твёрдо знала, что его жестокости не хватит на безразличие к её мучениям, то эта слепая вера даже отогревала ему сердце, как самая искусная лесть. Ты добр, ты скорбишь о жене, но тебе незачем меня мучить. Ты добр, я выпила всю твою злобу, и она стекает кровью с моих губ. Ты добр, просто как гусли лишь тренькают, пока не поймёшь, как звучит каждая струна, так и ты яришься, покуда другой не выучит, как на тебе играть... и Боже Святый, колдовство ли то было, заранее славшая ему в дар слезливость старость или простая привычка к этой бесноватой, но он был счастлив пожалеть её. Он дорожил этой жалостью, как драгоценностью, как единственным пробившимся в тёмное подземелье солнечным лучом. Одно омрачало его радость — разлука с Анастасией, которая на деле никогда к нему не возвращалась. Какой высокий рай не разделял бы их взаправду, он привык видеть её, слышать её, когда заблагорассудиться. Но видеть здоровой, такой, какой он хотел её помнить, какой она была за завесой его тоски, а не уже повенчанной со смертью. Нет, лучше она будет незримо горда его добротой к несчастной холопке, чем будет снова таять на его глазах. Ах, если бы ему только и подле чуть порумянившей Агнии было бы так же тоскливо, если бы лёгкость, с которой он переносил разлуку со своей любимой юницей рядом со знахаркой её брата, не терзала его совесть — он бы чувствовал себя почти праведником. О сближении с его прежними любимцами речи не шло — Иван не мог простить им единодушной ненависти к его ни капли не жадной и не честолюбивой любовнице — однако сыновей он больше не сторонился. Теперь, когда Агния не крала по его же приказу лицо Анастасии, они уже не могли узнать страшной правды и справедливо упрекнуть отца в поругании памяти их покойной матушки. Впрочем, выученный до последнего сомневаться, он опасался, как бы Анна, которой, похоже, было с самого начала всё известно, не проболталась пасынкам — больно уж царица с царевичами дружна стала, а в юности тайны слишком тяготят. Сумел бы даже его старший сын долго скрывать своё негодование? Пожалуй, он для такого был слишком простодушен, и всё-таки, стоило царевичу чуть смутиться, как он смущался всякий раз, когда отец заставал его за рисованием, как Иван снова задумался, а не раскрыла ли Анна его тайну. — Это будет Иоанн Предтеча, — тихо произнёс царевич, решив, что острые глаза остановились на влажной от краски иконе не просто так. — Говорят, он для всех скорбных умом и больных заступник, — и для царя православного заступник, что по собственному же хотению умом помутился. — Анна Алексеевна говорила, будто Агния жалуется, что ей мерещится всякое, по ночам сны дурные снятся. Позволишь ей подарить? — Дари, коле не жаль. Чего ж не позволить? — удивился Иван, впрочем, довольный послушностью сына. Хотя кого его Ваня слушать станет, осиротев? Нехорошо правителю таким смирным быть. Ай, что на мальца напраслину возводить? Радоваться нужно, что хоть сын родной и жена супротив его любовницы не ополчились. Довольно и того, что и его опричники, и земские бояре с невиданным прежде единодушием желали ей смерти, но с них спросить легче, чем с царевича и царицы. — Спасибо, батюшка. Хотя и не знаю, примет ли от меня Агния подарок, — задумался царевич, робко глянув на пока безликого Предтечу. — Всё-таки язычнице… — От царевича и язычница икону примет да благодарить будет столько, что ты слушать устанешь, — тем паче, а вдруг и правда чудо свершится? Идолы поганские только силу чтят, а святые и на немощных взор свой обращают. — Не хочу твою лекарку неволить, — распугал его надежды, точно стайку птиц, ответ царевича. — Агнию-то? Она мне наложница, а не лекарка, — поправил Иван сына, верно, взявшегося доказать, что не такой уж он безъязыкий и перечить всё-таки умеет. — Не серчай, государь, — потупился царевич, — Агния мне жизнь на охоте спасла, не хочу её таким срамным именем… — Ты, Ваня, мне не проповедуй. У всех, кто до тебя, за это брался, судьбинушка печальная вышла, — посуровел Иван. Ишь — спасительницу свою срамным именем величать и неволить не хочет! Знамо дело, не такой ведь людоед как отец! Только и смелости батюшкиной нет, потому вместо брани поучения исподтишка. Что ж в первый раз сын про отцовские грехи узнал, в первый раз про то, что он не с венчанной женой ночи коротает, услыхал? Нет же, впервые холопам его верным не по вкусу царёва зазноба пришлась, и то, что сын не отважился бы пожурить его за блуд, не окрепни его голос сотней других согласных с ним голосов, сердило Ивана пуще всего. — Я ещё не помираю, чтобы со мной лекарки ночевали и следили, не пора ли попа кликнуть, и хоть дюжину раз Агния тебе жизнь спасла, она всё равно моя наложница, — гремела его злость об каменные стены. — Тебя Господь равнодушием к бабской красоте наградил, а меня обнёс, и корить меня за то не смей. — Батюшка, я тебя корить и не дерзнул бы. Прости, ежели тебя обидел ненароком, — он опустился подле отца на колени, но во взгляде не нашлось мольбы. — Молва идёт, будто Агния тебя приворожила и скоро жизнью своей поплатится за своё колдовство, но я пустомелям не верю. По мне, пусть подле тебя всегда будет. Хоть её вины в том нет, а Анна Алексеевна тебе отрадой не стала, и если ты Агнию полюбил… — Полюбил? — эхом отозвался Иван и, будто испугавшись того, каким звонким и шумным оказалось это слово, просипел: — Тебе кто такую глупость нашептал? — Никто. Агния уже так долго у тебя в милости, а прежде… прежде я и имени запомнить не поспевал, как у тебя уж новая девица. Ты завсегда спешишь к ней, ни на одном пиру не засиделся до утра. Это ль не любовь? — тихо спросил царевич, будто оробевший от своей храбрости. — Я молодость её люблю, а что там под её красой, мне безразлично, лишь бы против меня не замышляла. Ты грешное с праведным не путай, — жену родную, единственную с девкой для утех не путай. Не к ней, к Анастасии он спешит, её от себя прогнать не в силах. — Но ведь лучше так, чтобы ты только её любил, чем по девице в неделю губил, — пробормотал царевич, полагавший, что он понимает всё, хотя на деле его догадки кружили над его же собственной выдумкой. И как же трудно было спорить, когда мальчишке оставалось невдомёк, о чём их спор, но молча согласиться с ним… Нет, нельзя просто отмахнуться, отступить и позволить сыну нянькаться со сказкой про влюбившегося в ведьму царя, потому что это было слишком похоже на правду тем же страшным сходством, которым была похожа на его жену Агния — заставляющим обмирать, сводящим с ума настолько, что уже и живой Предтеча не возвратит веру в собственный рассудок. — Я мать твою любил, — выпалил он точно внезапно вспомнившийся заговор, якобы помогающий от любой беды, — а Агнию бы давно Никите вернул, только лень новую любовницу искать. Мне и жёны после твоей матушки потеха. А ты заладил, сплетни чужие повторяешь. — Не повторяю, батюшка. Неужто я сам заметить не могу, как ты глядишь на неё ласково? — когда ж такое было, чтобы ещё и при сыне? — О её здоровье и справляться надобности нет, ты мрачнее тучи, если ей недужится, — много чести про девку безродную ещё днём вспоминать. Раб с господином тужит, а не господин с рабом! — А как ты имя её произносишь, — хватит. Хватит… Возражения словно оледенели на языке, и он не сумел ничего ответить, удушенный и ослеплённый, как огнём, прозрением. Узнай он, что в забвении загрыз отрока-алтарника во время службы, его совесть не возроптала так против него, не осатанел бы его стыд. — На что матушке, чтобы ты по ней всю жизнь горевал? Ей бы отрадно было, коле б ты счастлив был. Иван глядел на умилённое и умоляющее умиляться вместе с ним лицо сына — лицо её сына — и пытался приладить это выражение к образу его матери. Не получилось. Анастасия умела так улыбаться, но не Агния. Как так вышло, что стараясь воскресить жену к жизни, он подменил её другой, а поклоняясь тени, позабыл прообраз? Как она перехитрила его, если её обман давным-давно служил ему? — Агния тебе не жена, но как небо выше земли, так пути Господа выше наших путей. Что ж тебе стыдится промысла Божьего, если ты её полюбил? Как молитва помогает совладать с нечистой силой, так и имя его юницы должно было помочь совладать с наветами царевича, однако какое у него осталось право обращать к Анастасии, просить её защиты, когда он столько ночей провёл не с её призраком, не с подделкой, ненадолго принявшей другой облик, чтобы не протянуть ноги раньше времени, а с лживой ведьмой? Ведь не Анастасию он приголубит сегодня, не из-за Анастасии лекаря стращать будет, не с Анастасией о хлопотах всех своих забудет… — Господь тебе её в утешение… — Молчи! — прокричал Иван, едва не затоптав царевича, вскакивая на ноги. — Не гневи Бога, дьявольские козни и людскую прихоть с Его промыслом не путай! Кощунник, кощунник! В меня ты такой кощунник!